Текст книги "Путешествие в Армению"
Автор книги: Мицос Александропулос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Подобное можно найти в других армянских летописях. Мы часто наблюдаем: когда какой-нибудь армянский князь или епископ хотел избавиться от своего хорошего друга, он спешил сообщить византийцам, что друг его антихалкидонит, а если весть посылалась Халифату – тайный халкидонит.
От этих догматических распрей страдает мораль и падает духовный авторитет Византийской империи, а ведь это – один из главных моментов, укреплявших связи армян с греческой культурой. И константинопольские школы теряют былой престиж. Преподавали в них, как пишет Манук Абегян, «люди церкви, их интересовали главным образом догматические и другие церковные вопросы. Древняя литература и искусство были преданы забвению». Так близость и дружбу с духовной Византией постепенно сменяли холод, вражда и даже ненависть. Один из армянских патриархов в начале VII в. так выражал эти настроения:
«Никакой связи с греками, признавшими Халкидону; не берите из их рук ни книг, ни икон, ни даже просфоры».
Григор Магистрос
Византийские императоры стали проводить в Армении политику принуждения. Поборы, вербовка в армию, искоренение населения и перевод его в другие области империи стали столь привычными явлениями, что складывается впечатление, будто для Константинополя Армения была питомником не только лошадей и мужчин для армии, но подчас и женщин с детьми, которых время от времени срывали с одного места, чтобы переселить в другое, «для пополнения мужского населения», как писали старые греческие историки. Большей частью такие меры принимались после восстаний армян в византийской армии или после войн на армянской территории с персами или арабами. История Армении с VII в. до турецкого нашествия – это длинное повествование, полное подобных эпизодов.
Арабские набеги продолжались полтора-два века. Арабы вторгались, разоряли страну и тоже брали трофеи и пленников, которых уводили в свои края «для пополнения мужского населения». После их ухода кому-нибудь из армянских феодалов удавалось прибрать к рукам опустошенную землю и основать на ней свое княжество или царство. Если он был хоть немного халкидонитом, то ладил с византийцами; на определенных условиях императоры позволяли ему править. Если нет, обычно посылали армию под командованием какого-нибудь Нарсиса, Варды или Фоки. Свергали с трона одного царя и вместо него сажали другого, прохалкидонского, а нередко никого не сажали, забирали что можно и присоединяли небольшое царство к своей империи. Как мы сказали выше, Таронит, Васпуракан, Ани и другие царства были разорены именно так и присоединены к Византии.
Непонятное для армян греческое слово «экзориа» (ссылка, изгнание) от частого употребления стало в представлении армян страшным топонимическим понятием. У епископа Себеоса мы находим такую потрясающую фразу: «Он (император) приказал, чтобы того с женой и детьми отправили в место заключения, которое называют Акзорк».
Еще до нашествия турок почти вся Армения была присоединена к Византийской империи. Киракос пишет об этой мрачной эпохе:
«…жители нашей страны строили козни, запугивали, обвиняли друг друга в верности басурманам, предавали императору, ишханам и самому патриарху – и он выступал против других, – а в результате их искореняли в родных краях и отправляли в другие места. Те, кто оставались, были как сироты, бродившие здесь и там. Греки правили страной двадцать лет. Потом пронеслась буря и извергла людоедов, предавших огню нашу родину и столицу Ани, – ведь кровожадный зверь, откликающийся на имя Арп Аслан, осаждал ее двадцать семь дней и после этого захватил; он истребил всех жителей, никого не пощадив. И перестал существовать царский наш род».
Турки, если разобраться, беспрепятственно вступили в Армению. Султан Арп Аслан в 1071 году при Маназкерте возле озера Ван без особого труда разбил армию Романа Диогениса. Эта победа открыла перед турками ворота в Малую Азию. Самого византийского императора взяли в плен.
