Текст книги "Путешествие в Армению"
Автор книги: Мицос Александропулос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
Рослин, как видно, придерживался традиции, но ввел в свое искусство и новые элементы, навеянные южной природой Киликии, где он жил, и другие, почерпнутые из непосредственного общения с европейским Западом. Его миниатюры отличаются богатством и живой игрой красок; женщины на них обаятельны, игривы; архитектурные и живописные детали узорчаты, лучезарны. Я сохранил фотографию хорошей копии из Евангелия 1268 года, на которой изображен евангелист Лука. В иконографии это один из наиболее значительных и прекрасных его образов. На миниатюру размером в книжную страницу невозможно насмотреться – это образец подлинного, высокого искусства, проникнутого к тому же истинной верой, которая нисходит на твою душу, хотя ты давным-давно не веришь ни в одного бога.
Весь лист пылает красно-золотым пожаром. Евангелист сидит в красном кресле, и все вокруг горит и сияет, словно отражая его пламенную веру. Кресло стоит слева, но Лука в минуту раздумья наклонился вперед, так что сильно удлиненная голова с выпуклым лбом оказалась в центре; ось лба с линией носа образуют несколько необычный для простых смертных угол. Этот бородатый старик – армянский мыслитель с большими, глубоко посаженными глазами под густыми дугами бровей. У него не просто человеческая голова, а кладовая мозга. Может быть, такую неуловимую вещь, как сияние человеческой мысли, пытался изобразить мастер, окружая голову золотым нимбом, чтобы привлечь наше внимание к самому главному.
Параллельно с фигурой евангелиста армянский Иероним Босх[39] вбил в стол головой вниз и хвостом кверху рыбу, которая, очевидно, только что спустилась сверху, принеся расчерченный чистый пергамент, приготовленный для работы. Рыба красиво держит его в своем раздвоенном хвосте. Лука словно ждал ее, готовый взяться за весло и продолжать свое плавание в океане мыслей. Поглощенный ими, он еще не заметил гостью, чей взгляд прикован к нему в ожидании, когда наконец ее разгрузят. Пальцы евангелиста сжимают перо; на столе расставлены другие письменные принадлежности…
На многих рукописях их переписчики или заказчики делали разные надписи, так называемые ишатакаран, откуда можно извлечь всякие полезные сведения. Наапет снабдил меня ими. Приведу некоторые:
«Я, имеющий грузное тело, положил на плечи бумагу, чернила, книги, иконы, последовал за своим учителем и там, где мы останавливались, продолжал писать с большим трудом и лишениями. Не помню, начал ли я что-нибудь и кончил ли там на месте…»
«Тут я вырвал лист, ибо у меня пролились чернила. Да спасет нас Бог от грехов наших».
«Епископ Захарий отдал рукопись в залог, и я, Симеон Вардапет, заплатил тридцать звонких серебряных монет и спас ее от рук подлых людишек, кои ее похитили».
«Сохраните то, что я здесь написал, и, когда придут времена гонений и войн, заберите эти книги в город и спрячьте, а в дни мира верните в монастыри и читайте: не держите их взаперти, не прячьте, ведь запертые книги лишь идолы».
«И если случится вам увидеть эту рукопись, прочтите ее, перепишите и храните с благоговением, следите, чтобы она не попортилась, и не смейте вырезать из нее листы или стирать эту надпись и вписывать другое имя».
Большую надпись на древнем рукописном Евангелии, так называемом Евангелии восьми художников, сделал севастийский епископ Стефан (XIV в.).
«Я, ничтожный Стефан, севастийский епископ, грешный пастырь и плохой писец, совершил путешествие в богохранимую Киликию, чтобы поклониться праху святого Григория, и мне оказали большой почет и уважение патриарх Константин и царь Ошин. Благочестивый царь Ошин хотел мне подарить что-нибудь из ничтожных вещей, и я, пренебрегши пустым, пожелал получить Евангелие. Царь приказал впустить меня в библиотеку, где у него священные книги; больше всего мне понравилось это Евангелие, написанное быстрым красивым почерком и украшенное цветными рисунками, не завершенными – одни были закончены, а другие только намечены и некоторые совсем не сделаны. С большой радостью я взял эту рукопись, стал искать хорошего художника и нашел благочестивого иерея Саркиса, прозванного Пицаком, который прекрасно знает искусство. Я дал ему тысячу триста драхм из моих честных доходов, и он согласился, с большим усердием закончил рисунки, заполнил пустоты и позолотил их, и, когда принес мне Евангелие, я очень обрадовался. Он закончил его в год 769 по армянскому летосчислению (1320 г.), когда времена были горькие, тяжкие и трудные, но я счел благом их не описывать».
