Текст книги "Путешествие в Армению"

Автор книги: Мицос Александропулос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

– Скажи, почему ты меня ненавидишь, перечишь мне, поступаешь по-своему? Я хотел выдать за тебя свою дочь, и ты бы стал моим сыном. Но ты предпочел стать моим врагом и воюешь со мной уже больше тридцати лет.

– Ты прав, – отвечает Аршак. – Сознаю, велик мой грех: я обманул тебя, и ты теперь вправе меня убить. Но знай: я, твой друг, припадаю к твоим ногам, низко кланяюсь и говорю: пока жив, буду верным твоим рабом и союзником.

Шапух ведет его в другой конец шатра, где насыпана армянская земля, и Аршак восклицает:

– Убирайся от меня подальше, неверный раб. Ты убил своих правителей, похитил у них трон и царство. Никогда не прощу этого ни тебе самому, ни твоим детям, ни детям твоих детей. Буду воевать с вами, пока не отомщу за кровь моих родичей и не верну им персидский трон!

И так повторяется трижды. Затем Шапух приглашает Аршака на ужин и сажает его на самое последнее место. Оскорбленный Аршак отказывается сесть на подушку, которую ему предлагают, и говорит персидскому царю примерно те же слова, что сказал, стоя на армянской земле. Тогда Шапух приказывает связать его и отправить в крепость.

Далее следует рассказ о спарапете Васаке, армянском главнокомандующем. Он был очень мал ростом – по легенде Мамиконяны были родом из Китая, – и при виде его Шапух говорит царедворцам:

– Взгляните-ка на эту зеленую ящерицу, тридцать лет я с ней воюю и не могу ее усмирить.

– Может быть, ростом я и мал, – отвечает спарапет, – но для тебя я – лев и великан. Вытяну ноги, ступлю на вершины двух гор, и обе рухнут под моей тяжестью. Они дрожат, когда слышат мое имя.

– Что же это за горы? – спрашивает царь.

– Одна – ты, а другая – царь римлян…

Многое почерпнул отсюда Фавст Византийский, Павстос Бюзанд, как говорят армяне.

Эти песни, как и более древние, не составляют эпических комплексов. Они распространялись вместе с лирическими народными песнями бродячими певцами, гусанами, игравшими на тавиге, сазе и других музыкальных инструментах.

Значительно более поздний памятник «Давид Сасунский» (то есть Давид из Сасуна) – это уже национальный армянский эпос, отражающий длительную борьбу с арабским Халифатом.

В горах Сасуна, между истоками Тигра и озером Ван, армяне неоднократно находили убежище, отстаивая свою независимость, особенно в войнах с арабами – ведь эта область была в центре театра военных действий, между Багдадом и свободными армянскими царствами.

Впоследствии поэму разбили на четыре части.

В первой, которую обычно называют по именам двух братьев, Санасара и Багдасара, халиф узнает от своих людей, которые ездили в Армению собирать дань, что у царя Гагика есть красавица дочь Цовинар. Халиф посылает за ней и под угрозой войны требует, чтобы ее привезли в Багдад. Цовинар соглашается поехать при условии, что сохранит христианскую веру. И ставит еще одно условие: чтобы ей построили собственный дворец, где она проживет год в одиночестве. Халиф на все соглашается. Цовинар готовится к отъезду в чужие края. Прощаясь с родными местами, она бродит по горам. Жарко, хочется пить. Цовинар пьет чистую прозрачную воду из родника и беременеет. В Багдаде у нее рождаются два близнеца, Санасар и Багдасар, герои первого цикла.

Видя, как быстро они растут и крепнут, халиф решает их убить. Об этом узнает Цовинар. По ее слезам юноши догадываются об опасности и бегут на родину. Один плывет по морю и спускается в морское царство, а оттуда выходит верхом на волшебном коне, вооруженный мечом-молнией. По дороге он пьет из родника, где текут вместе мед и молоко, и становится настоящим великаном. На родине два брата закладывают неприступную крепость Сасун и основывают там свое свободное царство. Затем братья борются с царем драконов и женятся: Санасар – на царице Дехшун, Багдасар – на ее сестре. Сын Санасара и Дехшун Мгер – герой второй части.

