Текст книги "Путешествие в Армению"

Автор книги: Мицос Александропулос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

В тонко обработанной каменной плите отразились талант и темперамент армянина, его трудолюбие, способность не потеряться в сложных переплетениях искусств. Здесь ощущаешь упорную борьбу с твердым камнем, на котором армянам выпало жить, победу над ним. Плита эта – история и география, особая, характерная поступь на каменистой земле и в суровой истории. О многом важном повествуют эти каменные книги, исторические памятники Армении под лучами солнца, дождями, красиво освещенным небом. Камни эти говорят так же, как наши две белые колонны с каннелюрами на фоне синего неба.

Древняя большая история живет в этой маленькой стране, которая смотрит не только назад; она трудится, идет вперед, неся с собой бесценный груз, который не может доверить никому другому. Армянин знает, что и красивый хачкар, и изумительную церковь VII в., и редкий пергамент, и другие памятники национальной культуры никто не сбережет так, как он сам. Армянину не дано право забывать о своих древностях. И мы видим, как новые течения жизни пробуждают здесь старые образы. Достойны восхищения современные армяне: художник, скульптор, поэт, прозаик, строитель, гражданин, вносящие свою лепту в национальную историю, которым удается сохранить самобытность, не отстать от других и сберечь ценности прошлого.

Традиции древних мастеров, конечно, живы в сознании современных творцов. Два посещения Ереванского музея современного искусства еще раз убедили меня в этом. Но еще раньше мне представилась другая возможность прийти к тому же выводу.

Однажды я решил подняться на голую гору, очаровавшую меня своими красками. Вначале я шел по лесистой лощине («Счастье, что волки тебя не съели», – сказал мне потом Наапет) и, как и предполагал, не видел вокруг ни поразивших меня ярких красок, ни красивых горных пород. Выйдя из леса, я попал в густую высокую траву, которая чуть ли не с головой скрывала меня и мешала передвигаться. У меня давний опыт хождения по горам. Я чувствую их. Но здесь, наверху, понял, что легко могу заблудиться. Потеряться, как в море. Кругом трава и небо. Пройдешь немного и уже не понимаешь, как попал сюда, откуда явился.

Я вышел из дому в полдень, а теперь уже смеркалось. Я не стал спускаться обратно в лощину, которая теперь казалась еще темней и круче, а пошел по хребту.

Лес наконец начал редеть, и вскоре я очутился в широкой расселине, которая, поднимаясь от реки и переваливая через гору, вела на другой склон. Впереди виднелись какие-то железобетонные столбы с натянутыми на них толстыми проводами, идущими вдоль дороги, и накренившаяся на один бок, словно сброшенная сверху, бетонная будка с окошечком, куда входили провода. Когда я собрался перейти дорогу, мне вдруг послышался чей-то голос. У подножия одинокого дерева лежал, положив голову на автомобильную покрышку, старик. Все это показалось мне несколько странным: бетонная будка, покрышка, провода… В нескольких метрах от дерева из красной пластмассовой трубы выбегала струйка воды и, описав небольшую дугу, падала на лужайку. А потом, журча, бежала по канавке.

Со стариком мы славно побеседовали. Узнал, как его зовут, сколько ему лет, что он делает на горе. Необыкновенно симпатичный дед, ему больше восьмидесяти пяти. Это мы установили, загибая на каждый десяток по одному пальцу – так считали во времена Гайка Наапета^[11], древнего сеятеля, внука Ноя. Деревня старика за горой, а здесь он стережет воду, «бассейн», как он выразился. За покосившейся бетонной будкой – резервуар. Воду в него доставляют издалека по трубам и здесь распределяют между селами, санаториями и спортивными лагерями, находящимися на другом склоне, там, куда ведут провода.

У старика была необыкновенная палка-посох: тонкое копьецо из очень твердого дерева с железным наконечником; одно лезвие пошире, как у топорика, а другое клином, ручка в виде двуглавого орла. Стоит чуть ударить железным наконечником, и он войдет в камень. Старик сказал, что защищается палкой от волков, кабанов и прочих зверей, больших и маленьких.