В Матенадаране есть замечательная книга. Замечательна она сама по себе, и уникальна ее история. Это «Проповеди», написанные около 1200 года в окрестностях Тарона. Книга весит двадцать семь с половиной килограммов, а размер ее – семьдесят на пятьдесят пять сантиметров.
Смотришь на нее в витрине и глазам своим не веришь. Рядом с книгой-гигантом лежит книга-малютка, церковный календарь 1400 года, весом всего девятнадцать граммов и размером четыре на три сантиметра.
В «Проповедях» шестьсот страниц, все из телячьей кожи. В тот год, когда книгу изготовили, пришли иноземцы, владельца ее убили и она попала к одному мусульманскому кади-судье. Монахи из города Муша собрали пожертвования и выкупили рукопись у кади. В монастыре в Западной Армении рукопись хранилась до трагических событий 1915 г. Ее спасли от гибели две женщины. Бежав от резни, они захватили с собой «Проповеди», разделив книгу пополам. Рукопись переходила из рук в руки. Одна половина попала в Эчмиадзин. Спустя долгое время, по счастливой случайности, нашли закопанную во дворе армянской церкви близ Эрзерума вторую половину рукописи. После долгих скитаний обе половины книги соединились в Матенадаране. В ней не хватает семнадцати страниц: шестнадцать неизвестно как попали в Венецию, одна – в Вену. Вместе со своей судьбой их принесли туда армяне.
В 1976 г. две страницы «Проповедей» были обнаружены в Библиотеке им. В. И. Ленина в Москве и переданы Матенадарану.
* * *
Из общего числа иноязычных рукописей греческих в Матенадаране немного – семьдесят единиц. Большинство из них – фрагменты, листы из византийских и послевизантийских рукописей, вставленные для лучшей сохранности в армянские. Есть восемь церковных рукописей XVI в., есть и более поздние. В витрине я видел «Хронику» лже-Дорофея из Монемвасии начала XVII в.
Гораздо ценнее для мировой культуры, а особенно для греческой, имеющиеся в Матенадаране древние армянские переводы утерянных старинных греческих текстов. Самые ценные из них – это перевод трактата Зенона «О природе», а также «Хроника» Евсевия Кесарийского и «Толкование пятикнижия» Филона Александрийского.
Еще в V в. в целях развития образования армяне начали переводить древние и более поздние тексты, главным образом руководства по риторике, философии и грамматике. В витрине я видел несколько переводов, в том числе вышеназванные, а также «Категории» Аристотеля и «Искусство грамматики» Дионисия Фракийского.
Переводы эти снабжались комментариями или более широким анализом, что послужило развитию научной мысли и философии. Одним из первых армянских философов был Езник Кохбаци (V в.), ученик Маштоца. В Матенадаране хранится его сочинение «О борьбе с ересями». Немного позднее, в конце V в., жил очень известный философ Давид, который учился сначала в Александрии, а затем в Афинах, где он, очевидно, прославился и за свои блестящие знания и ум был прозван Непобедимым. Этот ученый заложил основы армянской философии в своем труде «Определение философии» и в комментариях к Аристотелю.
В средневековых университетах при больших монастырях традицию Езника Кохбаци и Давида продолжали их выдающиеся соотечественники; так Григор Магистрос, прежде чем покинуть родные края, преподавал в университете монастыря Санаин и, помимо других сочинений, оставил пространные комментарии к «Грамматике» Дионисия, которые можно увидеть в Матенадаране. Как видно из некоторых сочинений, в монастырских университетах занимались не только теологией, но и музыкой, каллиграфией, искусством миниатюры, изучали не только отцов церкви, но и великих мужей древности. Точные науки, по-видимому, не преподавали, но в Матенадаране выставлены древние рукописи, руководства и трактаты и по этим областям знания, преимущественно по медицине.
