Текст книги "Путешествие в Армению"
Автор книги: Мицос Александропулос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Лучшим из лучших певцов-ашугов был Арутюн Саядян. Став в юности ашугом, он принял псевдоним Саят-Нова. Его ставят в один ряд с великими арабскими и персидскими лириками. Стихи Саят-Новы – это грустные, любовные песни. Он жил довольно долго – 83 года (1712–1795), принимал участие в праздниках, поэтических состязаниях и всегда выходил победителем. Его не мог превзойти никто.
Он сочинял песни на армянском, грузинском, азербайджанском языках, и на Кавказе все считают его своим национальным поэтом.
Юным пригласил его к своему двору грузинский царь Ираклий II и сделал главным певцом. Но Саят-Нова влюбился в царскую дочь или в какую-то другую принцессу и удалился в армянский монастырь. Благоволивший к нему царь сделал его епископом, что не мешало поэту при желании скидывать рясу и, надев старое светское платье, идти куда-нибудь петь. Так поступил он, будучи уже стариком, когда узнал, что появился молодой певец, готовый превзойти его в славе. На состязании Саят-Нова победил его и до самой смерти сохранял титул первого певца. Саят-Нова был убит персами при захвате и полном разорении Тбилиси войсками шаха Ага Махмеда в 1795 г. У армянской церкви, где погиб поэт, поставлен памятник, на котором высечены его стихи:
Не всем мой ключ гремучий пить: особый вкус ручьев моих!
Не всем мои писанья чтить: особый смысл у слов моих!
Не верь: меня легко свалить! Гранита твердь основ моих![48]
Исследователи творчества Саят-Новы единогласно утверждают, что он неповторим в своих стихах, которые были одновременно и песнями; богатыми красками с бесчисленными оттенками умел он живописать несчастную любовь, душевные страдания, находя все новые комбинации поэтических чувств, чтобы выразить и рассеять свои собственные любовные муки. Описания его экзотичны; он использует имена, слова, краски других стран. Его четверостишия – маленькие коврики, где с восточной фантазией вышиты картины, радующие глаз красотой, а слух – удивительной музыкальностью.
Язык хорошего ашуга сродни языку соловья. Когда ему приходит охота петь, для него перестают существовать султаны, палачи, судьи, законы, запреты. Он свободно творит, никого не боится, ни в ком не нуждается, готов всех спасти от любого зла и даже воскресить мертвых. Только Саят-Нову, когда его настигла беда, никакой соловей в мире уже не мог спасти.
Он говорит о тайнах своего искусства:
Художники со всей вселенной пускай сберутся вкруг меня, Индийский резчик пусть рассмотрит узоры, тонкость оценя. Любуйтесь яхонтом, рубином, игрой их тайного огня.
Заворожат вас шелк, и бархат, и златоткань, к себе маня. Искусно убрана, с уменьем – не сыщешь худа – кладь моя[49].
При переводе пропадает самое главное – волшебная музыка его песен. При некотором воображении можно лишь представить, сколько драгоценных даров везут со всех концов света караваны его стихов.
Творчество Саят-Новы имело важное значение для искусства обработки стиха, развития и обогащения языка. Это вершина старой армянской поэзии.
Ованес Туманян
Ованес Туманян – один из самых замечательных поэтов нового времени. Он жил в конце XIX и начале XX века. Я не видел в Армении ни одного человека, который не знал бы Туманяна. Даже малообразованные люди знают не только его имя, но и какой это был человек, что писал и даже многое из написанного им. И если не сумеют прочитать наизусть стихи Туманяна, то расскажут какую-нибудь его сказку и непременно вспомнят рассказ «Гикор», историю бедного крестьянского мальчика, которого отец привез из деревни в город, чтобы отдать в услужение к торговцу. Обычная история деревенской бедноты всего мира. Если даже прочтешь множество подобных рассказов, познакомишься в жизни с другими, более трагическими судьбами, по-своему интересными, и если нет ни малейшей охоты читать такой рассказ или вообще не нравится тебе подобная литература, стоит взять в руки «Гикора» Туманяна даже в плохом переводе и не оторвешься, пока не закроешь последнюю страницу, хотя заранее догадываешься о всех перипетиях этой армянской драмы.