Мгер, как и отец, совершает ряд подвигов. Он защищает свое царство от всесильных – злых драконов и халифов. Побеждает и халифа Мсира Мелика, заключает с ним мир, и они становятся побратимами. Вскоре Мелик умирает, и его жена Исмил-ханум приглашает Мгера к себе на родину. Хотя жена героя, красивая и благоразумная Армаган, уговаривает мужа не верить словам чужестранки и не ехать в Мсир, Мгер не внемлет ее советам. Исмил-ханум дает ему испить крепкого семилетнего вина и завлекает его. У нее рождается сын. Узнав об этом, Армаган дает клятву сорок лет не пускать мужа к себе в постель. Наконец исчезают чары, и Мгер слышит, как Исмил-ханум укачивает их сына: «Засияй, солнце Мсира, погасни, солнце Сасуна». Тут герой вспоминает о своей родине, доме, жене, садится на коня и возвращается в родной край. Армаган соглашается нарушить свою клятву, чтобы Сасун не остался без защитника. Через год рождается Давид Сасунский.

Он главный герой всего эпоса. Его мать и отец рано умирают, и он остается сиротой. Молока ни одной другой женщины не приемлет младенец, и, чтобы он не умер, сасунцы отправляют его к Исмил-ханум, разделившей ложе с Мгером. И в этой части герои – два брата, но теперь их разъединяют соперничество и ненависть, поскольку они родились от разных матерей. Молодой Мелик с завистью и страхом наблюдает, как быстро мужает Давид, и приказывает отправить его на родину. А сам тайно отдает приказ своим людям убить его. Давид начинает совершать подвиги: он уничтожает врагов и целый, невредимый возвращается на родину. Защищая Сасун, он совершает новые подвиги. Наконец на коне деда и с его оружием в руках он побеждает брата Мелика, выступившего в поход против Сасуна.

Из разных стран идут к Давиду предложения о женитьбе. Но он любит красавицу Хандут-ханум. Этому желанному для обеих сторон союзу препятствует великанша Цимисхик-султанша. Она хочет выйти замуж за Давида, посылает к нему сватов и прекрасных певцов, чтобы заманить его в свое царство. Когда Давид едет встречать Хандут, внезапно появляется звероподобная султанша, завлекает его к себе и поит семилетним вином. В ту ночь султанша понесла от него. На другое утро Давид приходит в себя и отправляется на поиски Хандут. Женится на ней, освобождает ее страну от власти католического папы (это уже эпизод из эпохи крестовых походов), отказывается стать там царем и возвращается на родину. Ему пытается помешать, преградить путь огромная султанша. Она вызывает Давида на поединок. Он просит отпустить его и отложить поединок на семь дней. Но вспоминает об этом лишь через семь лет и едет к султанше. Перед поединком он останавливается в красивой лощине и купается там в реке. Спрятавшись в камышах, за ним наблюдает молодая великанша с голубыми глазами, дочь султанши и Давида. Она узнает в нем человека, когда-то оскорбившего ее мать и теперь намеревающегося убить ее, и стреляет в него из лука.

Молодой Мгер, сын Давида и Хандут, – герой четвертой части. Он тоже рано осиротел. Узнав о смерти Давида, Хандут бросается со скалы. Дядя Мгера, Верго, злой и скупой человек, захватывает престол, и маленького царя отправляют в страну его матери, где он никому не нужен. Этот герой тоже вырастает во враждебном окружении, неоднократно спасает родину от разных бедствий и борется не только со злыми людьми, но и со стихиями: то страшное наводнение грозит затопить царство, то огромные скалы преграждают путь воде и страна готова погибнуть от засухи. Даже с воинами самого Бога приходится сражаться Мгеру, чтобы спасти людей. Эти всесильные враги, сверхчеловеки, дважды мешают герою совершать подвиги, и он, устав от испытаний судьбы, едет на могилы своих предков испросить их совета. Голос отца повелевает ему ехать на гору Акравикар (Вороной камень) и там ждать своего часа.

Мгер, стегая плетью вороного коня, скачет на Акравикар и мечом разрубает гору пополам. И вот всадник на коне, с оружием своего прадеда Санасара входит в горные недра и там ждет, когда пробьет его час.

Нарек

Эпос о Давиде Сасунском сложился примерно через столетие после окончания борьбы с Халифатом. Эпизоды войны с арабами рассказывались народными певцами, сливались с другими песнями. Записаны и систематизированы они были совсем недавно, в конце прошлого века. По мнению литературоведов, эпос этот сложился в X веке.

Этот век – значительный этап в истории армянской поэзии. Он дал такого большого поэта, как Григор Нарекаци. Основное произведение Нарекаци – это собрание глубокомысленных од под названием «Нарек» – стало священной книгой, которая читалась и ценилась на протяжении веков наряду с Евангелием, молитвенниками, мартирологами и другими священными текстами. И в наши дни читают «Нарек». Армяне так же высоко ценят Нарекаци, как мы – Гомера, итальянцы – Данте, – каждый народ своего великого поэта.

Нарек – название монастыря на берегу озера Ван, где провел жизнь монах Григор, сын епископа, известного ученого и поэта. Сам брат Григор тоже был ученым, закончившим монастырскую школу, и учителем, вардапетом (архимандритом).

Нарекаци жил примерно в одно время с Григором Магистросом. Для Армении это была пауза между бедствиями, время новых надежд. Арабы давно уже перестали угрожать стране, турки здесь еще не появились, византийцы не успели ожесточиться. Несколько лет относительного спокойствия, благополучия и единства. От того периода сохранились прекрасные церкви, главным образом монастыри, где были семинарии и университеты; там выдвинулись выдающиеся ученые, просветители и такие поэты, как Григор Магистрос, о котором шла речь выше, и Григор Нарекаци, автор «Нарека». Армения переживала период некоторого расцвета, духовного возрождения, свободомыслия и более широких интересов, далеких от теологии.

Подъем был характерен для всего Востока и особенно ярко проявился в бурном развитии культуры арабов, а также в других странах, подпавших под их политическое влияние, – от Центральной Азии и Персии до Египта и Испании. Усилилось и еретическое движение, особенно на армянской земле, родине павликиан. Шла борьба за отмену почти всех догм христианства и установлений церкви – движение тондракийцев распространилось и в лоне церкви. Отец Григора Нарекаци был обвинен в ереси и удален с епископского престола. Однажды в монастыре Нарек, записано в монастырском житии святых, появились люди армянского архиепископа и предъявили Григору те же обвинения. Он пригласил их в свою келью. Им подали жареных голубей. Это была великая пятница.

– Неужто нам есть голубей в великую пятницу? – с удивлением спросили инквизиторы.

– Виноват, – ответил Григор, – простите меня. Давайте по очереди помолимся Богу, чтобы он оживил напрасно загубленных голубей. Если среди нас найдется хоть один добрый христианин, Господь услышит его молитву.

Инквизиторы отказались. Тогда Григор упал на колени перед иконой, сотворил молитву, и голуби, взмахнув крыльями, улетели.

Отца Григора Нарекаци лишил сана и предал анафеме друг и учитель Григора, Анания. Чтобы обелить себя, Анания написал суровое осуждение всем ересям, и прежде всего той, которая тогда особенно угрожала церкви. По его совету то же самое сделал и Григор.

Помимо этого трактата, Нарекаци написал комментарий к «Песне песней», Благодарственный молебен честному и животворящему кресту, Молебен о святых апостолах, несколько духовных песен и замечательный «Нарек».

Как я уже говорил, Нарекаци провел свою жизнь в тиши монастыря, и были те времена относительно спокойные. Но поэт уловил зловещие признаки грядущего. Тема его поэтического творчества – трагически раздробленный человек: его делит на части Бог, затем он сам себя делит на части, и другие кромсают его, кто как может. А в нем великая жажда к единению, цельности, неудовлетворенность тем, кто он есть, ответственность и вина, надежда, стремление стать иным, глубокое чувство горечи от сознания, что он остается все тем же. Такие мысли повторяются в стихах Нарекаци, сборнике духовных гимнов («Матян вохберкутян»), который обычно называют «Книга скорби» или «Книга скорбных песнопений». Каждая глава – это обращение, «Слово к Богу (или Богоматери), идущее из глубин сердца». Гимн Богу, за ним следует признание в греховных склонностях и мольба к Господу об искуплении грехов и спасении души. Нарекаци то пользуется рифмой, то переходит к свободному стиху, пятисложному и семисложному, и даже к прозе, стремясь, чтобы слова лились свободно и напоминали молитву.

В двадцать шестой главе он размышляет об искусстве:

I

И я один из тех, чья жизнь сурова,

Чьи слезы льются, как весной поток,

И кто стенанья превращает в слово

В песнь с однозвучным окончаньем строк.

Матенадаран. Деталь двери

Эчмиадзин. Кафедральный собор

Памятник жертвам геноцида. Ереван

Хачкары Эчмиадзина

Татевский монастырь

Эребуни

М. Сарьян. «Ереванский дворик весной», 1928 г.

В мастерской М. Сарьяна.

Площадь В. И. Ленина – центр Еревана

Армянская земля. Лоза на камне

Новь древней земли. Пульт атомной электростанции

И стих, певучий от таких созвучий,

Щемит сердца, когда звучит в тиши.

Единозвучье раскрывает лучше

Невидимую миру боль души.

Я жил на свете горестно и сиро,

И, как гласят Писания слова,

Душа, что не вполне мертва для мира,

Для Бога не вполне еще жива.

Не знаю – эта песня хороша ль,

Но строки ныне с самого начала

Я рифмовал, чтобы моя печаль

Еще сильней и горестней звучала.

II

Сокровищ царских расхититель,

Я наказанью предан с давних лет,

И призовет меня казнохранитель,

Чтоб, казнокрад, я дал ему ответ.

Томлюсь в темнице без воды и пищи,

Томлюсь, мои печали велики.

Мой долг – пятьсот талантов, но я, нищий,

Давно растратил и золотники.

И чтобы сердцу в песне изливаться,

Я здесь избрал особый лад строки,

Чтоб каждый стих вершился звуком «и»,

Что означает также цифру «двадцать»^[44].

Во второй части постоянно употребляется рифма «и». Эта буква по ее порядку в армянском алфавите означает цифру «двадцать», число, символизирующее огромный долг, отягощающий совесть исповедующегося.

Стихи Нарекаци – бесконечное путешествие в собственную душу. А когда он извлекает на свет свои грехи, то находит в них сходство с пороками, страданиями, отчаянием, жалобами всех смертных. Его скорбные размышления похожи на многоликий монолог, исповедь всего мира. Так голос Нарекаци приобретает вселенскую силу.

Гл. 3

II

Собранье песен сих, где каждый стих

Наполнен скорбью черною до края,

Сложил я – ведатель страстей людских,—

Поскольку сам в себе их порицаю.

Писал я, чтоб слова дойти могли

До христиан во всех краях земли.

Писал для тех, кто в жизнь едва вступает,

Как и для тех, кто пожил и созрел,

Для тех, кто путь земной свой завершает

И преступает роковой предел.

Для праведных писал я и для грешных,

Для утешающих и безутешных,

И для судящих, и для осужденных,

Для кающихся и грехом плененных,

Для добродеятелей и злодеев,

Для девственников и прелюбодеев,

Для всех: для родовитых и ничтожных,

Рабов забитых и князей вельможных,

Писал я равно для мужей и жен,

Тех, кто унижен, тех, кто вознесен,

Для повелителей и угнетенных,

Для оскорбителей и оскорбленных,

Для тех, кто утешал и кто утешен.

Писал равно для конных и для пеших.

Писал равно для малых и великих,

Для горожан и горцев полудиких

И для того, кто высший властелин,

Которому судья лишь Бог один;

Для суетных людей и для благих,

Для иноков, отшельников святых.

И строки, полные моим страданьем,

Пусть станут для кого-то назиданьем.

Это поток поэзии. Уроки нравственные и поэтические Нарекаци брал из Библии, у великих церковных риторов, из религиозной поэзии и музыки, которым сам служил как ученый и песнопевец. Брал уроки и у арабских поэтов, которые ввели в свой стих рифму. Этот армянский монах был знатоком человеческой души. Его поэзию отличает глубокое знание родного языка, чувств черных и белых, добродетелей и губящих их грехов, удивительная диалектика слова, выразительность, смелость.

Гл. 4

I

Как ядовитый плод на древе ада,

Или враждебной ставшая родня,

Иль сыновья, предавшие меня,

Грехи меня терзают без пощады,

Все неотступнее день ото дня.

II

Я сердцем хмур, устами злоречив.

Мой слух неверен, взор мой похотлив.

Моя рука готова смерть нести,

Моя нога сбивается с пути.

Мой смраден вздох, походка не тверда,

Я не оставлю по себе следа.

И воля к благу у меня шатка,

Зло крепко, добродетель не крепка.

Божественный завет я позабыл,

Указанный запрет я преступил.

Я – дичь, не избежавшая стрелы,

Бежавший раб, упавший со скалы,

Я – узник, чей конец наступит вскоре,

Морской разбойник, что утонет в море,

Я – робкий ратник, я свидетель лживый,

Нестойкий латник, пахарь нерадивый,

Священник, презирающий амвон,

Законник, попирающий закон,

Звонарь церковный, невпопад звонящий,

Я – проповедник, смутно говорящий…

Я – полководец, робкий и бесславный,

Слуга лукавый, раб самоуправный,

Я – песня – сочинителя позор.

Для обвинителя я – приговор.

В наши дни много пишут о Нарекаци и пытаются исследовать этот феномен в его родственных связях с психологической атмосферой произведений Достоевского. Сравнение плодотворное. Много общего в приемах обоих писателей: множественность людей, живущих в одном человеке, непримиримая душевная раздвоенность героев, вытекающие отсюда муки, жажда исцеления, надежды, отчаяние и так далее. Все песнопения Нарекаци, как я уже сказал, строятся по одной схеме, и, хотя горек опыт самопознания, в конце неизменно возносится мольба Богу об отпущении грехов и выражается надежда на то, что человек вновь обретет самого себя и спасется. Но в его стихах, помимо мыслей о мирской суете, живет сознание тщетности надежды на то, что люди со временем станут лучше. Это тоже сближает двух писателей. Но больше всего роднит армянского монаха с Достоевским последний из приведенных стихов:

Для обвинителя я – приговор.

Идея преступления, заслуживающего наказания. Помимо всего прочего, человек несет на своих плечах каторгу. Такова его доля. Вот отрывок из другой главы:

Гл. 23

III

Я вижу воина – и смерти жду,

Церковника я вижу – жду проклятья,

Идет мудрец – предчувствую беду,

Идет гонец – могу лишь горя ждать я.

Кто сердцем чист – порог мой обойдет,

Благочестивый горько упрекнет,

Навстречу мне не сделает ни шага.

Водой испытан буду – захлебнусь;

От испытанья зельем не очнусь;

Услышу тихий шорох – устрашусь;

Протянут руку – в страхе отшатнусь,

Учую зло во всем сулящем благо!

На пир я буду позван – не явлюсь,

На суд твой буду призван – онемею,

Ниц упаду, слезами обольюсь,

Как будто говорить я не умею.

Армяне часто и вполне справедливо жалуются на то, что их древние и новые поэты плохо поддаются переводу. Действительно, трудно в полной мере передать в переводе своеобразие поэзии. Нарекаци, очевидно, представляет большие трудности для перевода, так как язык его древний. Поэт, говоря в большой книге примерно о том же самом, никогда не повторяется, вводит новую окраску, другие детали и картины. Поэтому перевод его произведений даже на новоармянский язык – дело непростое. Как ни растекается слово-река поэта, сколько рукавов ни отходит в стороны, от этого не страдают глубина и сила течения.

Как все сочинения древних монахов, оды Нарекаци сопровождает памятный постскриптум – ишатакаран. В нем автор так определяет свою поэзию:

«Солнце, круглое, светлое, лучистое, отсчитывает часы дня и, радуя глаз, прогоняет ночной мрак. Этот светоч, дарованный нам Господом, в своем бесконечном движении уносит годы и собирает их в века, давая иногда новую жизнь нашему недолговечному, смертному миру. Итак, когда оканчивался девятый и мы вступили в славный десятый период нашего армянского календаря, через три года после похода, предпринятого победоносным великим римским императором Василием в северо-восточные провинции, когда от своих больших и протяженных границ, отмеченных столбами из огромных камней, простирая руку и взмахивая длинной крепкой плетью, он стремительно двинулся направо и налево, чтобы захватить и поставить под свой скипетр многочисленные страны, – именно в это время, когда мы жили в покое, ибо были сокрушены наконец враги нашей церкви, я, иерей и монах Григор, последний среди писателей и самый молодой среди учителей, с помощью брата моего, бесподобного Иованеса, монаха из почтенного монастыря, где оба мы, родные не только по крови, но и по духу нашему, вере и мысли, вели общую жизнь, два человека с одним и тем же лицом, взирая нашими четырьмя глазами на тот же самый путь таинства, – я заложил краеугольные камни и на них укрепил, построил и написал эту полезную книгу, соразмеряя созвездие многих ее глав в одном замечательном сооружении.

И теперь я молю вас, всех, кто вкусит с этого уставленного разными блюдами стола, вспомнить нас с чистой любовью в своих набожных мыслях, благочестивых молитвах и достойных молениях. И ваше имя запишут в Божественную книгу жизни».

Как мне объяснили, каждый из периодов, о которых упоминает Нарекаци, – это пятьдесят лет. Для того чтобы установить нужную дату, надо прибавить к армянской 551 год. Следовательно в 1001 или, точнее, в 1002 году Григор Нарекаци «укрепил, построил и написал» свою книгу. Следовательно, он называет императора Василия Болгаробойца.

Произведения Нарекаци вызвали брожение среди соотечественников. Его идеи намного опередили свое время. В прошениях Господу, как назвал Нарекаци свои песнопения, церковь как посредник между Богом и верующим была устранена. Человек с открытыми ранами стоит лицом к лицу с Богом. То есть, по существу, с самим собой, ведь Бог не подает голоса. Решения разных вопросов и формы воздействия церкви опровергались хотя бы тем, что после ее пятивекового существования верующий чувствовал необходимость обращаться непосредственно к Господу. Затем страсть к самобичеванию, душевные глубины, затрагиваемые страшными признаниями, крайнее отчаяние, внушаемое земным миром, – все это придало поэзии Нарекаци трагическое напряжение и способность волновать и питать духовно ряд поколений. Поэтому до сих пор не пропадает к ней интерес.

В первом песнопении есть стихи, по которым видно, как трагически воспринимает поэт свои обращения к Богу.

Час настает, и громкий судный глас

Уже гремит в ущелиях отмщенья.

Он нас зовет и порождает в нас

Страстей противоборных столкновенье.

И сонмы сил, недобрых и благих —

Любовь и гнев, проклятья и молитвы,—

Блистают острием мечей своих

И дух мой превращают в поле битвы.

Иван Карамазов у Достоевского говорит нечто похожее: «Бог борется с чертом, и поле сражения – душа человеческая».

Далее Нарекаци пишет:

И снова дух смятен мой, как вначале,

Когда я благодати не обрел…

Удивительные стихи! Непосредственное доказательство того, что церковь из беседы человека с Богом устранена.

Саят-Нова

Восемь столетий разделяют двух великих поэтов-корифеев Армении – монаха-философа Нарекаци и монаха-трубадура Саят-Нову. За этот период поэзия прошла большой путь развития.

В 1453 году произошло огромное для того региона историческое событие – падение Константинополя, завоевание его турками. Армянский поэт, живший в то время, Аракел Бангишеци в 1453 году сочинил плач в стихах о взятии Константинополя. Там он пишет, что придут из Европы единоверцы, христианские народы, и освободят город. Потом они двинутся на Восток, уничтожая неверных, и освободят Армению и Месопотамию, Иерусалим и Египет. Так предсказал поэт-монах. Однако после разгрома Киликийского царства (1375 г.) и до XX в. у армян не было своего государства, ни большого, ни малого. Все их земли оказались под властью турок или персов, которые продолжали в войнах кроить и перекраивать Армянское нагорье. В те трудные времена исчезли и привилегии национального феодального класса. Местных армянских сатрапов сменили феодалы-иноземцы, иноверцы – турки, персы, курды.

Кроме монастырей и сел, не осталось других больших общин, очагов национальной культуры. Для литературы это имело свои последствия: чем больше сужались границы общины, где жил поэт, тем сильнее окрашивались его произведения личным чувством, тем больше развивался индивидуальный стиль, и поэзия, уходя от философии и теологии, приближалась к повседневной жизни и песне. И, хотя армянские поэты в большинстве своем были монахами, законоучителями, епископами, а многие даже сидели на архиепископском престоле, они испытали на себе влияние окружавшей их арабо-персидской поэзии. Сложилась устойчивая лирическая атмосфера и вполне конкретная поэтическая система, то есть традиционные формы, темы и прочее. Арабо-персидская культура переживала период возрождения, чьи веяния дошли и до этой части Европы. Армянский поэт жил, конечно, не во дворце визиря и не сопровождал на войну и пир хана или пашу. Он по-прежнему жил в монастыре. И мысли его по-прежнему были полны видений христианского мистицизма. Это затрудняло сближение поэзии с жизнью, что стало уже традицией на мусульманском Востоке. Но и в армянских монастырях поэзия стала чувствовать и говорить иначе, и, как видно по стихам, доступным нам в переводе, очень сильное влияние – более сильное, чем влияние соседей-арабов, – оказал на нее Нарекаци.

Когда читаешь антологию стихов армянских поэтов средневековья, создается впечатление, что они оглядывались назад и пересматривали жизнь с момента, указанного их великим соотечественником, Григором Нарекаци. Словно впервые открывали разные несообразности, творящиеся несправедливости, неожиданные повороты судьбы, прекрасное в жизни, которое не дано испытать человеку, проблемы жизни и смерти и все это пытались сами обсудить с Богом, недоумевая, как же согласовать их с идеей справедливости творца, создателя мира.

У философов раньше встречались подобные идеи. Но с XII–XIII вв. они придают поэзии определенный тон. С этих недоуменных вопросов началась лирическая средневековая поэзия Армении. Ованнес Ерзнкаци, рабунаапет, то есть первый среди учителей, и Фрик (XIII в.), один в своих поэмах, другой – в сатирах, пишут об ударах судьбы и множестве странностей жизни. Фрик в поэме «Колесо судьбы» доходит до смелых разногласий с Богом, а в других стихах, как видно, раскаивается в своей дерзости. Немного поздней уже Констандин Ерзнкаци создал замечательную лирическую поэму, посвященную весне, и другие стихи, которые можно назвать любовными, хотя система выразительных средств в них еще старая.

В творчестве этих трех поэтов проявились новые настроения, а в их размышлениях о жизни и смерти акцент постепенно переносился на жизнь; чисто лирическое чувство изливается в свободной песне. Соседи армян – арабы, персы, турки – уже разрешили эти проблемы. Рудаки, Омар Хайям и другие в прекрасных стихах воспевали любовь и вино. У них были свои традиции. Да и философия их религии внушала мысль о смерти лишь как о конце праздника, биологической неизбежности. Но армянам, как и прочим христианам, чтобы выйти из средневековья, надо было самим это пережить и постепенно усвоить.

Армянская лирическая поэзия медленно переходила от средневековья к Возрождению. Но в страхе, нерешительности, сомнениях и сокрыта особая прелесть армянской поэзии, и на старинных армянских миниатюрах видишь иногда эти робкие очаровательные жесты. Например, Гавриил на цыпочках подходит и преподносит цветы робеющей еще больше, чем он, армянке Богородице. Тут напрашиваются сравнения с первыми лирическими стихами, первыми шагами любовного чувства и радостного земного опыта в поэзии. Отметим, что еще до XV в. в стихах, даже в прекрасных лирических описаниях и исповедях, есть диалог. Поэт сам с собой обсуждает то, что осмелился заметить и выразить. В конце почти каждого стихотворения или где-нибудь еще приводится четверостишие, в котором автор, упоминая свое имя, делает заключение и дает практический совет, чтобы предостеречь себя и читателя от новых демонов. «О, Константин, возьми то, что ты слышишь, и поставь в один ряд с истиной: как крепость, замкни свою душу, когда слышишь, что стучат в твои ворота. Многих поток жизни унес на своей волне, и потом, как тяжелый свинец, они затонули и долгие годы лежат на дне».

Большинство поэтов были священнослужителями, эта среда была наиболее грамотна, культурна. Они создавали замечательные лирические стихи. Но не упускали случая проявить сдержанность, как в приведенном выше отрывке, или дать назидательные наставления. Для любовного диалога в XIV, XV и даже в XVI вв. нередко использовалась форма беседы Соловья и Розы. Такие стихи мы встречаем у автора «Плача о Константинополе» Аракела и более лирические – у Григория, архиепископа с озера Ван. Но в его время (XVI в.) Розу заменили Яблоком, которое вело начало из древней истории рая и своей материальностью придавало иной оттенок любовному поэтическому опыту. Соловей же уступил место поэту, страстно желавшему познать радости жизни, воспевавшему женщин, вино, природу.

Словно лавка в краю прекрасном,

Грудь твоя, там и шелк и атлас,

Мне бы этим товаром красным,

Став купцом, завладеть бы сейчас,

Чтоб лежать на шелке атласном,

Не смыкать до рассвета глаз^[45].

Так пишет Наапет Кучак. Он освободил поэзию от груза средневековых условностей. В своих стихах Кучак и ученый, и народный певец, но больше – народный певец. Он до сих пор не забыт. Сочинял он главным образом любовные стихотворения. Радостно и мужественно воспевал любовь, без вздохов и нытья выражал надежду на любовные встречи и за чертой смерти. В одной его песне есть такие слова:

Скажут мне: ты стала водою – пить не буду, рук не умою;

Скажут мне: ты стала лозою – не коснусь твоего вина^[46].

У него много четверостиший с пятнадцатисложным стихом (айрен). Обычная тема – радостный призыв к любви, надежде, счастью:

С той поры, как рожден на свет, мне спасенья в молитвах нет.

И пускай священник зовет – сворочу, не пойду вослед.

А красавица поглядит – славословлю и шлю привет.

У колен ее – мой алтарь, я грудям ее дал обет.

Или в другом четверостишии:

Из дома выйди своего, как солнце из-за туч.

Сияй для взора моего, как саблевидный луч.

Святых отцов и то с пути глаза б твои свели:

Из дома отчего уйти готов, пропасть вдали^[47].

Есть у Кучака разные афоризмы и грустные песни об армянских пандухтах-эмигрантах, о тех, кто переселялся в дальние страны. Песни последних обычно называются «Крунк», что значит «перелетный журавль».

В эпоху Наапета Кучака открывается драматическая глава в армянской истории – жизнь на чужбине. Потеряв надежду увидеть свободной свою страну, которую султанская Турция и шахская Персия превратили в арену постоянных войн, многие люди уезжали куда глаза глядят, на Запад, на Восток, в Индию. Так начался непрерывный отток крови.

Как бы обрывается прекрасная поэтическая легенда. В следующем веке упоминаются некоторые имена историков, но история, по существу, кончилась. Меняется и характер поэзии. Чтобы заработать себе на хлеб, поэты покидают монастыри и выходят на дорогу с барабанами-доолами и флейтой-зурной, воскрешая древнюю традицию народных армянских певцов – гусанов, рапсодов. Но их теперь называют ашуги – влюбленные поэты-музыканты. Одним из первых ашугов был монах и иконописец Нангас. Упоминают также Степаноса, которому приписывают несколько хороших любовных песен, и позже Лукана, много странствовавшего и образованного армянина, писаря Ибрагим-паши в Египте.