Энциклопедистом в области точных наук был Анания Ширакаци. Он жил в VII в. и занимался арифметикой, геометрией, географией, астрономией, а кроме того, историей и натурфилософией. Мы видели его «Арифметику» и «Географию». Анания, которого прозвали Амарох (Математик), был человеком блестящего ума. С большим интересом я прочел его «Автобиографию». Еще юношей он увлекался математикой и решил посвятить себя этой науке, но не нашел учителей в Армении, где все были поглощены религиозно-догматическими вопросами. Он поехал в Феодосиуполь. Там ему сказали, что в Четвертой Армении есть хороший математик. Приехав туда, Анания убедился, что у того человека знания довольно поверхностные. Взяв от него все возможное, через полгода он поехал в Константинополь. По дороге услышал, что в Трапезунде есть замечательный математик Тихик, и свернул туда. Тихик охотно взял его в ученики и оказался прекрасным учителем. В молодости он жил в Армении и знал о царившем там невежестве. Ему хотелось сделать из Анания настоящего ученого, способного помочь своей родине. Восемь лет продержал он у себя Анания. В его библиотеке было множество книг, «тайных и явных», теологических, исторических, медицинских, математических, трудов по географии, космографии, были там и древние хроники. Не было такой книги, которой бы не имел или не читал Тихик. Он знал много языков и бегло переводил на армянский.
Ширакаци с восхищением отзывается о своем греческом учителе и приводит его историю, как он ее слышал из уст самого Тихика:
«Еще мальчиком жил я здесь, в Трапезунде, при дворе стратега Иоанна, потом пошел в солдаты и попал в Армению, где пробыл долго, до времен императора Маврикия; там я изучил армянский язык так, чтобы читать, говорить и писать на нем. На войне с персами я был ранен и потом оказался в Антиохии. Я лишился всего, что у меня было, – все отобрали. И молил Бога смилостивиться надо мной: «Если, Боже, ты даруешь мне жизнь, я перестану копить деньги, эти эфемерные сокровища, и буду копить только знания». Я выздоровел и поехал в Иерусалим, а оттуда в Александрию и Рим. Пробыв некоторое время в Риме, отправился в Константинополь и в этом городе философов нашел афинянина, великого учителя и прекрасного человека. Много лет учился я у него. Набравшись знаний, приехал сюда и теперь вот учу других».
Примеру своего учителя последовал и Анания. Получив от него блестящие знания, он вернулся в Армению, чтобы обучать своих соотечественников.
Но там Анания никто не ждал. Он сам рассказывает: «И я, ничтожнейший из армян, обучившись у него [Тихика] всесильной науке, угодной царям, поехал к себе на родину, не имея никакой поддержки, а только лишь радость от своего трудолюбия, помощь Бога и благословение святого Григория. Никто не поблагодарил меня за труды, ибо армяне не жалуют мудрость и науку… Как только я приехал в Армению, многие пошли ко мне в обучение, но некоторые, лишь начав учиться и не узнав ничего толком, бросили меня и ушли. Чтобы добыть средства к жизни, им достаточно было того, что они получили. Уйдя от меня, они принялись обучать других тому, чего сами не знали, и воображали, что они настоящие учителя, хотя силенок у них не хватало. Лицемеры тщеславные, они строили из себя мудрецов, и кое-кто называл их «равви». На меня они стали возводить клевету. Но я, не беря с них примера, без зла и коварства продолжал обучать, помня слова Бога: «Мне отмщение и аз воздам», а также: «Посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я пришед получил бы мое с прибылью». И речи не было о том, чтобы я воспрепятствовал кому-нибудь из тех, кто хотел учиться. Оставляю вам завет, вардапеты: не мешайте любознательным и вас вознаградит Христос, бескорыстно дарующий свое милосердие».
Математик и географ, человек пытливого ума, он критически читал Священное писание, где многое приводило его в недоумение, и он откровенно выражал свои сомнения. С восхищением он отзывался о древней философии и пытался объединить две свои веры – древнюю науку и современную теологию. О византийских греках он писал: «То, что вы нам говорите, – это не плоды знания и истины, а то, что проистекает из вашего могущества, деспотизма и лукавого ума»:
Но при жизни Ширакаци ни устное, ни письменное его слово не нашли отклика в Армении. Через несколько столетий Григор Магистрос пожалуется в письме католикосу Петру, что тщетно пытается найти какую-нибудь книгу Ширакаци, которую «еще до тебя держали, дрожа, в недрах земли».
Однако со времен Магистроса «солдатики» Маштоца продвинулись далеко вперед, как это видно по Матенадарану, и, преодолев теологические преграды, овладели новыми областями в науке и еще больше в поэзии.