Армянский монах пишет:
«Дали богатый выкуп, и султан освободил Дюзена. Но народ не хотел ему подчиняться… посадили на трон Михаила, сына Дуки. Михаил со своим войском разогнал войско Дюзена; солдаты схватили его и надели ему на голову мешок. Когда Дюзена вели по улице, был получен приказ императора ослепить его, и тот от беды своей умер».
Обо всем оставили свидетельства армянские историографы. Древние бедствия Армении увековечены в старинных церквах, сохранившихся кое-где в высоких горах, а также в жизнеописаниях некоторых выдающихся патриотов.
…Там, где дорога идет под гору и делает крутой поворот, перед нами внезапно обрушиваются камни, и мы едва успеваем увернуться от них, пронесясь молнией, как древний голубь. Чуть поодаль останавливаемся. Выходим из машины и с ужасом смотрим вверх.
Видна разрушенная стена. Развалины древней крепости Магистроса.
Там сражались его предки, а после и он сам. Ключи от этой крепости он взял с собой, из рук в руки отдал их императору Константину Мономаху и до конца жизни остался служить византийскому престолу.
Это произошло в те годы, когда македонская династия истребила остатки местной аристократии…
Впереди село Бжни. Оно живет своей долговечной жизнью. Возвышается храм X в., построенный самим Магистросом. Мы идем его осматривать. Церковь тоже живет своей жизнью. Древнее, высокое, четырехугольное здание с крестовым сводом; вокруг яблони, ореховые, абрикосовые, миндальные деревья, могилы. В храме венчание. Пахнет ладаном, свечами, вином, табачным дымом. В центре стоят люди, внимательно следящие за обрядом. Молодежь и многие из гостей не обращают внимания на церковную службу. Они входят, выходят, курят, разговаривают и, сидя на стульях, весело болтают, энергично жестикулируя. Возле двери стоит, прислонившись к стене, пожилой человек, может быть инвалид войны, курит сигарету и читает «Правду».
Мы наблюдаем за обрядом. На голове у жениха старый позолоченный венец, у невесты – более легкий, изящный. На них набросили что-то вроде ризы. Два друга, стоящие позади, символически подняли руки, словно держат венцы. Псалмы поют хором, но выделяется голос священника, который явно навеселе. Все это видят, и поэтому церемония принимает веселый, жизнерадостный характер. Когда мы собираемся уходить, священник, оставив венчающихся, одним прыжком оказывается на алтаре, который приподнят примерно на метр от пола, отделен от храма красноватым занавесом и поэтому похож на театральную сцену. Там он продолжает играть свою роль: поет, крестится и делает другие символические жесты.
Мы тоже выходим из церкви веселые, будто нам поднесли хорошего вина.
Снова говорим о Григоре Магистросе. В армянской истории титул «магистр» стал уже фамилией выдающегося представителя армянского средневековья и одного из первых представителей Возрождения. Так и в энциклопедии: Магистрос Григор, хотя и принадлежал он к аристократической семье со знаменитой на армяно-персидском Востоке фамилией Пахлавуни. В истории и литературе Армении он известен под тем высоким званием, которое дали ему византийцы, когда он передал им ключи от своей крепости – еще один драматический эпизод в армянской истории.
– Но почему Магистрос поехал и отдал им ключи от своей крепости?..
* * *
Магистрос построил много церквей в той большой области, которой правил его род. В нескольких километрах от горных теснин Бжни мы видели один из самых красивых армянских монастырей, Кечарис, который очень хорошо сохранился. В его ограде три церкви. Самую большую в память святого Григория построил Магистрос в 1003 году.
Он был выдающимся ученым и отважным воином. Его письма, главным образом те, которые он писал из Византии своим соотечественникам, – замечательный памятник древней армянской литературы. Они свидетельствуют о его исключительной образованности, одаренности и о большой душевной драме его рода, особенно в ту эпоху.
Давно уже пришел конец всемогуществу Халифата, и армянские князья стремились вновь объединить свои княжества в единое государство со столицей Багратидов Ани. Это была мирная передышка. В монастырях готовы были вновь расцвести армянская наука и литература, появилось несколько выдающихся личностей, как, например, поэт Нарекаци на озере Ван и философ Магистрос в царстве Ани. Но мирная передышка вскоре кончилась. Пала династия Багратидов; ее последнего царя, молодого Гагика II, византийцы заманили в ловушку и взяли в плен. В боях с византийской армией погиб дядя Григора Магистроса, царский военачальник Ваграм Пахлавуни. Несколькими годами раньше был убит и отец Григора, Васак Пахлавуни. Друг и соратник последнего армянского царя, Магистрос воевал вместе с ним то против византийцев, то против турок. Потом он попал в опалу, и молодой царь Гагик заключил его в крепость Тарон, но ненадолго, и вскоре он был прощен.
В Константинополе, куда Григор приехал, ему пожаловали звание магистра, высокое звание, второе или третье после кесаря. Известный греческий историк Папарригопулос писал «высшее государственное звание», хотя полномочия у магистра были разные в разное время.
Григора Магистроса отправили управлять Месопотамией. Там он упорно, но без жестокости боролся с ересью тондракийцев[30], более новым и смелым вариантом павли-кианства[31]. По-видимому, он достиг больших военных и административных успехов. Ему присвоили звание доместика (военачальника) и доверили управление Тароном и Васпураканом.
Но душой Григор стремился к другому.
Какие бы звания ему ни присваивали, из головы его не выходили четыре искусства греков: арифметика, геометрия, музыка и астрономия. «Познав их, – пишет он в своем письме, – мы приобретем неисчерпаемые сокровища, которые никто не сможет отнять; они самое ценное из того, что дала нам жизнь».
Небольшое собрание его писем включено в «Историю древнеармянской литературы» Манука Абегяна (Ереван, 1948 г.). Даже этого немногого достаточно, чтобы понять, какая широкая образованность, оригинальность и блеск мысли отличают Григора Магистроса. Одним из его адресатов был архиепископ Петр, еще одна интересная личность той эпохи. Армянские историки осуждают его за сочувствие византийцам; с помощью Петра Константинополь прибрал к своим рукам и другие армянские царства. Архиепископ был очень богат, «но к концу жизни понял, сколь тщетны в этом мире роскошь и богатства».
Обращаясь к нему, Григор говорит:
«Хотя ты, святейший владыка и апостольский глава всех наших епископов, пишешь мне и даешь прекрасный совет, чтобы твой слуга в своих философских трактатах более подробно обо всем распространялся, что порадовало бы тебя, как радуют отца успехи сына, однако я предпочитаю всегда оставаться кратким, ведь подобно тому, как с помощью лишь четырех прямых линий можно составить сколько угодно геометрических фигур, так и одного слова, если оно правильно, нам достаточно, чтобы постичь множество других, из него вытекающих».
Он досконально изучил древнюю мифологию и философию, прекрасно знал Платона и Аристотеля, переводил их труды на армянский язык. Этого национального просветителя отличали глубокие знания, огромное упорство и тонкое чувство юмора. Он пишет своему другу, который отличался чревоугодием и, поклоняясь халкидонскому «верую в двоедушие» Христа, чувствовал себя вправе каждый день есть рыбу, к которой питал особую слабость. Друг посулил прислать Григору форель, но не спешил выполнить обещание.
«Пришли мне, – пишет Магистрос, – поскорее форель, иначе я сочиню тебе послание, в котором залью тебя потоком красноречия, да так, что, уверяю тебя, ты будешь есть свою форель и разных пресмыкающихся, козявок и мерзких гадов, которых, как мне известно, ты вкушаешь по пятницам, а я заставлю тебя с ужасом и отвращением извергнуть их из твоих внутренностей».
Как видно, Григор чувствовал себя совершенно свободно в сфере родного языка. Ему ничего не стоило сесть и написать большую поэму из шестнадцатисложных стихов. Он и сочинил такую в 1045 году, когда приехал в Константинополь и отдал императору ключи от своей крепости. Там он познакомился с одним арабским поэтом. Тот долго распространялся об арабской поэзии, и Григор почувствовал себя задетым, особенно когда поэт стал кичиться изяществом арабской рифмы. «Ты называешь это поэзией, – сказал Григор, – потому что ваши стихи оканчиваются на один звук? Сейчас, немедленно, я сочиню тебе сколько угодно стихов. Столько, сколько написал Мухаммед за сорок лет, я напишу за четыре дня. И все мои стихи будут оканчиваться слогом «и», который ты считаешь лучшей рифмой».
Взяв темой свободное изложение Священного писания, он сочинил за четыре дня тысячи шестнадцатисложных стихов с рифмой на «и». Свое произведение он назвал «Тысячестрочник». Это первая армянская поэма, где последовательно употреблена рифма. Позднее один из его потомков, выдающийся армянский поэт Нерсес Шнорали, напишет «Элегию на падение Эдессы» в четыре раза длиннее, чем «Тысячестрочник».
То так, то иначе старался рассеять Григор множество печалей, своих и родной страны. Сохранилось его письмо к католикосу Петру, где он пишет, что, передав свою крепость византийцам, он совершил неразумный поступок, но ничего другого нельзя было сделать в трудных обстоятельствах, в коих оказались и он сам, и его родина.
«Пусть соблаговолит твой всеведущий ум рассудить мой неразумный поступок, из-за которого я изведал больше огорчений, чем сам Приам[32], так и не увидевший светлого дня. Простой народ рассказывает такую сказочку о предусмотрительном жаворонке: он упал однажды с высоты и, очутившись на земле, протянул лапки к небу, так как испугался, что оно вот-вот упадет и раздавит его; поэтому жаворонок и пытался своими лапками удержать небо. Люди при виде его, смеясь, говорили: «Ну, простофиля, разве этими тростинками удержишь небо?» А птичка им отвечала: «Что могу, то и делаю». И то, что я, как ты видишь, делаю теперь, – это мои лапки-тростинки… Но, уповая на господа Бога и веря тамошним обещаниям (то есть византийским), я послал гонца к себе на родину, которую предали уже многие, посему мы, гонимые, и бежим оттуда. Да свершится суд божий».
Этот человек являл вершину мысли и чувства в трудный период для своего народа. Собственный горький опыт он пытался передать потомкам, что видно из его письма к сыну:
«Как только ты стал разбирать буквы, я принялся с нежностью и рвением, как хорошая кормилица, вскармливать тебя день и ночь сочинениями Платона, Стагирита[33]и теперь взамен очень прошу тебя не забывать наши традиции, не дать погаснуть в себе любви к Христу, нашему Богу, и к тому, кто был первым нашим светочем, – я имею в виду Партева».
Сын Ваграм стал его преемником, правил Месопотамией и Тароном, но мечтал о том, чтобы посвятить себя церкви и армянской науке, как просил его отец в завещании. Он встречал упорное сопротивление императора, но в конце концов добился того, чего хотел. Тогда он сложил свои полномочия и стал армянским архиепископом, католикосом Григором III. Вскоре он покинул и патриарший престол, отправился в Константинополь и далее в Египет и Палестину. Он поставил своей целью собрать и перевести на армянский язык жития мучеников, за что и получил имя Вкаясер, то есть Мартирофил[34].
Имя Григора Магистроса часто встречается в сочинениях его потомков, многие из которых при новом внезапном расцвете культуры армянского народа занимали видное место в Киликийском царстве – то был последний проблеск в истории Армении, ибо после турецкого нашествия там на долгие века воцарилась ночь.
Переходя к краткому изложению последнего этапа древней армянской истории, приведу две легенды из хроник.
Однажды в Трапезунд на водосвятие пригласили армянского патриарха Петра, бежавшего с родины. Был там и византийский император. Петра и его епископов поставили на берегу реки выше по течению, поскольку армяне святили бы воду не по греческим канонам, и позаботились, чтобы перед впадением реки в море воду после армянских благословили греческие священники. У греков был голубь, наученный летать над рекой; он призван был показать, что святой дух благословил греческие воды, а не армянские. Но произошло чудо: когда Петр освятил воду, река повернула вспять, и сверкание ее, затмив свет солнца, всех ослепило. А когда голубь взмыл над водой, в него когтями вцепился орел и унес в даль небесную.
Все подивились невиданному чуду, и греки отослали Петра еще дальше, в Севастию. Там армянским патриархом был Ваграм, сын Магистроса, Григор III Мартирофил.
Рассказ этот приводят все армянские летописцы.
Другая легенда. Последний армянский царь Гагик приезжает в Константинополь. Греки хватают его и сажают в темницу. Потом отпускают и отправляют в изгнание в Севастию (позже его убили). Там Гагик узнает, что у одного епископа – грека по имени Марк – есть собака, которую он зовет Армянин «из ненависти, которую греки питают к армянам». Он идет к Марку, стучит к нему в дверь. Марк приглашает его к своему столу. Во время обеда царь говорит:
– Окажи мне милость.
– Что тебе от меня надо? – спрашивает епископ.
– Позови свою собаку.
А собака лежит на пороге. Марк окликает ее другим именем, она не шевелится.
– Окликни ее настоящим именем, – говорит царь.
Марк зовет, как звал прежде, и собака тотчас подходит к нему.
– Почему ты ее так прозвал? – спрашивает Гагик.
– Да так просто, – отвечает епископ. – Это же маленький щенок.
Тогда царь приказывает своим людям принести мешок и посадить в него собаку.
– А теперь посадите туда и владыку, а мы поглядим, каков щенок.
Марк плачет, умоляет не делать этого, но его сажают в мешок и заостренной палкой тычут сидящую в мешке собаку. Обезумев от боли, она впивается зубами епископу в живот, и тот кричит:
– Она меня съест!
– Ты же такой большой, епископ, как может тебя съесть маленький щенок?
Собаке еще раз поддают палкой, забирают все епископские богатства и уходят, – пусть собака грызет Марка…
Сисван
У предыдущей легенды есть продолжение. Однажды царь Гагик сытно поел, выпил вина и, захмелев, отправился на охоту. Греки подстерегли его и убили. Вместе с ним был мальчик. Пока Гагик бродил по лесу, мальчик заснул под деревом. Греки поняли, что он из царской свиты, и бросили его в глубокую пропасть. Но мальчику удалось спастись; он вырос и уехал из этих краев в горы Киликии. Однажды во время охоты он набрел на крепость, где жил греческий епископ. Они познакомились и стали друзьями. Когда армянин-охотник бродил по окрестным лесам, он навещал епископа, и они вместе ели, пили. Охотник никак не мог забыть царя Гагика и его печальный конец. Однажды все священники покинули крепость, ушли на праздник; там остался епископ с молодым церковным служкой. В тот день охотник вместе со своим другом настреляли много перепелов; проходя мимо крепости, они увидели епископа и пригласили его отведать дичи. Развели неподалеку костер, зажарили перепелов и сели есть. А вина у них нет.
– Давай пошлем моего товарища в крепость, пусть принесет вина из твоего погреба, – говорит охотник епископу.
Тот согласился.
Товарищ вошел в крепость, вместе с молодым служкой спустился в погреб; служка нагнулся, чтобы налить из бочки вина, и тут армянин ударил его по голове, убил и бросил в бочку. Потом поднялся на высокую башню и подал охотнику знак, что крепость в его руках. Тот убил епископа и стал хозяином крепости. Со временем он расширил свои владения, захватил села, земли, всю Киликию…
Армянское государство в Киликии образовалось примерно так, как рассказывается в этой легенде. Армянскому воину Рубену из свиты убитого царя Гагика II удалось завладеть крепостью Бардзберд в горах Тавра, в горной Киликии. Постепенно он распространил свою власть на окрестные земли и основал небольшое царство, одно из тех, каких немало возникало при благоприятных обстоятельствах в Великой Армении и Малой Азии. Византийская политика последних лет привела к тому, что армяне рассеялись. Подчас управление большими областями доверялось военачальникам, изгнанным из родных краев, как это было с Григором Магистросом. Об этом пишет Матевос Арцруни:
«Греки жаловали армянским феодалам земельные наделы, придворные звания и титулы. Отобрав у них города, давали им другие большие города и вместо их крепостей – другие неприступные крепости, провинции, села, земельные владения, монастыри. Одну треть населения Васпуракана, большой армянской области, в 1021 году переселили в четыре тысячи сел, семьдесят две крепости и восемь городов Каппадокии…»
Когда под ударами турок-сельджуков, а затем крестоносцев затрещала по швам Византийская империя, правители армянских городов и крепостей в горах Тавра, Антитавра и Черной горы, разумеется, подняли свои знамена.
О моральном ущербе, нанесенном Византией Армении, мы говорили в предыдущих главах. Добавлю здесь то, что пишет в своей летописи армянский монах из Эдессы Матевос Урхаеци:
«Греческий народ привык, давая ложные клятвы, уничтожать князей нашей страны… Это народ неверный, коварный, люди бессердечные и зловредные».
Армянская историография той эпохи проникнута именно таким духом. В то трудное время, которое переживали тогда Византийская империя и армянские земли, страдавшие от набегов турок-сельджуков и позже монголов, для армян вопросом жизни стало единение: нужно было собраться где-нибудь вместе и там же хранить свои святыни. Свободные крепости в южных горах обеспечивали им наибольшую безопасность. Те, кому удавалось спастись от турецкого кинжала и монгольской стрелы, брали с собой что могли и уходили в свободную Киликию, страну Сис, как иначе называли это государство, образовавшееся вокруг крепости крепостей, хорошо укрепленного города Сис.
Основатель Киликийского царства Рубен считал себя потомком и продолжателем дела Багратидов. По его примеру и другие армяне овладевали соседними областями, и постепенно создалась обширная армянская община, расположенная в прибрежной Киликии от залива Александрона, называвшегося также Армянским, до Калонора, с естественными границами по горам от Тавра до Аммана. В этот последний период древней истории Армянского государства главную роль играли три ведущих рода: Рубеняны, Арцруни и Ошиняны.
Царство Ошинянов было в горах Тавра. Поскольку по соседству с ними находился султанат Конья, им приходилось поддерживать с византийцами дружеские отношения. Довольно долго они проводили такую политику, часто враждуя с другими армянскими крепостями. Но в середине XII в., когда крестовые походы осложнили обстановку в Византии, армянским феодалам удалось договориться между собой, и они признали своим царем Левона II из династии Рубенидов. В 1198 году в Тарсе его торжественно венчали на царство, и за последующее столетие Киликия, теперь уже объединенное Армянское государство, достигла расцвета. Ее административная система в основном строилась по древним армянским образцам, но много нового было привнесено под явным влиянием крестоносцев из Франции. Противостоя Византийской империи, армяне приняли их как союзников и завязали с ними тесные политические и родственные отношения.
Армянский царь имел свой двор, командующего армией, казначея и прочих высоких должностных лиц и вельмож. Дворец – царская резиденция – находился в Сисе. Тарс, Адана, порты Айа и Александрона, Анарзава, Германикия (Марасин) были большими киликийскими городами. Очень скоро это царство достигло значительных экономических успехов благодаря удобному географическому положению, являясь ключевым пунктом на пути из Средиземноморья в разные области Малой Азии, а также на Кавказ, в Персию, Индию. Здесь проходили тропы торговых караванов. Успешно развивалась и культура. Религиозный центр и резиденция католикоса были переведены из Великой Армении в крепость Рум-Кале в восточной Киликии, на правом берегу Евфрата, а затем в столицу Сис.
И в этот период армянам приходилось бороться со множеством сильных врагов. Помимо динамичных перебросок армии, большое значение имели политические игры, умная дипломатия, союзы с другими странами и разные другие маневры.
Вместе с Византийской империей армянская Киликия давала отпор на северо-западе султанату Конья и на востоке Антиохии, царству франков. В результате военных и политических столкновений этих стран с Византией киликийским вождям удалось обратить бывших врагов в своих союзников. Когда Иоанн Комнин выступил в поход против Антиохии, ему пришлось осаждать и разрушать одну за другой многочисленные армянские крепости, которые он встречал на пути. Еще более серьезная угроза для Киликии вскоре явилась оттуда, откуда распространялись обычно все неисчислимые бедствия, – от ворот Каспия.
Благодаря армянским историографам мы располагаем яркими описаниями первых монгольских нашествий на Кавказ и Малую Азию. Одно из них принадлежит современнику этих событий Киракосу Гандзакеци:
«И, как тучи саранчи, устремились монголы на равнины, горы и реки. Всюду, куда ни глянешь, видишь несчастные края, достойные плача, ведь даже земля не могла скрыть тех, кто хотел спрятаться в ее недра, скалы и леса, тех, кто пришел скрыться там; и самые неприступные крепости, и глубокие пропасти – все гнало от себя прочь и нигде нельзя было найти пристанища.
Даже самые мужественные утратили смелость, падали, сраженные отборными стрелками; люди прятали свои мечи, чтобы монгол не увидел их вооруженными и не отрубил хладнокровно им голову. От криков монголов трепетала душа, а стук их колчанов внушал страх. Каждый видел, что близится последний его час, и сердце замирало. Маленькие дети, испугавшись меча, бросались в объятия родителей, и те падали на землю сразу, прежде чем появлялся монгол.
И ты видел, как вражеские мечи безжалостно кромсали мужчин и женщин, юношей и младенцев, стариков и старух, епископов и священников, дьяконов и церковных служек. Грудные дети, зарубленные на камнях, и красивые девушки – обесчещенные рабыни…
Ни слезы матерей, ни седина стариков не могли тронуть жестокое сердце монгола: душа его ликовала, словно на свадьбе или празднике, когда он убивал.
Вся страна покрылась телами убитых, и некому было хоронить их. Слезы высыхали на глазах, из страха перед монголами никто не решался оплакивать близкого. Церковь оделась в траур, утратила свой блеск: прекратились богослужения, алтари онемели… Мрак объял весь мир, и люди полюбили ночь, а не день».
Историограф пишет о Верхней Армении. А в Киликии за спиной у турок Коньи, которых монголы на своих лошадях буквально смели, армянским правителям удалось достичь единства и уберечь себя от этой страшной опасности. После разгрома турок армянский царь Хетум послал своего брата Смбата Гундстабля к монгольскому хану Бату с подарками и предложением заключить дружеский союз, а потом оба брата, царь и его главнокомандующий, предприняли большое путешествие в Монголию, в Каракорум, чтобы поклониться великому хану Мангу. Так они упрочили дружеские отношения с монголами и получили грамоту, в которой признавалась их власть над Киликией, а кроме того, хан уступил им часть областей, которыми прежде правил султан Коньи. За время своего путешествия они увидели много удивительного, и летописец Киракос пишет: «И много другого поведал нам мудрый наш царь Хетум о варварах, но пропустим это, а то скажут, что мы передаем наши выдумки…»
Но прежде он дает прекрасное описание монголов: «Поскольку мы пишем это, чтобы оставить будущим поколениям воспоминание о нас самих, и надеемся освободиться когда-нибудь от ига, которому теперь покорились, расскажем кратко, что это за люди и на каком языке говорят. Вид их сатанинский вызывает ужас. Бороды нет, лишь немного волос над губой и на подбородке; глаза узкие и быстрые, голос тонкий и пронзительный. Живут они по многу лет… Едят предпочтительно мясо, им безразлично, мытое оно или нет; особенно любят конину, которую рубят, варят и жарят без соли, режут на мелкие кусочки и едят, макая в подсоленную воду. Едят они, стоя на коленях, как верблюды, а некоторые – стоя во весь рост. Все едят одно и то же, и господа и слуги. Прежде чем выпить кумыс или вино, один из них берет в одну руку большую чашу, а в другую – чарку и чаркой черпает из чаши; чуть-чуть кропит небо, потом восток, север и юг. И лишь потом немного отпивает сам и передает кубок старшему. Если кто-нибудь приносит им еду и питье, то, боясь отравы, они сначала дают ему отведать, а потом уже едят и пьют сами.
…Они говорят, что царь их был сродни Богу, который оставил себе небо, а землю отдал хакану (хану). Хан Чин-гис (Чингисхан), по их словам, родился не от мужского семени, а из ничего, то есть явился свет, проник через отверстие в крыше в дом и сказал матери Чингиса: «Ты зачнешь и родишь сына, и будет он царствовать над всем миром». Так и произошло».
Смертельными врагами Киликии были египетские мамелюки. Они через Сирию совершали набеги на страну, а со стороны Коньи туда устремлялись орды султаната, и Армянское царство оказывалось между двух огней. Так было начиная с конца XIII в., когда правил царь Левон III. Прежняя сплоченность армянских правителей, судя по многим признакам, была безвозвратно утрачена. Феодалы образовали свои независимые княжества, дружеские связи с франками по ряду причин ослабли. Смбат Гундстабль, мужественный воин и замечательный ученый, историк и законодатель, так описывает в своей хронике войны, которые он вел с мамелюками:
«За несколько дней эти неверные разграбили город Сис, предали огню дома, отобрали и расхитили все, что могли; невозможно было сосчитать наших мертвых и тех, кого взяли в плен. Потом неверные напали на крепость, но защитники не собирались ее отдавать. Тогда наши враги запалили костры и выжгли все вокруг в горах и долинах, дотла сгорел целый край. Многие жители с женами и детьми спрятались неподалеку в двух больших пещерах, которые служили в прежние времена крепостями; одну называли Кем, а другую – Бекнар. Перед лицом неисчислимых полчищ врагов жители не посмели взяться за оружие и защитить себя, поэтому всех их нашли и убили. Говорят, в этих набегах погибло около двадцати тысяч человек».
Почти сто лет продолжались войны с мамелюками. В 1375 году после трехмесячной осады они наконец захватили крепость Сис. Так закончился последний этап славной, поистине бурной и динамичной истории средневековой Армении.
Из двух христианских стихий, византийцев и франков, армянская Киликия, как я сказал выше, выбрала крестоносцев. Хотя у армян с католиками было много глубоких религиозно-догматических различий, но, учитывая сложную политическую и моральную атмосферу, сложившуюся в отношениях между Арменией и Византией, армян нетрудно понять. Разделенные высокими горными хребтами и многовековой стеной византийского православия, на побережье Малой Азии встретились франки и древний народ; легкость, с которой армяне сблизились с франками, делает эту встречу интереснейшим моментом для наблюдений и размышлений над умственной гибкостью, открытой душой, приспособляемостью и другими качествами, отличающими армянский народ, как, впрочем, и другие народы региона. Вместе с тем и европеизм армян, один из основных компонентов их душевного склада, оставил глубокий след в армянской культуре. На протяжении многих веков этому народу приходилось жить на разных географических широтах и долготах, на Востоке и Западе. И всюду он прекрасно приспосабливался к особым условиям, в которые его ставила история, и не порывал глубокой связи с прародиной, ее природой. С этой точки зрения государство Киликия, армянское и европейское, дает, думается мне, большой материал для наблюдений и размышлений.