Потом, почувствовав твой интерес к Армении двух первых десятилетий двадцатого века или времен первой мировой войны, тебе скажут: «Прочти статьи Туманяна».
В литературе важно уметь сохранять равновесие между индивидуальным слогом и народным языком, и в этом отношении Туманян может служить образцом. В наши дни, разумеется, армянский литературный язык уже не язык Туманяна – иначе пишут поэты и прозаики, иначе говорит народ. У Егише Чаренца есть хорошие стихи:
Ширятся душевные границы
и не выразят, чем дышит век,
ни Теряна звонкие цевницы,
ни пергаментный Нарек.
Даже сельский говор Туманяна
нас не может в эти дни увлечь,
но отыщем поздно или рано
самую насыщенную речь[50].
Туманян сделал, по-видимому, то, что делают большие писатели: собрал и соединил живые элементы своего творчества и народного языка, разрешив таким образом назревшую проблему эпохи и заставив других смотреть уже не назад, а вперед.
В Армении со стороны духовенства неоднократно предпринимались попытки продлить жизнь мертвому языку и монополизировать письменный. Язык поэзии, о которой шла речь в предыдущей главе, уже устарел для современного читателя, но в то время, когда она создавалась, это был живой язык, обновленный, шагнувший далеко вперед от законсервированного в церковных текстах грабара. Новая поэзия продолжала идти по тому же пути. Большую роль сыграла тут специфика армянской истории, накопившаяся национальная боль и эстетическая привлекательность, приверженность традиции, не прерывавшейся и при интенсивном общении с прогрессивными культурными течениями других народов.
За Туманяном следует целая плеяда прекрасных поэтов и хороших прозаиков, особенно создателей исторического романа. Армения – страна поэтов. И почти все они оказались вдали от родины.
Константинополь, Тбилиси и Венеция были важнейшими культурными центрами армянской эмиграции.
В начале XVI в. (1512 г.) в Венеции армяне напечатали свою первую книгу. Дальнейшая история армянского книгопечатания связана с Константинополем и Амстердамом, затем с Индией (Мадрас, Калькутта; в Калькутте вышла первая армянская газета), с Персией (Исфахан), с самой Арменией (Эчмиадзин – в начале XVIII в.), опять с Венецией, где Мхитар из Севастии основал армянскую католическую конгрегацию (XVIII в.), важный культурный центр, существующий и поныне. Из «мхитаристов», создавших затем конгрегацию в Вене, вышли первые поэты нового времени, например Гевонд Алишан (также замечательный историк, археолог, географ) и его ученик Пешикташлян. В Тбилиси вокруг школы, открытой католикосом Нерсесом – Семинария Нерсесяна – в начале XIX в., образовался другой большой культурный очаг. В этой школе учились наиболее выдающиеся ученые, писатели и художники Восточной Армении. В это время в Константинополе, где жило тогда около двухсот тысяч армян, также было несколько разных школ. Значительное культурное движение развилось в Москве. Богатый промышленник-армянин Лазарев основал здесь известный Институт восточных языков.
В конце XVIII в. Екатерина II переселила армян из Крыма на юг России, и они основали там город Новая Нахичевань, ставший культурным центром армян. В те же годы крымские греки перебрались в соседний Мариуполь. Сходные судьбы. Особенно в годы турецкого владычества в Армении и Греции можно найти много схожих исторических эпизодов и человеческих судеб. Оба народа стараются выжить и сохранить свое национальное сознание, обрести свободу. Какого-нибудь армянского поэта легко сопоставить с Ригасом Ферейосом[51] и отыскать стихи, созвучные тем, что писал Соломос[52] о чужих дверях, с трудом открывающихся, когда в них стучат, ища помощи. В ту эпоху в Армении были свои Сули, Мани[53], свои неприступные области, свои клефты[54] и Дзавелисы[55], как, например, в XVIII в. легендарный Давид-Бек, основавший свободное княжество в горах Сюника.