Грабар и ашхарабар. Хачатур Абовян
Прежде чем говорить о замечательной поэзии средневековой Армении, надо дать краткую справку о языковом вопросе. Слова, вынесенные в название этой главы, отражают два течения, которые, образовавшись в процессе развития языка, жили отдельно, каждое своей жизнью, одно в живом слове, другое в книжном. Но когда у интеллигенции выработалась новая, демократическая концепция о месте народа в духовной жизни страны, сосуществование двух течений, двух языков, стало, по существу, невозможным. Книжному языку пришлось потесниться, а разговорный вскоре стал литературным языком.
Конфликт армянского двуязычия – детские игры по сравнению с нашими бесконечными и ужасными мучениями при разрешении того же вопроса. Языковая борьба, чрезвычайно обострившаяся, закончилась в Армении в прошлом веке, и теперь уже это давняя история, похожая на сказку. Если не считать историков и филологов, вспоминают о ней редко.
Конфликт этот был острым, и борьба шла настоящая, но в Армении старый язык – грабар, отстаивало главным образом духовенство, а интеллигенция, особенно писатели-прозаики и поэты, яростно защищала ашхарабар; вскоре его ввели в литературу, оставив грабар во владении церкви и там, где этот книжный язык встречается в старых рукописях и печатных книгах (первая армянская книга была напечатана в Венеции в 1512 году; там собраны разные медицинские сведения).
Грабар – это письменный язык в своем развитии начиная с древних времен, когда только возникла армянская письменность. Тексты, в основном священные, которые по чисто догматическим соображениям не допускают вмешательства и изменений, застывают, превращаются в вечные, заветные образцы. Тексты эти обрели большую консервативную силу. Но живое слово постоянно вносило в язык новые элементы. В X в. ученые писали не так, как их собратья в VI и VII вв., хотя сам инструмент, язык, не изменился. Армяне различают три стадии в развитии своего языка, который, следуя примеру всех индоевропейских языков, перешел от лаконичных синтетических типов к описательным, аналитическим. Поэтому филологически образованный армянин при неудержимой динамике современного слова иногда вспоминает какое-нибудь безукоризненное выражение мертвого грабара и преисполняется скептицизмом по отношению к новому языку.
Первая стадия – это древний язык до X в. С X по XVI в. наряду со старым литературным стилем пишут на языке, более близком к разговорному; этот тип называют средним; а в письменном слове XVI в. ученые обнаруживают начатки того народного, или, вернее, новоармянского, языка, который позже стал называться ашхарабаром. В настоящее время существует, скажем так, восточный и западный диалекты ашхарабара. Первый – это язык Советской Армении и армян, живущих в Иране и в Индии. Второй – письменный язык армян в других странах.
В борьбе за новый язык армянская интеллигенция в XIX в. одержала победу. Проблема была своевременно поставлена и решена практическими средствами; она не приняла чисто эстетического характера, от чего мы в Греции до сих пор страдаем. И самое главное, вопрос языка решался в тесной связи с судьбой народа, борьбой за освобождение Армении и культурным просвещением народных масс. При рассмотрении возможностей грабара, когда пришлось следовать новым культурным веяниям современной европейской мысли и реально общаться с народом, с читателем, выяснилось, что грабар уже мертв.
Выдающиеся деятели культуры, высоко оцененные историей армянского народа, правильно поняли языковую проблему, исходя из новых течений европейской мысли и новых потребностей национального движения. Один из них, профессор Степанос Назарянц, в 1846 году так определил сущность вопроса:
«Старая форма, не соответствующая новому порядку вещей и оторванная от национальной жизни и общего употребления, уже потеряла всякую ценность и не может быть в наших руках орудием культуры и просвещения людей нашей эпохи. Нужно возродить ее, завязать тесные дружеские связи с действительностью, постоянно обновляющейся, оказать ей всяческую помощь. Одним словом, нам необходима новая литература, в которой будет жить дух нашего времени».
Отсюда видно, какие простые и ясные уроки извлекли армянские просветители из таких направлений европейской культуры, как Просвещение и романтизм, из учений европейских философов, особенно Гегеля с его диалектическим методом. Еще важней была для них ясная позиция русской демократической мысли, у которой все они учились. Главным образом в решении таких проблем, как проблема языка и народа и даже несколько шире – интеллигенции и народа.