Продолжая разговор, мы как бы создали «хачкар», ухитрившись заселить небольшое пространство кучей удивительных вещей и событий, начиная от эпохи Гайка Наапета и до наших дней. Русский язык он знал плохо, старые, полузабытые воспоминания. Найдя нужное слово, он смеялся по-детски радостно: вот, мол, наконец попал в точку. От детей, которых мы не считали, у него было двадцать восемь «других детей», то есть внуков и от них еще двенадцать. Стало быть, он с лихвой выполнил свой долг перед родиной и теперь может со спокойной совестью лечь, по его словам, «под хачкар».

Мы побывали в Ереване у многих друзей Наапета. Посидели в мастерской художника за столом с коньяком и вином. Стоило бы где-нибудь в другом месте описать армянский стол, даже если он накрыт экспромтом в мастерской художника. Какая это живописная картина по цвету и обилию: лук разных сортов, анис, петрушка, каперсы, салат-латук, редис, базилик, который здесь называют «реган», сельдерей – они подаются свежими пучками, самая хорошая и полезная закуска.

В тот вечер я впервые услышал о замечательном армянском художнике Ерванде Кочаре, умершем несколько лет назад. Он родился где-то в Восточной Армении, учился и делал первые шаги в Тифлисе; там появились его первые произведения. Потом уехал в Париж и работал среди выдающихся европейских художников. В Европе его знают главным образом по выразительной пространственной живописи, peinture dans I’espace; его произведения считаются шедеврами этого жанра и хранятся в Парижском музее современного искусства. Незадолго до войны он вернулся в Армению и, по-видимому, пережил трудный период адаптации. Бурлившие в нем силы искали нового выхода и нашли его в скульптуре (это было у художника в крови, ощущалось в его живописи). В тот вечер разговор зашел о двух больших его скульптурах, стоящих на площадях Еревана, – Давиде Сасунском и Вардане Мамиконяне. Первый – армянский Дигенис Акритас^[12], а второй – лицо историческое, как царь Ираклий, участник борьбы, которую вели в V веке армяне с персидскими Сасанидами. По этим бронзовым всадникам видно, что они – творение рук замечательного поэта и мастера, которому все подвластно. Одна неожиданная линия вдруг убеждает в его всемогуществе, как одно слово, подчас самое обычное, заигравшее новыми красками в тексте, свидетельствует о редком владении языком. Из произведений Кочара зрелого парижского периода сейчас в Армении есть только одно, – если я правильно понял, ведь я сказал, где мы находились в тот вечер, что ели и пили. Мне показали его в альбоме. Называется оно, кажется, «Корень и Поколения» или «Родитель – Поколения».

И вот пример того, как создаются новые хачкары.

Обнаженный старик лежит на овечьей шкуре, как во времена, скажем, Гайка.

Там он на кучу его посадил многолиственных, свежих

Сучьев, недавно нарубленных, прежде косматою кожей

Серны, на ней же он спал по ночам, их покрыв^[13].

Очень древний старик с густыми усами и бородой, необыкновенно живой, в обрамлении того, что взошло на земле из посеянных им семян. На первом плане его рука с раскрытой ладонью, рука честного труженика. Она принимает на себя всю тяжесть, подобно мощному атлету, поднявшему пять-шесть своих товарищей с такой легкостью, точно это кисть винограда. Рядом стоят молодые мужчина и женщина. Тело того и другого – воплощение здоровья и красоты. Они как бы сливаются и образуют вертикальную плоскость креста. Более светлая и нежная ветвь женщины, более твердая и темная бронза мужчины. Голова женщины наклонена вправо и образует поперечную перекладину креста; другая перекладина – плечо и угловатый локоть мужчины. Между ними возвышается глава креста: красивое мужское лицо и прижатое к нему тельце ребенка, сидящего на плечах матери, с голубем в ладонях – обещанием будущих ответвлений. То же символизируют краски, зеленоватые, красноватые, приглушенные и более светлые, с огненно-медным отливом созидания. Художнику было двадцать пять лет, когда он написал эту картину.

Бежали часы в ковчеге художника, как бегут волны в море; мы плыли под парусами и никуда не приставали – всюду побывали и все видели с нашей палубы, из-за стола. Прозвучало множество разных тостов… Здесь подобные путешествия длятся долго.

Армяне щедро наделены чувством юмора, а в странствиях такого рода он неиссякаем. Когда они пируют с друзьями, застолье для них как каменная плита для хорошего мастера-резчика. Они неутомимы, изобретательны. Любезны, деликатны и ненавязчивы. Предлагают и гостю принять участие и тоже вырезать цветок на их хачкаре. Когда мы пили за Гайка, Ару, Семирамиду, вспомнили о Платоне. В «Государстве» Платона есть миф, немного похожий на легенду об Аре и Семирамиде в ее первоначальном, языческом варианте. У Платона воскресает убитый на войне герой Эр, сын армянина из Памфилии. Поэтому мы сказали сразу три тоста: за Платона, Эра и его отца армянина. Потом разговор зашел о том, как один из древних армянских царей, Тигран, в I в. до н. э. решил объединить два пантеона, греческий и армянский. Он распорядился поставить греческие статуи в ниши храмов, где уже стояли армянские. Геракла сделали богом и поставили рядом с богом войны Ваагном. Так как Ваагн был богом солнца и огня, в другой нише его объединили с Аполлоном. Как и все ценные идеи, начинание Тиграна не нашло поддержки. В тот вечер мы его продолжили, выпив из одного бокала за Зевса и Арамазда, потом за Анаит и Артемиду, Гермеса поставили в одну нишу с Тиром, Афину – с Нанэ, Астхик – с Афродитой. Затем мы вернулись к Гайку, выпили и за Ерванда Кочара, и за старого неутомимого родоначальника на его картине. И наконец «вырезали» еще один цветок, поговорив о другом старике, который живет на горе, стережет воду и продолжает усердно трудиться. Так мы создали хачкар на тему: Родители – Поколения.

Поэтесса Гаянэ сказала, что у нее есть прекрасная книга, изданная в США, с фотографиями всех лучших хачкаров.

Но художник Вахэ, хозяин мастерской, возразил:

– Здесь, в мастерской, у меня есть кое-что получше. Он осторожно снял с этажерки длинную папку. Там было несколько картонов с рисунками и фотографиями: хачкары и детали древних монастырей.

Вахэ выбрал фотографию очень древнего хачкара. Крест занимает почти всю плиту, оставляя узкую рамку из двух виноградных лоз. Своей бесхитростной игрой они заполняют пространство, а в четырех точках, словно крепко обнявшись, выгоняют несколько листьев и четыре грозди, по одной с каждой стороны. Вот и все.

Четыре лепестка креста – одинакового размера – выходят из округлого сердца и расширяются на концах.

Раскрываясь, они делятся на два треугольника. В их гнезда входит лоза.

Хачкар впечатляет простотой линии и мысли. Очень естественно живут на камне листочки, лоза, виноградины.

Все принялись разглядывать фотографию. Мнения разделились. Сошлись в одном, что это великолепная работа. Некоторые видели этот хачкар впервые и считали его ценным для себя открытием. Назвали монастырь, где сделана фотография. Судя по тонкой работе, хачкар был очень древним.

Потом Вахэ показал на виноградинах буквы. И тут началось самое интересное. Что же эти буквы означают? Вахэ, и раньше пытавшийся раскрыть тайну, сказал, что они не прочтены. Каких только не было предположений. Одни ученые, датируя каменную плиту шестым веком, считают, что буквы означают четыре стороны света. Палеографы с ними не согласны. Другие предполагают, что это четыре мировые стихии: Огонь, Земля, Воздух и Вода. Но как примирить воззрения древних философий и религий с христианским крестом?

– Может, это вовсе и не христианский крест, – заметил Вахэ.

Один поэт дал свое толкование. Он прочел буквы не как ученый, а с помощью интуиции и, как подобает поэту, сказал, что они означают четыре знамения армянской судьбы. Вахэ назвал их, мне перевели:

– Внизу написано «Память», наверху – «Хлеб». На одной перекладине – «Буква», а на другой – «Песня».

Я попросил Гаянэ записать эти слова в мой блокнот по-армянски латинскими буквами и медленно прочитать, чтобы я запомнил.

До сих пор у меня в ушах звучат четыре удара смычка, которым она нежно провела по своей виолончели: Хиша-так… Хац… Тар… и Ерг…

Так обогатился я в тот прекрасный вечер, прибавив четыре константинаты^[14] в свою сокровищницу.

Борум

В хронике Егише, историка V в., священник-патриот Левон, воодушевляя армянских воинов перед решающим сражением с персами, говорит:

«Вспомните всех наших древнейших отцов, которые были еще до того, как появился на свет сын божий, и были всегда во все времена и годы».

Так до начала начал восходит народная память армян.

В армянской природе и истории есть источники, постоянно питающие преданность памяти, древнейшим ценностям. Это чувство, господствующее в духовной атмосфере, сильно окрасило историю, искусство, культуру и практическое общение армянского патриота со всем древним и современным. Чувство гордое и действенное. И довольно горькое, как песня, которую не дали допеть до конца, но она продолжает звучать в душе у певца, переходя в стон, тайную мольбу. Армянин, который знает и любит свою историю, где бы ни жил, помнит об этих недопетых песнях. Замечательный поэт нового времени Аветик Исаакян, который молодым разделил участь скитальца-армянина, «пандухта», и посвятил ему прекрасные стихи, пишет в своих воспоминаниях, что Армения повсюду следовала за ним.

«Я всюду носил ее в своей душе; глаза мои смотрели на Монблан, а душа видела Масис; Парфенон в Афинах оживлял линии храмов Рипсиме и Ереруйка; странствующие певцы в Неаполе будили во мне мотивы наших народных песен».

Память армян – это ковчег, населенный национальными святынями и причаливший к вершине их знаменитой горы.

В них жива эта память о начальных истоках. Даже теперь жизнь в Ереване, большом современном городе, не потеряла связи с сельской местностью; природу армяне берегут. Их огорчает, когда ей наносят урон. Они видят ее постоянно, живут ею, беседуют о ней. Может быть, то, что я говорю, армянину покажется преувеличением, беглым впечатлением туриста. Но я исхожу из собственного опыта, сделанных мною наблюдений. И считаю: армянская природа, к счастью, всесильна в строе мыслей и творчестве современной Армении. Наапет до сих пор не может забыть, как его отец, бедный армянский сапожник в афинском предместье Коккинье, еще до рассвета поднимался с женой и детьми на склон Пенделикона. Там сидели они и ждали, когда из моря возродится Ваагн, древний бог их народа.

Я уже говорил о том, какое огромное впечатление производит горный армянский пейзаж с его нежными красками, спокойными ритмами, чистыми рамками света, напоминающего зарю и рождающего ощущение внутреннего ожидания. Первое общение с армянской природой как бы напоминает нам о том, что мы уже знаем, слышали, – о чем-то высоком и недосягаемом. Вдруг все окутывается дымкой, смягчается и становится близким, легко доступным. С горой, например, в две тысячи метров свыкаешься легче, чем с более низкими утесами, скалой в сто-двести метров, – тут же рассеивается первое впечатление отдаленности и высоты.

Однажды среди ночи, погнавшись за кабаном, мы оказались в горах. Не помню, кто предложил покинуть горную хижину, расположенную выше цветущего селения Цах-надзор, на высоте две тысячи восемьсот метров. Там официанты, наверное, самого высокогорного в Советском Союзе ночного бара Вани и Вали с невероятной ловкостью открывали нам бутылки шампанского, не проливая ни капли пены. Не помню, кому пришло в голову бросить все это и оседлать джип. Во всяком случае, мы не отказались. Машина стояла во дворе. Мы поспешили сесть в нее – ведь ночь была холодная: август месяц, хотя внизу, в городе, стояла жара. Вани, приятный молодой парень, уверенно включил мотор, как опытный погонщик, берущий в руку узду своего мула. Так начался наш ночной пробег.

Мы поехали к пастушьим кошарам, чтобы после шампанского поесть свежего мацуна^[15] и немного остудить разгоряченные головы. Кабан был непредвиденным эпизодом. Ослепленный светом фар, зверь, попавшийся нам на дороге, остановился на минуту, повернул к машине удивленную морду и тут же обратился в бегство. Вани – в нем, видно, проснулся охотничий азарт – бросился за ним в погоню, стараясь не выпустить его из полосы света, отбрасываемой фарами. Впереди кабан, за ним мы. Это были невероятные гонки по горам. Наконец кабан скрылся среди деревьев и спас свою жизнь, а Вани, нажав на отчаянно взвизгнувшие тормоза, сумел спасти и наши.

Но вернусь к ранее сказанному. В высоких армянских горах с доступными вершинами, с их спокойными плавными линиями и первобытным пейзажем чувствуется немое напоминание о начальных истоках народа, и это, как видно, подсознательно влияет на человека, вновь рождает идеи, мечты, честолюбивые устремления, которые от неоднократных крушений на протяжении многовековой истории превратились в хронические раны, обманутые надежды, но не исчезли совсем и придают национальный колорит главной идее.

Эту главную идею старается найти армянин в истории своей страны. Красивая церковь VI или X в., более древний языческий храм греческого стиля в Гарни (I в.), развалины древней крепости, старинное Евангелие, рукопись на пергаменте, как и высокая гора с ее легендами, – все это памятники, подтверждающие самобытность армянского народа, древнее происхождение его, права на настоящее и будущее. Подобные мысли не дают легко отступить памяти и романтической преданности, которая выражается подчас преувеличенно, но плодотворно влияет на развитие мысли и особенно искусства. Армянские художники и писатели не могут оставаться в стороне от современных веяний. В этом легко убедиться, войдя в мастерскую художника, современный музей, читая хорошие стихи или прозу. Если зритель и читатель в какой-то мере подготовлен, ему нетрудно уловить влияния и назвать оригиналы. Однако армянские мастера верны своему национальному характеру, и вызывают восхищение как их открытия, так и приверженность национальной идее. Древняя Армения живет яркой жизнью в современном искусстве, в его прогрессивных исканиях.

Несколько лет назад умер совсем молодой художник Минас Аветисян. О нем я слышал от Наапета и от других: «Мы возлагали на него большие надежды». Те же слова были сказаны о преждевременно умершем архитекторе и одаренном поэте, который тоже умер очень молодым. Люди говорили это не как друзья или собратья покойных, а от имени нации, и душевная атмосфера в среде творческой интеллигенции произвела на меня большое впечатление. Наверно, многое, личное и прочее, разделяет этих людей, но здесь то и дело убеждаешься, насколько действенно их коллективное чувство там, где что-то связано с их страной, национальным наследием, будущим, культурой, языком и народом. Трудно представить себе атмосферу более плодотворную, чем та, которая открывает перед творцом широкие горизонты, приобщает его к большим проблемам и чувствам, спасает от однобокости и При более общей трактовке национальной идеи приближает к всечеловеческой, то есть гуманной, идее. В Ереванском музее современного искусства картины Аветисяна занимают целый зал. Он был настолько молод, что все здесь называют его просто по имени, говорят «картины Минаса», а теперь «смерть Минаса».

Я хочу познакомить читателей с одним из его произведений. Оно дало название этой главе. «Борум» – значит собрание, собирание, размышление, а также мысль-память, раздумье над пережитым. Комната, стол, трое людей. Слева мать, справа супружеская пара, молодой армянин и его жена. Перед ними на белой скатерти блики синей, оранжевой, желтой и других, более темных красок; те же блики на стенах, окнах, занавесках, фартуке и головном платке пожилой армянки, на черной бороде мужчины, на платье, черных волосах и бровях женщины, этой прекрасной богородицы. Те же самые краски на горах и полях Армении, в ее небесах и водах, в природе и в памяти, во всей судьбе.

Не случайно назвал я женщину богородицей. Хочу отметить, для Аветисяна и многих других молодых художников характерно стремление соединить новые концепции с традицией, что выражается как в идеях, так и в массе деталей, в приемах; стремление при неизбежной абстракции не утратить конкретное, но и не увлечься последним, жертвуя свободой, которая позволяет выразить свою индивидуальность и на должном уровне показать как ширину и глубину, так и емкость произведения. Учитывая это, я и назвал женщину богородицей, ведь Аветисян, как видно, нашел главные решения в ценном для нового искусства опыте древней живописи, которая своими идеями и богатством деталей помогает художнику держаться на высоте, так что ни он сам, ни изображаемый им предмет не пропадают, подобно тому, как вседержитель на расстоянии других видит и его видят.

Картину Аветисяна «Борум» нужно видеть в оригинале. Три фигуры на ней, должно быть, вполне конкретны. Мужчина, очевидно, сам художник, молодая женщина – его жена, и старая – мать. Но тема эта не навязывается; выбран момент, когда остается понятным и реальным отправной пункт и акцентируется философский результат: путь, который проходят память и мысль, стремясь пробудить чувство и создать жизненную концепцию. Начало закладывается непосредственной характеристикой предмета. Люди и вещи не распадаются на части, они сохраняют свою материальность и индивидуальность. Но мы идем дальше. Вступаем в мир чувств и мыслей благодаря убедительному сочетанию внешней живописности с волнующим интеллектуальным проникновением в историю и душевный мир современного человека, который и современен постольку, поскольку он вечен. Точно подмечены и поданы в этой картине детали. Они и воспроизводят, и символизируют. Мы видим темное окно за спиной старой матери и более светлое за спиной молодых супругов. Лицо пожилой женщины, его краски, глаза обращены непосредственно к нам; руки сложены впереди на фартуке. Все это отражает идею статичности или обратного движения. Взгляд молодых супругов устремлен на что-то происходящее рядом, но что происходит, мы не видим, хотя и чувствуем, что это играет весьма важную роль, господствует во всей сцене. Тема произведения – бегущее время, память и размышление. Два женских лица словно обрамляют мужчину, подчеркивая главную идею бега времени, который на мужском лице завершается, готовый перейти в иную категорию. Так человек поднимается со стула, чтобы, сделать задуманное. Мужчина точно живой и настолько разносторонне охарактеризован, что сама попытка истолковать его может породить много длинных историй. Но есть, однако, более важный момент, занимающий центральное место, – пустота проема между мужчиной и матерью. Лицо, которое могло бы сидеть там, отсутствует. Вместо него желтоватая занавеска с красноватой рябью. Пустое пространство с его трепетом оживляет память, красочно и функционально связует всю сцену; позы других молча отсылают нас именно к нему, пустующему месту. Подобно трем священнослужителям, эти люди, отстранившись, ждут явления чего-то, могущего восполнить пробел. Священный миг: так верующий ждет, когда вынесут святые дары. Ожидание придает статичным фигурам глубокую внутреннюю силу, усиливает напряжение и побуждает нас к соучастию. Надеждой связаны между собой люди и вещи, готовые обрести в нашем восприятии смысл и определенность.

Такие произведения, как «Борум» Минаса Аветисяна, могут создаваться в моральной и интеллектуальной атмосфере, насыщенной памятью и побуждающей к действиям тех, кто выражает национальную душу, дает выход большому коллективному стремлению…

Наири

Наири – Страна Ручьев. Это название встречается в древнейшей истории наряду с другими, например Айастан^[16], Страна Гайка, и до сих пор употребляемо самими армянами. Жители называли себя торгомами, от слова «Торгом», потомок Ноя, четвертое поколение от сына его Иафета. Хетты называли эту страну и народ Хайаса, грузины – Сомехи, аккады – Армани и Наири, а также Урасту (в Библии Урарту), персы – Армина, греки – Армения. В разное время употреблялись разные названия. И то, что их много, отражает запутанность вопроса о происхождении армян и их первых шагах в истории.

Достоверно лишь то, что речь идет об одном из древнейших народов региона. На протяжении своей многовековой суровой истории он показал себя способным и выжить и создать собственную культуру, внести свою лепту в общую историю народов.

Кроме того, мы знаем, что уже принятое название «Армения» неоднократно менялось, как изменялась и делилась страна, и даже новой истории нелегко дать ответ, кто есть кто, при столь частых разделах и разобраться в наименованиях. В истории остались Великая и Малая Армения, Восточная и Западная, Высокогорная, Внутренняя, Сатрапова, Армения Первая, Вторая, Третья и Четвертая. С византийской историей тесно связана и история Армении, и последнее время в греческой историографии поднимается проблема происхождения армян. Новые гипотезы выдвигают современные историки, лингвисты и антропологи.

Господствовавшая в историографии концепция основывалась на короткой фразе Геродота, который, зная, что армяне носят то же оружие, что и фригийцы на Балканах, приписал этим двум народам общее происхождение. Согласно данной концепции, армяне – народ индоевропейский – пришли с фригийцами из Фракии в Малую Азию, затем продвинулись на Восток как колонисты фригийцев и заселили Армянское плоскогорье. Историки упоминают в основном два народа, народ Арме и народ Гай. От их смешения с местными народами образовалось армянское сообщество.

Между тем пало древнее ассирийское царство. Распалось и большое государство, образованное вокруг озера Ван местными племенами, так называемое царство Урарту, извечный враг и соперник ассирийцев. Жизнестойким армянам удалось завоевать главенствующее положение, и на смену Урарту в VI в. до н. э. возник союз племен Армина, сыгравший большую роль в этническом формировании армянского народа. Потом мидийцы покорили Армину, принудив ее платить дань. В свою очередь мидийскую империю разгромил Кир^[17]. Образовалось большое персидское государство Ахеменидов, и армяне стали его вассалами.

Существует пространная надпись, выбитая по приказу Дария I (522–486 гг. до н. э.) на трех языках, где упомянуты впервые армяне. Клинописный текст с рисунками находится на скале Бехистун близ г. Хамадан в Иране. Впервые прочтен английским ученым Г. К. Роулинсоном в 1830–1840 гг. Около 520 года до н. э. высекли на скале одинаковый текст на древнеперсидском, эламском и аккадском языках. Эламиты жили на юго-западе Иранского нагорья, и их язык был официальным в персидском царстве. Но во всех важных документах персы пользовались еще обычно аккадским и своим древнеперсидским языками. В Бехистунской надписи Дарий говорит, что в первые годы его царствования покоренные народы неоднократно поднимали восстания, которые он топил в крови. Там упоминаются и многочисленные восстания армян. Вот что говорится об одном из них:

«Говорит царь Дарий: армянина Дадарсиса, моего слугу, я послал в Армину и повелел ему; ступай и усмири мятежников, которые отказываются повиноваться моей воле. Дадарсис отправился. Когда он прибыл в Армину, мятежники собрали войско и начали войну. Есть в Армине город, его называют Зуза. Здесь произошло сражение в восьмой день месяца туравахара^[18]. Аурамазда^[19] помог мне. По воле Аурамазды мое войско жестоко разбило войско мятежников…»

С гордостью и удовлетворением подробно описывает этот царь царей и прочие свои деяния. В конце концов Дарию удалось с помощью своих военачальников – среди них были и армяне – заставить армянские племена объединиться под его скипетром.

Очевидно, армянская знать, князья и нахарары^[20], сохраняли власть в своих маленьких уделах, платя дань царю. Среди больших знатных родов выделялся род Ервандуни, который, по существу, царствовал с некоторыми перерывами в Армении вплоть до эпохи Александра Македонского и Селевкидов. Имя это сохранилось в построенных Ервандами городах-крепостях: Ервандасат, Ервандакерт, Ервандаван.

Один из Ервандских царей, то есть персидский сатрап^[21]Оронд, сын Артасура, правил страной, когда через нее, придя из Месопотамии, проходил со своими десятью тысячами воинов Ксенофонт. Еще в те времена Армения делилась на Восточную и Западную. Последней, находившейся западнее Евфрата, правил другой сатрап, Тирибаз, который поддерживал связь с ионийцами, а через них с афинянами и спартанцами и принимал деятельное участие в их политических играх с Востоком. Начиная с этой эпохи историческое развитие Западной (меньшей) части Армении непосредственно связано с греческой древней историей.

Такова традиционная концепция о происхождении армян, но со временем выяснилось, что эта концепция вырывает большой хронологический период в истории армянского народа: одно, а может быть, и два тысячелетия. И что гораздо важнее – она зачеркивает армянские легенды. А история без легенд все равно что дерево без корней.

Когда великий армянский историк Мовсес Хоренаци (Хоренский) писал «Историю Армении», он придавал большое значение древним поверьям. Человек эрудированный, наделенный острым умом и историческим мышлением, он собрал поверья из народных песен и повествований; обработал так, что они обрели почву, на которой он и возвел свой труд. Он верил не всему тому, о чем говорится в древних наивных легендах. Иногда, пересказывая какой-нибудь эпизод, свидетельствующий об устрашающей доблести древних героев и их подвигах, он спрашивает того, кому адресован его труд, одного из правителей своей страны; «Не слишком ли это?» Но, сознавая свой долг, сам записывает все.

Легенды связывают народ с природой и историей. В данном случае армян – с Араратом и Ноевым ковчегом. Какое они имеют к этому отношение, если пришли в те края откуда-то гораздо позднее? Короче говоря, пока не поддаются всестороннему объяснению два исторических момента: индоевропейское происхождение армян и их азиатские корни. Они не совсем укладываются в одну концепцию с данными, которыми мы располагаем в настоящее время об индоевропейцах и об истории Армении.

В индоевропейской теории обнаруживаются пробелы, и новые данные опровергают устоявшиеся взгляды об общей родине индоевропейцев, их пути и миграции. Аргументы черпаются в основном из сравнительного языкознания. А эта наука прежде всего подтверждает индоевропейское происхождение армянского языка. Поскольку армянский язык сильно отличается от других индоевропейских, полагают, что он отпочковался от разговорного индоевропейского языка между V и IV тысячелетиями до н. э., в тот же период, когда выделялись главные индоевропейские ветви: языки греков, хеттов, арамейцев.