Петрос Дурян был гениальным юношей. Он умер в 1872 году в Константинополе, не дожив до 22 лет.
Помимо исторических драм – он был актером в Армянском театре, – после него остались лирические стихи; его считают одним из лучших армянских лириков, сожалея о столь коротком жизненном пути (он умер от туберкулеза). Одна поэма так и называется: «Жалобы» – «Гангат», своеобразное «Я обвиняю», обращенное к Богу. Природа, любовь, юность. Бог играет всем этим, и мир есть не что иное, как его злая насмешка.
Армянская поэзия в те годы ярко расцвела как в Западной Армении, так и в Восточной, в России. Пламенным певцом свободы слыл Рафаэл Патканян, а позже Ованес Иоан-нисян, который, дожив до советского времени, стал основателем новой, революционной поэзии. Западные армяне, жившие в Стамбуле, под непосредственным влиянием европейских школ внесли особый вклад в обновление современной поэзии. Но это не означает, что они были далеки от национально-патриотической темы. Почти все они, и среди них блестящие поэты, стали позже жертвами геноцида.
Эпической и лирической силой, насколько можно судить по переводу, отличаются стихи жившего в Стамбуле Даниэла Варужана, особенно цикл «Языческие песни». Он пишет то о древней, то о малоазиатской Армении, где была его деревня. Воспевает первозданные стихи и эпохи, когда люди еще не имели дела с тем, что губит их, с церковью и прочим, отдаляющим их от природы и оказывающим пагубное воздействие. Читая стихи Варужана, вспоминаешь эпико-лирическую страстность, вдохновенность и поэтичность Сикелианоса[56]. Поэзия Варужана была, очевидно, идеологической и лирической кульминацией трагедии, которую переживали тогда армяне в Стамбуле и других местах, – гонений и резни, пролога катастрофы 1915 года, когда погиб и сам поэт. Такие же песни сочинял Сиаманто, тоже жертва геноцида. В одной из его поэм говорится: «В реках крови в те страшные дни все мои мысли, все мечты стали навеки безумными».
Страстно призывает к расплате за все жестокости Рубен Севак. Он противопоставляет мощь духа христианской проповеди послушания в мире волков. К маршу близка его поэма «Колокола» (1909 г.), гимн непокоренной силе, призыв к церковным колоколам подать сигнал к восстанию, невзирая на мертвого бога разоруженного армянского христианства. На ту же тему написаны им прекрасные элегические стихи, посвященные старому отцу, который был, по-видимому, священником. Лицо реальное или символическое, это честный, непреклонный проповедник. И теперь поэт несет его на своих плечах как тяжелое наследие прошлого. Он хочет похоронить отца, но знает, что все равно не избавится от минувшего и при наступлении нового дня будет по-прежнему нести роковую ношу своих предков. Севак тоже стал жертвой геноцида.
Под влиянием ницшеанства и проникнутой им европейской литературы армяне-интеллигенты в Стамбуле постоянно разрабатывали эту тему. Мне довелось прочитать очень хорошую драму Левона Шанта «Старые Боги», написанную в 1909 году. Сюжет взят из древней эпохи и связан с горами Восточной Армении, озером Севан. Столкновение христианской идеологии с древним язычеством. Первая разоружает человека, делает его неспособным к сопротивлению и борьбе, в то время как древние люди умели бороться и добывать своими руками все необходимое. В уста своих героев драматург вкладывает повторяющиеся фразы, звучащие примерно так же, как стихи Севака в его поэме «Колокола»: «Если страх тебя обуял, ниц пади с крестом. Правду ищешь – поднимайся, но уже с мечом».
В 1908 году в Стамбуле умер 22-летний Мисак Мецаренц, один из самых лирических поэтов Армении, юный певец, переживший столь короткую молодость, жаждущий познать прекрасные мгновения жизни. «С какою страстью» – так назвал он лучшую свою песню. «Со страстью к лугам красно-белым пчела собирает нектар с цветов мака-красавца… со страстью, дрожа на пухе своего ложа, невеста-щеглиха ждет своего щегла…»
После Туманяна величайшим открытием для меня явился Ваан Терьян. Замечательный поэт. Мне попалась книга, где были собраны все его стихи. Когда Наапет увидел у меня в руках этот синий том, он опять проворчал что-то о переводах.
– Правильное ли представление складывается у меня о ваших поэтах по переводам, которые я читаю? – спросил я.
– Пожалуй, правильное.
– Прекрасно.
– Но переводы далеко не все передают.
– Они и не могут все передать.
– Процентов тридцать пропадает.
– Ну и что из того?
Я напомнил ему о последнем прекрасном письме Горького к Леониду Андрееву. Наапет и сам хороший прозаик; человек с философским складом ума и армянским юмором, он прекрасно знает историю литературы, и возникший спор мы тут же разрешили. Я согласился с ним и прибавил, что правильно поступают теперь французы. Они передают в прозе как можно ближе к оригиналу то, что возможно передать, остальное возлагают на читателя, современного восприимчивого и образованного читателя – кто еще читает в наши дни стихи? – который, вероятно, способен прочитать подлинник и проникнуться его атмосферой. Он сам становится сопричастным литературному процессу, как переводчик, действующий на свой страх и риск.
О Ваане Терьяне говорит Егише Чаренц в своем стихотворении о языке. Речь там идет о благозвучной зурне и богатстве ее звуков. Один из видов этого инструмента называют у нас «бульбуль» – армяно-персидское слово, «блбул» означающее «соловей». Оно вошло в армянскую поэзию, в старинные песни-диалоги Соловья и Розы, о которых говорилось выше. А затем слово «блбул» было заменено словом «ядон». В легенде рассказывается, что птица Ядон прилетела из чужих стран и принесла оттуда прекрасные песни. Розу они покорили, и Блбул отступил. Исследователи находят в средневековой армянской поэзии ряд западных и восточных влияний и в этой легенде видят влияние западных, то есть греческих, источников. Ведь Ядон происходит от греческого «аидон», соловей.
Стихи Терьяна – прелестные музыкальные пьески. Это чувствуешь сразу, когда слышишь название поэтических сборников, изданных им за свою короткую жизнь (он прожил всего тридцать пять лет): «Грезы сумерек», «Ночи воспоминаний», «Золотые сказки», «Возвращения», «Терновые венки», «Страна Наири». Он был образованным человеком, специалистом по кавказским языкам, сыном священника-философа. То, что читал и о чем мечтал сам поэт, переплетается в его стихах и составляет их ткань. Как в картинах Шагала постоянно встречается что-то, напоминающее его родную Белоруссию, – кусочек сказки, крыша, кошка, петух, улица, ветка дерева, – так и в поэзии Терьяна ощущается вкус родной земли, дома, армянских гор. Словно шепот цветов, мечта о лучшей жизни. Поэтическая школа Терьяна – эстетика символизма. Музыкальный звук – ядро его поэтической философии. Глубинный голос предметов, выражающих свою идею не с помощью того, что видят и говорят, а с помощью того, на что намекает их внутренний голос, заставляет воспринимать все скорее как душевное состояние, интуицию и предчувствие. С такими художественными проблемами связан его вклад в армянскую поэзию, в новые смысловые и эмоциональные границы слова. У него совсем особый поэтический мир, не похожий на мир предшествующей армянской поэзии.
С новыми идеями поэтической выразительности Терьян сочетал свои национальные и общественные чаяния. Он был полон мечтой о новой родине и хотел видеть Армению свободной и от султанов, и от царей. Он мечтал о новых общественных нравах и устоях социализма. И от слов перешел к делу. Еще до Великого Октября он примкнул к российским социал-демократам, к большевикам, был соратником Ленина, членом ВЦИК. В 1920 году, будучи уже тяжело больным, направился по поручению партии в Среднюю Азию. Умер он в Оренбурге, где ныне имеется музей В. Терьяна. Ученый, поэт-символист, коммунист, мечтатель. При всем том он ни на минуту не забывал о древних, как «тысячелетняя мечта», горестях Армении; постоянный мотив его творчества – высокие горы и бессмертные, как горы, пастухи; что бы ни происходило в мире, они каждый вечер будут зажигать костры и созывать своих товарищей на другой склон; это воины, стоящие в карауле.
«Прочтите статьи Туманяна…» Туманян, который был лет на двадцать старше Терьяна и умер через три года после него, жил в одну из самых бурных эпох в истории своей родины. Туманян был арестован царскими властями и в 1910 году посажен в московскую тюрьму. Потом первая мировая война, геноцид, Октябрьская революция…
В стихах и прозе Туманяна – невозмутимость, мудрое спокойствие. У него богатейший поэтический дар. Точно рядом стоят мешки, полные золотых монет, и стоит ему протянуть руку, как он наберет целую пригоршню и подарит тебе. Такое впечатление оставляет его благодатное поэтическое слово, читаешь ли короткие лирические стихи, длинные баллады, большие эпические и философские поэмы или рассказы и легенды. Он оставил большое литературное наследие и принимал активное участие в борьбе своих соотечественников за освобождение Армении.
С необычной ясностью и большой политической мудростью пишет Туманян в своих статьях о сложнейших армянских проблемах. У него редкая способность правильно ориентироваться в клубке идей и политических тезисов, несколькими словами передавать их истинную сущность. Даже когда он взволнован каким-нибудь чрезвычайным событием, историческим моментом, который может пагубно отразиться на судьбе народа, слог его остается скупым, спокойным, но в то же время вдохновенным и увлекательным. Его односельчане вспоминают: когда турки в 1918 году вторглись в армянские земли и дошли до горных теснин Лори, где было родное село поэта, сам он, верхом на белом коне, в первых рядах боролся за союз разных горных народов. Он обращался к ним:
«Поднимайтесь, как наши густые леса, стойте несгибаемые, как наши горы, возьмите ружья и палите, как палят молнии в скалах у нашей деревни. Пусть увидят наши враги, пусть увидит весь мир, что они могут пройти через Эрзерум и Карс, но не могут пройти через горные теснины Лори. Я жду вас».
Так писал он в мае 1918 года. В те дни под деревушкой Сардарапат армяне дали победный бой захватчикам, отстаивая жизнь, открывая новую страницу своей истории.
Часть III. ХЛЕБ
Ереван
Рискну сказать: история народа – это непрерывная цепь всего, что имеет серьезное значение и благодаря чему вспоминают прошлое. История литературы – это история истории. Еще глубже уходит голос народа, сохраненный в его песнях. Но история, литература, песни живут и не умирают, поскольку каждый день, худо-бедно, есть хлеб, хлеб наш насущный.
Мы поехали смотреть могилу Маштоца и древнюю крепость. Машину вел симпатичный молодой ереванский художник. В горной деревушке он выехал не на ту дорогу и, когда разворачивался, не удержал машину. Цепляясь за асфальт задними колесами, она повисла над обрывом. Мы чуть не разбились.
Я подумал: а что видишь и слышишь перед концом в подобной ситуации? Там, в армянской деревне, я увидел прекрасную картину: толпа ребятишек поднимала тучу красной пыли на крутой дороге.
Мы с трудом выбрались из машины. Счастливо отделались. Подбежал молодой парень и помог откатить машину. А потом сказал:
– Теперь пойдемте ко мне, поедим хлеба.
Ему очень хотелось, чтобы приглашение его было принято. Он так упрашивал нас, словно сам проголодался и просил у нас хлеба. Ничего другого не предлагал, только хлеб. И как прекрасно это прозвучало! Иной раз слышишь: «Зайдем ко мне, попьем чаю». А чая и не увидишь на столе, уставленном шеренгой бутылок и разными закусками. Он же говорил о хлебе, который месила и пекла его жена.
Но мы не пошли. За все время путешествия это было самое большое мое огорчение.
Близкий друг Наапета, Вахэ, в Ереване, у входа в гостиницу «Армения» как-то сказал мне, что несколько лет назад он ждал здесь, когда к нему из своего номера спустится Вильям Сароян, впервые приехавший тогда в Армению.
Выйдя на улицу, Сароян остановился, посмотрел по сторонам.
– Кто они? – спросил он у Вахэ, указывая на проходивших людей.
– Армяне.
– Все?
– Да.
– А вон те?
– Тоже армяне.
– А те, что возле театра?
И они были армяне, и те, что стояли вокруг фонтана, – все, все, кто шел по большой центральной улице.
Сароян перекрестился.
– Просто невероятно! Столько армян собралось вместе…
Сароян умер в 1981 году. Тогда Вардгес Петросян, секретарь Союза армянских писателей, ездил в Соединенные Штаты Америки, где вскрывали завещание Сарояна. В нем оказалось одно условие: чтобы часть его праха похоронили в Армении. В последние годы он несколько раз приезжал к себе на родину, изъездил ее вдоль и поперек. Может быть, он сам выбрал место для захоронения. Во всяком случае, могила его в Ереване. Однажды, когда мы проезжали по центру столицы, указывая на парк, Вахэ сказал: «Там…» «Там» Сароян навеки останется с Арменией.
В тот день, когда мы собирались ехать в Сардарапат, нам представилась возможность осмотреть как следует столицу Армении. Некоторые ее жители – первое поколение ереванцев, те, у кого отцы были убиты, скажем, в Сардарапате или погибли где-нибудь в турецкой Армении, а дети, попав сюда, начали свою жизнь вместе с жизнью этого города. Поэтому они теперь как старые музейные смотрители с ключами на поясе. Их просишь о чем-то, и они снимают с пояса нужный ключ.
Несмотря на свою древность, Ереван – новый город. На холмах Арин-Берд и Кармир-Блур перед последней войной и после нее при раскопках обнаружили развалины древней крепости и жилища ассиро-вавилонской эпохи, когда процветало и простиралось до этих земель древнее царство Урарту. «Было место пустынное, и я сотворил здесь великие дела», – говорится в надписи, найденной на вершине Арин-Берда. Она позволила установить время возникновения Еревана, 782 год до нашей эры. Но с тех пор и до 1920 года история протекала здесь так же, как воды реки Раздан, которая, вытекая из озера Севан, смешивается с водами Аракса и затем Каспийского моря. Сохранилось несколько древних церквей и мостов. До сих пор здесь стоит много маленьких купеческих домиков прошлого века. Судя по ним, торговля не слишком процветала. Ереван – дитя современной Армении, о чем свидетельствует его архитектурный паспорт.
Это город со своим лицом, которое сразу не разглядишь. Сближение приходит поздней, когда свыкаешься с общими признаками больших городов: асфальтированными улицами, бетонными коробками огромных зданий, особенно если оказался там летом и солнце палит, словно и оно из раскаленного цемента. Но когда ходишь по Еревану, бетонные громады постепенно размыкаются, отступают, а где-то, слава тебе господи, пропадают. И становится легче дышать, когда глаз останавливается на зеленом овраге с пятью домиками здесь, тремя там, – старыми низенькими домиками, оставшимися от деревень, сбегавших когда-то вниз по оврагу. А потом, если остановишься и замрешь, увидишь ежа, пробирающегося по асфальтовому коридору, и опять перед тобой незнакомая, но легко угадываемая армянская природа: каменистая скала, несколько старых деревьев – оттесняют цемент. Кое-где небольшие рощицы. Радует вид горных склонов, хотя это монолитный камень, как на наших прекрасных Турковунья. И хочется крикнуть: «Оставьте все как есть, не стройте больше ни жилых домов, ни больниц, ни школ! Сохраните овраги, ущелья и склоны, пусть живут и дышат, не прячьте их за строениями!» Ведь понимаешь, что и здесь дошли до опасной черты: в Ереване обилие домов, населения – более миллиона, треть всей Армении, и я видел, как по субботам и воскресеньям ереванцы едут за город, на природу.
Я говорил о массе цемента. Это не совсем так. У армян в изобилии строительный камень: гранит, черный камень и главным образом туф, мягкий, легко поддающийся обработке. Возьмешь в руки кусочек туфа, а он еще теплый, от него исходит дух, как от свежего хлеба. Из туфа в основном и построен Ереван. Розовый, серый, черный, он сверкает на солнце и придает городу своеобразный колорит. Ереван впечатляет своими красками. У армянских камней богатая цветовая гамма, особенно красивая на фоне деревьев и травы при меняющемся освещении дня и ночи. В камне особая выразительность, как и в резких звуках армянской речи.
В Ереване есть красивые здания, их стоит посмотреть. Город, к счастью, попал в руки талантливых людей, которые, увидев, что их соотечественники собираются строить свой дом, съехались и стали работать, чтобы создать город, страну, государство. Они привезли сюда и свои святыни. Строили дома, сажали деревья, создавали памятники. В ереванских названиях, как и всюду в Армении, господствует слово «нор» – «новый»: Нор-Себастья, Нор-Зейтун, Нор-Бутанья, Норагюх и так далее. Так же у нас: Неес-Иониес, Неес-Смирнес, Неа-Гераклия. И многие из тех, кто в двадцатые-тридцатые годы планировал, строил, созидал, остались в городе памятниками в бронзе и камне. А есть и такие, кто не жил в Ереване, но и сюда дошла их слава и искусство, которые помогли ереванцам наладить жизнь. Перед войной привезли из Парижа в Ереван прах великого армянского композитора Комитаса. Ему поставили памятник и создали парк-пантеон, носящий его имя. Этот гениальный человек дал хлеб духовный своей родине.
Перед оперным театром – памятник композитору и дирижеру А. Спендиарову, неподалеку – поэту О. Туманяну.
В больших городах мира есть памятники, сооруженные как бы по одному шаблону к какому-нибудь юбилею. И хотя их стоит много, будь то даже огромные всадники, они никого не увековечивают и теряются в тучах пыли, шуме, напряженном автомобильном движении, не живут в человеческой памяти, не преображают окружающего пейзажа. Проходишь мимо и не замечаешь их. Еще издали что-то говорит тебе об их незначительности. Я не имею в виду лиц, которых не уважаешь, лиц, недостойных увековечения. Их-то как раз замечаешь. Но и в чужих странах, чьей истории не знаешь, подлинное искусство впечатляет, завораживает. А если в огромном массивном памятнике нет величия и вдохновения, то он напоминает декорацию, оперетту… Монументальное искусство носит иногда, я бы сказал, опереточный характер.
Памятники Еревана, все, что я видел, величественны и монументальны. В них своя атмосфера, благородство, мужество, яркая индивидуальность. И хотя их много, перед каждым останавливаешься, каждый говорит тебе о чем-то, будь то задумчивый поэт, древний или современный военачальник, ученый или коммунар. А ведь если подумать, у армянской скульптуры нет больших традиций, ее затмило декоративное искусство, тонкая обработка деталей.
Восхищает и выбор места для памятника, который обычно прекрасно сочетается с окружающим пейзажем и воспринимается как его выразительная деталь. Так создаются любовь и уважение к этим гранитам, бронзам, крепнет национальная гордость. Поэтому армянин берет своего друга за руку и ведет показывать памятники, если не все, то хотя бы некоторые.
В Ереване прекрасно помнят имя архитектора Таманяна. Счастье для города иметь такого Первого мастера, счастье выпало и Таманяну – ведь ему поручили построить столицу своей родины. Иначе кто бы теперь знал, что жил прекрасный армянский архитектор, который построил какой-то особняк в Москве и Царском Селе, а в тридцать пять лет стал академиком в Петрограде и вице-президентом Российской академии художеств. Когда слышишь рассказы о нем, понимаешь, что этот человек не щадил сил для работы. В 1923 году его пригласили из Ирана в Армению. Он начал с электростанции, подобно тому как хороший гончар делает прежде всего печь и круг. И в первом произведении Таманяна современные достижения науки сочетаются с национальным вкусом, умением армян строить и украшать. Его рукой был вычерчен общий план Еревана, он сам воздвиг первые правительственные здания, обсерваторию, публичную библиотеку, оперный театр с филармонией. Большой красивый театр получил премию в 1936 году в Париже и в 1940 году – в Москве. Возле театра Таманяну поставлен памятник. Его изобразили за работой, над чертежной доской, и, несмотря на некоторую театральность, радует, что камни эти обрели в городе жизнь.
Ереванцы не жалеют, не экономят места. Щедро предоставляют его улицам, площадям, паркам, тем, кому принадлежит все, – здешним жителям. Проходя по улицам Еревана, мы убеждаемся, что он – лучший памятник прекрасному Первому мастеру, который предварительно все учел, все рассчитал и, кроме того, позаботился, чтобы людям удобно было жить в городе, чтобы у них создавалось ощущение свободы в пространстве, чтобы они легко дышали.
Но в такую эпоху, как наша, что может предугадать ученый, ведь даже писатели-фантасты не видят подчас далекой перспективы. В Ереване ощутимы два ритма: один – спокойная протяженность линий, повторяющих очертания окружающих гор и плавные переходы ландшафта; и другой – стремление увязать ныне происходящее с прошлым – ритм, предпочитающий циркуль линейке. Таманян проектировал город на 150–200 тысяч человек. А теперь в Ереване живет более миллиона людей. Такой быстрый прирост населения произошел после войны. Памятник архитектору стоит в середине большого круга, который представляет собой городской центр. Первый мастер повернулся лицом туда, где жил и строил, а за его спиной – масса послевоенных домов. Он словно говорит: дальше – ни шагу, а там, позади, пусть делают, что хотят.
При сравнении с греческими городами – для армян это слабое утешение – видно, что Ереван не очень пострадал от современной урбанизации, хотя пространственные решения и цветной камень много потеряли от ударов прямых линий, простых многоэтажных зданий, в изобилии выросших в последние, торопливые годы. Мой друг Вани (тот, с которым мы охотились на кабана верхом на джипе) сказал нам после охоты, когда в пастушьем загоне мы ели свежий ма-цун и домашний хлеб с сыром, что туда, то есть в Ереван, он ехать не собирается, предпочитает проводить в горах зиму и лето; особенно хорошо в горах зимой, когда снег на несколько месяцев заносит дороги и сюда добираются лишь храбрецы, которые, попав в нижнее селение, садятся в железную корзину, и два брата, Вани и Вали, по одному поднимают их на тросе в свою обитель.
Арагац
Арагац – самая величественная гора, стоящая напротив Арарата, в сердце Армении. Высота его более четырех тысяч метров, хотя со стороны он кажется ниже. Постепенно набирая высоту с одной стороны и плавно спускаясь – с другой, он образует гигантский купол, похожий на небесный свод. Как и все вокруг, он вулканического происхождения. Те, кто поднимались на него, знают, сколь обманчивое впечатление производит он со стороны на туристов. Если взобраться на гору, увидишь четыре большие вершины, обрамляющие древний кратер, занесенный снегом. Кое-где сохранились остатки ледников эпохи мамонтов и волосатых носорогов.