Микаэл Налбандян, человек необычайно цельный и поистине достойный восхищения, был одним из редких умов, которые время от времени порождает нация, чтобы далеко вперед освещать ее путь. Он был необычайно глубоко образован и наделен многими талантами: писатель, поэт, философ, революционер-демократ, утопический социалист, друг Герцена и Огарева, последователь Чернышевского. Царь заключил его в Петропавловскую крепость. Как многие выдающиеся люди, прошедшие через царские тюрьмы, Налбандян умер от чахотки, когда ему не было еще сорока лет. Погибая, он с полным правом сказал такие великие слова:
«По собственной воле избрали мы целью нашей жизни защиту прав простого народа. Ни нашему перу, ни чему другому из того, что мы имеем, мы никогда не позволим служить классу богачей, потому что и без нас они застрахованы своим золотом, даже когда власть в руках тиранов. Но несчастные армяне, униженные, жалкие, бедные, голодные и раздетые, которых угнетают не только иностранцы и варвары, но и их соотечественники из класса богачей, – к этим армянам обращены наши помыслы, им без всякого колебания отдали мы все наши силы. И чтобы сбылось то, что мы поставили своей целью, мы не перестанем служить народу ни в тюрьме, ни на воле, ни на каторге – не только пером и словом, но и оружием, если когда-нибудь удостоимся чести взять его в руки, – и нашей кровью напоим то, что постараемся прославить своим пером, – свободу».
Взгляд М. Налбандяна на проблемы языка стоял в одном ряду с его более общими воззрениями и убеждениями. Он написал несколько работ по истории, теории языка, грамматике, а в литературных трудах – он был писателем и переводчиком – нашли практическое отражение его воззрения на новый армянский язык. В теоретических работах, написанных, как и у нашего Роидиса[40], на книжном языке, он вступал в острую полемику с приверженцем грабара вардапетом Айвазяном, братом великого художника-мариниста Айвазовского. Как и Назарянц, с которым они сотрудничали в армянском журнале «Юсисапайл» («Северное сияние»), издававшемся в Москве, Налбандян был сторонником современного языка, понятного народу. Не идеологические противоречия заставляли его заниматься этим вопросом; он видел в языке сочетание живых элементов, способных придать ему широту и гибкость, возможность приспособиться к разным условиям и держать в активном состоянии все словесное богатство:
«Соотечественники и переводчики, участвующие в нашем движении, в какой бы точке земного шара они ни находились, должны писать на народном языке, сохраняя цельность его характера и не стремясь отразить какую-нибудь одну черту; напротив, мы должны совершенствовать наш народный язык, обогащать его новыми элементами, новыми интересами, отвечающими требованиям современного европейца».
Основоположником новой армянской литературы и нового литературного языка стал Хачатур Абовян – поэт, прозаик, просветитель-демократ. Как все, кто вносит в жизнь нечто новое, Абовян разделил горькую участь апостолов. Будучи учителем в неприметном тогда городе Эривани, он однажды исчез, и никто так и не знает, что с ним случилось[41].
Истинным подвигом Абовяна был его роман «Раны Армении», написанный и изданный в 1840 году. Повествуя о борьбе армян за освобождение своей родины от персов в период русско-иранской войны 1826—28 годов, автор показал современникам, что жизнь трудового народа может дать писателю тему для подлинного вдохновенного творчества, материал и образы для создания выразительного, живого произведения. «Раны Армении» – роман исторический. Его главный герой (молодой крестьянин Агаси, один из тех несчастных армян, о которых писал Налбандян) вынужден взяться за оружие и уйти в горы, чтобы бороться с персидскими завоевателями. Далее следует несколько военных эпизодов, приключения борцов в горах, народное восстание, арест, тюремное заключение, смерть героя и описание дерева свободы, выросшего на его крови. Это – эпическое и в то же время лирическое произведение с богатым слогом, множеством романтических отступлений, описаний народной жизни; в книге мало действия, но несмотря на это и благодаря всему этому роман Абовяна запал в душу Армении, как Евангелие. Это был первый светский армянский роман. С него, в сущности, начинается современная армянская литература, новый литературный язык.
Писатель сочувствует своим героям, живет их жизнью. Он не всезнающий учитель жизни, а их соратник в делах патриотических, человеческих. Абовян показал достоинства народного языка и умение автора пользоваться ими.
Абовян был образованнейшим для своего времени человеком. Он окончил теологическую академию в Эчмиадзине, учился в известной армянской «Семинарии Нерсесян» в Тбилиси, в русском университете в Дерпте (Тарту). Закончив работу над романом, автор решил сопроводить его предисловием. Там он пишет с наивной радостью и в тех же примерно выражениях, которые можно было бы услышать от его героя-патриота, если бы перед ним открылись крепостные ворота Еревана и туда устремился бы наконец народ:
«Пусть теперь назовут меня необразованным. Мой язык освободился от рабства благодаря тебе, мой любимый мужественный народ… Кто-нибудь другой, изучавший логику, пусть садится и пишет для себе подобных, пусть садится и пишет для ученого, такого же, как он сам, а я чувствую себя твоим простым и неловким ребенком; то, что я пишу, я пишу для тебя».
Роман Абовяна читают и сегодня, как когда-то читали псалтырь. Армянские поэты любят сравнивать вершины своих гор с угасшими алтарями. В трудные для народа моменты они призывают алтари прервать молчание и исторгнуть огонь, сигнал к новому выступлению. В тот год, когда Абовян издал свою книгу, прервал долголетнее молчание Арарат. В прекрасном лирическом отрывке поэт Исаакян пишет о «Ранах Армении»:
«Как Масис, который впал в сон и спал века, а в 1840 году проснулся и высоко взметнул огонь, так и Абовян в тот же год внес своей книгой бурю в душу армян и, подобно молнии во тьме, осветил путь к освобождению, чтобы народ обрел свободу и сохранил свой язык».
После появления книги «Раны Армении» перед армянской литературой больше не стояла языковая проблема. Армяне стали писать на языке, на котором говорят. Именно поэтому армянская литература, особенно поэзия, начинает переживать новый расцвет.
Таг
В монастыре Гегард, что вырублен в скале, Наапет спел нам три песни.
У него хороший голос; в молодости он пел в хоре, и знакомые сказали нам, чтобы мы попросили его спеть в Гегарде, где изумительная акустика, особенно на втором ярусе: «Вы, конечно, его уговорите».
Мы были одни в верхнем храме. Лишь под конец, когда Наапет пел третью песню, в дверях появились молодые армяне; остановившись, они слушали его как зачарованные. Потом очень тепло поблагодарили.
Гегард производит незабываемое впечатление. Это монастырь XII в. Войдя в его ворота, оказываешься в обычном монастырском дворе. Видишь кафедральный собор, источник, ряд келий, защищенных стеной. Храм – центрическое крестообразное сооружение с клиновидным куполом на большом барабане и с характерной мозаикой из наклонных плоскостей, образующих уступчатую кровлю. Позднее пристроили притвор, он ниже и шире. Из него в собор ведет узкая дверь. В центре потолка храма отверстие – световой проем и дымоход, как в старинных сельских домах. Очень красивы детали потолка и четырех поддерживающих его прочных колонн.
Одну стену нефа заменяет скала, как бы пролог к тому, что мы увидим, пройдя через два входа и оказавшись в церквах, вырубленных в скале. Зрелище неповторимое. Мастера не просто вырубали камень из скалы, но и строили. Подземные храмы ничем не отличаются по архитектуре и декору от воздвигнутых под открытым небом. Замечательная работа, точно найденные пропорции. Это общее впечатление. Кроме того, в память врезается скромный узор, глубоко и прочно, как он вырезан на камне. Бычьи головы, люди, львы, как бы совершенно живые орлы, наивные, с обращенным на нас удивленным взглядом: словно что-то происходило здесь раньше и наше появление их вспугнуло. Как и всюду, в Гегарде особенно восхищает резьба по камню: и тонко обработанная деталь, и едва намеченный контур. Армяне замечательно владеют этим искусством.
Итак, в одной из внутренних церквей Наапет спел нам. Его низкий голос словно поднимался по желобку большой раковины, ширился, звуки струились по розовым изгибам и гасли в свете, проникавшем из центрального отверстия в потолке. Потом хорошо поставленный голос Наапета выводил новую руладу, медленно поднимавшуюся ввысь. Я слушал его и думал, что за двадцать лет знакомства, встречаясь в Москве, я и не предполагал, какие песни таятся в нем, какие древние печали предков отражаются в его мыслях. Нельзя по-настоящему узнать человека, не услышав, как он поет. Тем более без песен нельзя узнать страну, народ.
В тот день Наапет спел одну прекрасную песню, написанную, возможно, самим Маштоцем или Хоренаци, другую песню великого Комитаса[42], на слова поэта VII в., и третью – более позднюю.
До X в. армянская поэзия неотделима от религии и церкви. Она, как и музыка, очень похожа на византийскую поэзию; на медленные церковные мелодии евреев, сирийцев и других набожных народов Востока. Те же люди, которые дали народу письменность и духовную историю, взяли образцы у сирийцев, византийцев и приспособили их к своим потребностям. Они сочиняли стихи и музыку, придерживаясь церковных канонов, но и письменность и литература – все было их собственное – восточные музыка и поэзия в своей естественной атмосфере. Выдающиеся личности V в. Месроп Маштоц, Саак Партев, Иоан Мандакуни связали свои имена с церковной музыкой и поэзией, ее разновидностями кцорд и таракан. По их пути пошли Комитас (VII в.), Степанос Сюнеци (VIII в.), Григор Нарекаци (X в.), отделивший поэзию от церковного богослужения, и его последователи Ованес Имастасер, Нерсес Шнорали, Григор Тга, Нерсес Ламбронаци, поэты армянского Прованса[43]– Киликии.
До XIV в. традиция эта не прерывалась. Кроме того, по образцу церковных гимнов сочиняли религиозные стихи, выражавшие индивидуальное душевное состояние. Подлинное личное чувство находило способы выразить себя поэтически и в этих оковах; впрочем, то были вовсе не оковы. Каноны церковной поэзии и мелодии, еще не ставшие штампами, долгое время творчески воздействовали на истинное поэтическое чувство. Не случайно, помимо специальных наименований, поэтические и музыкальные пьесы назывались тагами, то есть песнями, как песни, которые пели в поле и дома. В ткань церковной песни вплетались и лирические картины, выразительные средства народной поэзии, древней и привлекавшей людей ученых, ведь она была проникнута национальным колоритом и стремлением к независимости.
Особое влияние на поэзию оказали древние эпические песни. Впервые их собрал Хоренаци в своей «Истории». Они прочно вошли в национальное сознание, как и все связанное с историей и культурой Армении. Как было сказано выше, сведения о прошлом армянские историки черпали из устного фольклора. В армянских песнях растворились древние легенды и исторические события. Обычно образ древнего царя в поэзии связан с историческими личностями, жившими в разное время, а иногда и легендарными. Первый эпический цикл отражает древнейшие исторические события; центральный образ его – Трдат I и эпоха, хронологически отмеченная знаменитой древней столицей Артаксатой, то есть доэллинистический и доримский период. Певца, который слагал и хранил в памяти песни, называли випасан, и позже весь цикл получил в литературе название «Випасанк». Следующий цикл – «Персидская война». В нем отражены события, происходившие до V в., – войны с персами и римлянами или византийцами. Но главное – столкновения армян, которых представляет царь Аршак, с персами во главе с Шапухом. Есть прекрасная песня, где рассказывается, как Шапух, заключив Аршака в крепость Ануш, приказал убить его главнокомандующего Васака Мамиконяна, содрать с него кожу и, сделав подобие чучела, поставить в келью к Аршаку. В древних повествованиях сохранились разные описания страшной крепости Ануш, об узниках которой под страхом смерти никто не имел права напоминать персидскому царю. А кто осмеливался это сделать, попадал в Башню забвения.
В песне рассказывается об исторических событиях, борьбе новых персидских царей, Сасанидов, с армянской династией Аршакидов – ветвью одноименной персидской династии. Сасаниды поставили своей целью покорить Армению.
Шапух приглашает Аршака в Ктесифону. Как и прежде, Аршак уверяет персидского царя, что он его друг, брат, раб и союзник. Но Шапух ему не верит. Он знает: стоит Аршаку оказаться в Армении, как он снова объявит Персии войну. Призвав магов, он спрашивает, что ему предпринять. Тридцать лет, говорит он, мы воюем с армянами и не можем с ними поладить. А теперь их царь у меня в руках. Что же с ним делать? Отпустить на родину или заключить в крепость? Маги-жрецы советуют не отпускать Аршака, а подвергнуть его испытанию: послать в Армению людей, чтобы привезли воз земли и бурдюк воды, землю рассыпать на полу так, чтобы она занимала половину шатра, а сверху полить водой из бурдюка. Так и делают. Потом Шапух приглашает Аршака, подзывает его к своему трону, то есть на персидскую землю, и спрашивает:
