Текст книги "Путешествие в Армению"

Автор книги: Мицос Александропулос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Армянский царь Хоеров III посадил возле своей столицы Двин большие леса, сохранившиеся до сих пор, и построил огромный дворец Тикуни, чтобы занять этих трутней хоть каким-нибудь делом. Все это свидетельствует о стремлении укрепить царскую власть, объединить государство и нацию. Прочной была и преемственность высоких царских званий. Они тоже были привилегией определенных родов, но преимущественное право имел старший сын. Азарапет – великий казначей, спарапет – главнокомандующий, малхазапет – командир дворцовой стражи и другие вельможи были представителями определенных аристократических семей, которые получали по наследству эти должности и свое имя – привилегия, закрепленная старинной традицией и записанная в Золотой книге армянского двора, «гахнамак». Туда были внесены в порядке их иерархии десять семей высшей знати, за ними следовали прочие со строгой оценкой значимости каждой. В том же порядке они участвовали в официальных церемониях и сидели за царским столом, где каждому предназначалась своя подушка.

Памятник Давиду Сасунскому. Ереван

Памятник Саят-Нова. Ереван

Погребок гостиницы «Двин». Ереван

Гегард. Хачкары

Хачкар

Хорвирап

Аванаван

Гарни

Сагмосаван

Храм в Гегарде

Гарни.

Гарни. Языческий храм I в. н. э.

Скульптура «Ахтамар» на берегу Севана

Матенадаран

Древние рукописи

Эта традиция была поколеблена в IV в. Отношения нахараров-персофилов с армянским царем приняли остроантагонистический характер; центральная власть тщетно старалась найти поддержку. Так, чтобы собрать всех недовольных, притесненных местными князьями-ишханами, и привлечь их на свою сторону, царь Аршак II построил у южного подножья Арарата красивый город Аршакаван, который вскоре разросся и стал центром позднего эллинистического типа. Но поскольку одним из феодалов была и армянская церковь – мы сказали, что род святого Григория получил наследственное право на церковный престол, – вскоре против Аршакавана вместе с другими ополчился армянский архиепископ, католикос, и проклял его. Историки, выразители концепции церкви, изображают этот город как притон скрывающихся от суда разбойников. Фавст Византийский говорит, что там собрались лжецы, грабители, мошенники, убийцы, растратчики государственной казны, доносчики и прочие преступники со всего мира. И такое их было великое множество, что они заполнили «весь горный склон и долину». После проклятия католикоса город, согласно легенде, в три дня погиб.

Но о другой, истинной причине гибели Аршакавана рассказывает Хоренаци: город вызвал ненависть врагов царя. В конце IV в., когда персы снова вторглись в Армению, во время одной из военных кампаний нахарары-антимонархисты при активном содействии церкви ввели войска в Аршакаван и буквально смели его с лица земли. Истребили все население, «пожалели только младенцев». Примерно в то же время были разрушены все древние столицы, старинные города в долине Аракса; уцелел только Двин.

Все это пусть послужит введением к другому замечательному историческому сочинению, написанному монахом Егише в V в. Очень образно он повествует о сражении, которое дали персам армянские патриоты на равнине Аварайр, юго-восточней Арарата, в Васпуракане. Егише не ссылается на более древние исторические труды и национальные легенды. Он прямо приступает к своей теме, лишь кратко описав события предшествующие. То есть он рассказывает о том, что, уничтожив царскую власть и перетянув на свою сторону значительную часть армянских феодалов, персы решили покорить и душу страны, навязав армянам зороастризм, свою религию. То же самое пытались они сделать и в других христианских странах Кавказа, в Грузии и Албании Кавказской, теперешнем Азербайджане. Персидский царь вызвал правителей трех стран в Ктесифону и заставил их принять его условия.

«Когда этот нечестивец увидел, что все его дурные дела сходят ему с рук, он замыслил и другое – так мы разжигаем огонь и потом бросаем в него охапку дров».

Армянский историк, который был священнослужителем, с особой враждебностью смотрит на замыслы персидского царя. Были знамения, посланные богом, пишет он, предвещавшее погибель Персидского царства.

«…Они действительно жили словно в глубоком мраке, и души их были в теле под запором, подобно заживо погребенному, до которого не доходит благодатный свет Христа. Как медведи в роковой час с невероятным ожесточением дерутся до последнего дыхания и, отступая от них, убегает благоразумный человек, так же приходит конец царству: коли другие их бьют, они не чувствуют; коли же сами бьют других, того не ведают; за неимением внешних врагов, ведут войну, дерутся друг с другом. И поистине справедливы слова пророка: „Человек алчущий влачится и пожирает половину самого себя“».

Егише сочетает трезвое обстоятельное повествование с патриотическим пафосом и богатым опытом, который приобрел, очевидно, в повседневной жизни. Эти достоинства отличают его произведение, которое и нам дает урок патриотизма. Будучи монахом, он уделяет особое внимание догматическим религиозным вопросам, подробно передает слова персидских магов и ответы армянских священников, хотя вообще для его повествования характерна сжатость, поэтому с увлечением читаешь эту хронику, отличающуюся изысканным слогом. Поистине великолепны описания военных сцен, сделанные этим священником, наделенным исключительной наблюдательностью, и безыскусные, выразительные картины трагедии Армении, например рассказ о нахарарах. Даже здесь он не фанатичный монах с анафемой на устах. Егише с удовольствием подчеркивает великодушие и терпимость одних, акцентируя, таким образом, неблаговидные чувства и дурные поступки других:

«Когда схватили марзпана, он сразу согласился пойти с ними и дал страшные клятвы, что будет верным, как все, и, казалось, раскаялся в том, в чем раньше им отказывал. Он упал, умоляя о пощаде, к ногам святых епископов, ползал по земле и заклинал их не отвергать его. И опять перед всеми давал тройные нерушимые клятвы на святом Евангелии; он оставил и письменные клятвы, скрепив их своей печатью и привязав к Евангелию, и молил, чтобы сам бог воздал ему отмщение, лишь бы его не умертвили, как это обычно делается.

И они, прекрасно зная, что он, вероломный притворщик, опять обманув их, вернется к прежнему заблуждению, не спешили покарать его за первые ошибки и оставили на суд священного Евангелия».

В книге много личных драматических ситуаций, поэтому она вызывает у читателей особое волнение. Как свидетель, очевидец событий, каким, по всей вероятности, и был повествователь, он впечатляюще передает патриотическую тревогу всего народа, вызванную тем, что при попустительстве части нахараров в страну проникли персидские маги, которые принялись разрушать христианские святыни и вместо них воздвигать жертвенники солнцу, проповедовать зороастризм. И тогда все люди решили встать на защиту веры и родины, своих семей и очагов, и в этой борьбе все стали равны.

«Причем ишхан был ничуть не выше своего слуги, и азат (рыцарь) оказывался не более изнеженным, чем отупевший крестьянин, и никто никому не уступал в мужестве. Одно сердце билось в груди у всех, у мужчин и женщин, у стариков и младенцев, у всех, чьи помыслы были о Христе. Ведь все стали воинами одной армии, надели тот же панцирь веры во имя Христа; мужчин и женщин опоясывал единый пояс общей истины.

И уже потеряло ценность золото, никто не искал серебра для своих личных нужд; парадные платья, которые надевали ради красоты и роскоши, были у всех в небрежении, никто им не завидовал. Даже богатство в глазах его владельца стало ничем. Все полагали, что умерли, и каждый сам копал себе могилу, жизнь свою считал бесконечной и эту смерть – настоящей жизнью».

Сражение при Аварайре произошло в 451 году. То были армянские Фермопилы^[28]. Своей замечательной хроникой монах Егише воздвиг памятник восставшим, которые пали на поле битвы вместе со своим вождем Варданом Мамиконяном, представителем семьи, имевшей старинные наследственные права на звание главнокомандующего. «Храбрецы Вардана и священная война армян» – так называется эта книга.

Особый интерес представляют для нас, греков, страницы, запечатлевшие тщетные призывы повстанцев о помощи, обращенные к Западной Армении и единоверческой Византии. При подготовке к восстанию туда направили особого посланца, одного из верных ишханов. Писатель с почтением отзывается об императоре Феодосии. Видно, надеясь, Что он выслушает в Константинополе армянского посланца и окажет помощь. Но именно в те дни Феодосий умер.

«И воцарился кесарь Маркиан, его недостойные слуги и советники, главнокомандующий Анатолий и сириец Эльпарий; оба они, бесчестные и ничтожные, а кроме того безбожники, подговорили Маркиана, и он не пожелал выслушать, о чем его просит армянское братство, которое единодушно поднялось, чтобы побороть зловредных идолопоклонников. И этот трусливый Маркиан предпочел сохранить договор с идолопоклонниками ради мира на земле и не пришел на помощь христианским братьям. Поэтому он поспешил отправить к персидскому царю послом того самого Эльпария и заключить с ним соглашение, пообещав, что оставит армянское войско без воинов, оружия и всякой помощи».

В сражении с обеих сторон было много убитых, трупы покрывали землю, и казалось, что это «камни, нагроможденные здесь и там». Не было победителей, как и побежденных, «сражались доблестные с доблестными» и разделили победу и поражение. Но армяне достигли большего, сохранив свое моральное единство. После сражения персидские маги возвратились на родину. В результате персы отказались от попытки насадить в Армении древнее язычество. Аварайр укрепил патриотическую идею и стал символом, возродившим национальную гордость и жажду свободы. Через тридцать лет армянские патриоты опять скрестили мечи с персами и сумели заключить договор, обеспечивавший им более удобные границы; фактически они снова получили независимость.

Книга Егише заканчивается прекрасной элегией, посвященной «нежным женам страны армянской», которые разделили бедствия войны и сохранили верность своим мужьям, павшим в бою или попавшим в плен на долгие годы.

…Женщины забыли, кем были прежде, княгинями или служанками. Они стали одной душой, обращенной к мужьям и детям, надели траур, забыли о мягких постелях, богатом столе и вкусных блюдах… Никому из них теперь не подносили воду, чтобы вымыть руки, не подавали полотенца, чтобы вытереть лицо, – все это забылось; пауки ткали паутину на брачных ложах. В дворцовых залах в обломки превратились высокие кресла, столы, за которыми прежде пировали князья, кубки, из которых они пили вино; крепости и дворцы разрушались, осиротели сады без цветов и виноградники без ягод.

Изнеженные армянки, выросшие в холе и привыкшие к богатой жизни в своих домах, к мягким подушкам и постелям, теперь, как босые странницы, ходили молиться и просили Бога помочь им выдержать тяжкие испытания. Те, кого в детстве родители кормили телячьими мозгами и отборной дичью, теперь жили в нужде, питаясь травами, подобно диким животным, и уже за это благодарили Бога, уже не вспоминая о счастливой жизни подле своих мужей и братьев; и стали тела у них черными, ведь целый день жгло их солнце, и ночью они спали на земле…

Растаяли льды многих зим, пришла весна, снова вернулись ласточки, но женщины так и не увидели своих близких. Цветы весенние напоминали им мужей, всей душой они-мечтали увидеть любимые лица, но те стали лишь памятью, записанной на бумаге, и ни один праздник в году не мог их оживить и вернуть домой… И перестали женщины спрашивать, как обычно делали, тех, кто приезжал из дальних краев: «Когда мы снова увидим наших любимых?» Они только молили Бога, чтобы дал он им так и дожить до конца, храня память и честь своих любимых…

Егише был ученым священнослужителем, вардапетом. Но он рассказывает о том, что пережил сам, и трепетно бьется лирическая жилка в его книге. Ценны в ней не ссылки на древнюю историю и поэзию, а пережитое самим автором, что становится историей и поэзией. В этом его отличие от Хоренаци, чьей сильной стороной была глубокая образованность, а богатое поэтическое дарование нашло выход главным образом в риторике. Егише непосредственно передает свой личный опыт и чувства и представляет другое поэтическое направление. Как два колосса, стоят эти историографы-поэты у истоков армянской литературы, чтобы через пять веков отразиться в замечательном поэте Армении, поистине великом Григоре Нарекаци.

Морик

В «Истории армянского народа», изданной Ереванским университетом, мне показали следующий абзац:

«Снова между двумя большими государствами той эпохи ведется война, которая длится около двадцати лет и заканчивается в 591 году. Следует второй раздел Армении, на этот раз большую часть получают византийцы».

Императором Византии был тогда Маврикий (по-армянски Морик), а царем Персии – Хосров II. Маврикий сам сверг узурпатора царской власти Уарана и, взяв за руку маленького Хосрова, возвел его на персидский престол. Наш греческий историк пишет:

«Хотя узурпатор трона Уаран выдвинул свои полезные предложения, Маврикий, взяв под защиту и усыновив законного царя, дал ему достаточно сил, чтобы разбить Уарана; он посадил молодого Хосрова на родительский престол. Персидский монарх уступил тогда нам Мартирополь, Дару и Персидскую Армению, а сам взял в жены гречанку и прекратил навсегда преследование христиан».

Маврикий считается у нас, греков, одним из способнейших военачальников и императоров Византии. Кроме того, он слыл почитателем муз, поэтом и историографом.

Конец его был печальным. Военачальник Фока на глазах у Маврикия умертвил всех его сыновей (а через несколько лет и дочерей, хотя те стали монахинями) и зверски убил самого императора. Маврикия не любили в армии, так как он пытался сократить там жалованье; из-за экономических притеснений не любил его и народ в Константинополе. Армия неоднократно восставала против императора. Его враждебно встречали на улицах столицы. «Маврикий, – кричали ему во время одного такого массового выступления, – смотри, мы схватим тебя и твоих друзей, спустим с тебя шкуру!»

Фока, убив всю императорскую семью, убил и жену Маврикия, которая была дочерью императора Тиберия.

«Я покоюсь здесь вместе с моими детьми и мужем из-за произвола народа и ярости войска» – эти и другие трогательные слова начертали на их могиле.

Древние историки писали, что по происхождению Маврикий каппадокиец, более поздние – что он вифинец. В Армении его считали армянином и злым демоном своего народа. И Маврикий был армянином, и военачальник Фока, убивший его с такой жестокостью… Вообще, армяне полагают, что гораздо большее число их соотечественников были византийскими императорами и стратегами, чем признает греческая история. Они утверждают, что и македонская династия была армянского происхождения, и это подтверждается нашими новыми исследованиями. Поэтому в армянских легендах рассказывается, что Василий Болгаробоец во время частых походов в глубины Малой Азии тайно посещал армянские монастыри, чтобы получить благословение священников. Вот что о нем пишет Киракос Гандзакеци (XIII в.):

«После Кирдзана (это Цимисхий, тоже армянин) корону получил Василий и царствовал пятьдесят лет. Он был добрым человеком и любил армянский народ. Ненавидел халкидонскую ересь и одобрял наше учение, правильное. Он совершил путешествие в Киликию, принял армянское крещение в монастыре под названием Пахадзяк и даровал этому монастырю много земель и сел, большое богатство».

Еще больше легенд сложили о Маврикии. Но слава у него недобрая. Армяне, как мы сказали, считали его злым демоном своего народа, жестоким янычаром. Другой историк, Себеос, почти современник событий (VII в.), приводит письмо, которое послал Маврикий Хосрову, предлагая поделить Армению. О своих соотечественниках император так отзывается:

«Народ этот грубый и непокорный, но живет между нами и нас будоражит. Вот что мы должны сделать: я возьму тех, кто мне принадлежит, и уведу их во Фракию, а ты возьми своих и прикажи им идти на Восток. Если умрут, скажи, что умерли наши враги, а если там, куда мы их отправим, они будут убиты теми, кто живет там, опять-таки убьют наших врагов, а у нас будет мир и спокойствие. Но если их оставить в этой стране, они никогда не угомонятся».

Бедный мальчик, родившийся в одной из деревень Восточной Армении, непослушный, неблагодарный сын – он убежал из дому, бросив отца и мать, – во время войны последовал за армией византийского императора. Деятельный армянин, он начал с низших должностей и в конце концов стал в Византии стратегом, как многие талантливые и смелые выходцы из Малой Азии. Но он выделился среди прочих, женившись на дочери императора Тиберия, взошел на престол, как наиболее способный и достойный, зять покойного императора. И тогда Маврикий, рассказывается в легенде, вспомнил о своих родителях. Он посылает за матерью; ее привозят в Константинополь и показывают ей храмы, дворец, город, чтобы она, лучше других знавшая, с чего начал Морик, поняла, как несправедливо было называть его в детстве неблагодарным лентяем. Под конец он спрашивает мать, дошло ли до нее, кто теперь ее сын, и она отвечает: хоть он и стал царем, но человеком не стал.

Другая легенда оригинальнее первой. Став императором, Маврикий отправляет гонца сообщить отцу новость и передать, что он, Маврикий, ждет отцовского благословения и советов. Отец все это выслушал, но, не дав ответа, продолжал работать. «А что он делал?» – спрашивает император. «Собирал в огороде овощи, чтобы продать их на базаре». – «А что он собирал?» – «Срезал ножом капусту у корня, кочан выбрасывал, а кочерыжку оставлял». Маврикий понял, что отец шлет ему наилучший в данный момент совет. Он отрубил головы всем своим хорошим военачальникам и оставил вокруг себя одни «кочерыжки».

Это легенды из древних хроник. А в книге, которую написал о своей родине современный армянский поэт Геворк Эмин, есть рассказ о надгробном камне Маврикия. Он находится во дворе сельского дома. На нем из поколения в поколение сушат крестьяне ромашку, душицу, чеснок, лук и рубят мясо. История напоминает легенду об Артавазде. И здесь, когда невольно стучат по могильной плите, то как бы снова заколачивают гроб злого человека и говорят ему: «Сиди, Морик, там, где ты есть. Сиди, не выходи!»

Кто знает, насколько соответствует исторической правде образ Морика, созданный народной фантазией. В нем воплощена тема предательства родины и в более широком понимании тема национального предательства. Маврикий как бы символизирует трагическую историю армянского народа, у которого многовековой и горький опыт. В одном из исторических романов я прочел следующее: Деревья прибегают и говорят Лесу, что их постигло большое несчастье, пришли злые люди и валят все Деревья подряд. «Не бойтесь, – говорит Лес. – Минует и эта беда, как многие другие». «Нет, – возражают Деревья, – на этот раз они пустили в ход топор». – «А что это такое?» – «Такая штука с железным лезвием». – «Железа не бойтесь». – «У топора есть рукоятка». – «Из чего ж рукоятка?» – «Из дерева». И всколыхнулся Лес до последнего Дерева: «Тогда мы погибли».

У нас с Наапетом возник спор. По его мнению, армянские историки и романисты сильно злоупотребляли этой темой, и он призывает своих читателей не доверять даже крупным авторам, когда они пишут об армянах, предавших родину. В своей замечательной книге об Армении, полной глубоких наблюдений и большого знания жизни, истории и психологии современного армянина, он пишет: «Не верь и Егише, хотя книга его похожа на молитву, плач и священный завет».

Мне кажется, он не прав. Чем древнее народ, тем более тяжелую ношу возлагает на его плечи история. И во всякой истории есть подобные эпизоды. Счет примерно такой: по легенде в Библии один предатель на двенадцать святых апостолов, в жизни, в битве при Фермопилах один – на триста смельчаков.

Образ Морика в народных поверьях отражает и сложные отношения армян на протяжении веков с их единоверцами, но частыми врагами – византийцами. Многие армяне взошли высоко, особенно военные, и, по словам Папарригопулоса, «составили в основном блестящую военную аристократию, благодаря которой государство это существовало и прекратило свое существование». С VII в. до первых крестовых походов не сосчитать всех больших и малых полководцев армянского происхождения в византийской армии и высших должностных лиц в административном правлении. Патриарх Фотий, как утверждает Наапет, тоже был армянином. О Фотии мы этого не знаем. Но Григорий, Нарсис, Варда в византийской администрации или армии – это, безусловно, армяне: Григор, Нерсес, Вардан. И, охотясь в горах Тавра и Антитавра, Нарсис убивает Варду, если тот не успел ослепить или как-нибудь иначе изничтожить Нарсиса. Мы знаем также, как византийские полководцы и императоры армянского происхождения относились к своему народу. Подчас их интерес выражался не в заботе о его судьбе, а в недоверии и осторожности.

В новой многотомной «Истории греческого народа» написано: «Македонская династия, которая, по последним данным, была армянского происхождения и опиралась, как правило, на способных военачальников того же происхождения, положила конец независимости наиболее значительных армянских царей: в течение одного века к Византийской империи были присоединены Таронит (968 г.), Тайк (1000 г.), Васпуракан (1021 г.), Ани (1045–1046 гг.) и Карс (1064 г.). Но еще раньше армянские поселенцы были переведены в Тефрик, Мелитену, Ликанд и Киликию».

Византийской империи самой дорого обошлись огромные беды, причиненные ею Армении. И образ Морика в народной поэзии символизирует отношение к этой стране византийцев, кровно с ней связанных. Обычно византийские императоры придерживались там примерно такой политики: стремились использовать далекую горную страну – которая к тому же была христианской – в качестве передовой заставы, защищающей их от персидской и прочих опасностей, грозящих с Востока. Лишь поэтому они неоднократно приходили на помощь армянам. Об одном из таких эпизодов пишет великий поэт новой Армении Ованес Туманян:

«В армянской истории есть прекрасное описание встречи персидских и византийских войск: на большом поле Дзиравар, «как бурное море, волнуется» вражеское войско персов и напротив, с крестом на стяге, выстроилось пришедшее на помощь Армении византийское войско – «гора алмазная». И пока могучие силы Востока и Запада решают судьбу армянского народа, высоко, на святых вершинах Нипата, Нерсес Великий, воздев руки к небу, молит бога благословить крестом его народ, сравнивая эту страну с алтарем, пропитанным кровью сражающихся».

Проводя свою политику, византийцы наталкивались на непреодолимые трудности при попытке эллинизировать многочисленные народы Малой Азии. Армяне оказывали им сильное сопротивление, как противились они обычно чужеродным влияниям и на Востоке. Они оставались патриотами и в своей истории и в языке, гордости их культуры, старались не поддаваться даже сильным влияниям другой, более высокой культуры.

Но, как мы уже сказали, византийские императоры часто отступали от своей политики и как враги вторгались в Армению, лишали ее независимости, истребляли население. В описаниях насилий и бедствий армяно-византийские хроники не отстают от армяно-персидских, а затем и армяно-арабских, если упоминать лишь об этих опасностях, идущих с Востока.

Разные причины побуждали византийскую администрацию применять тактику насилия и принуждения.

Шинох

Вскоре начался церковный раскол.

В 451 году в Халкидоне Четвертый синод осудил моно-фиситство^[29]. Эту неразумную политику еще до иконоборчества проводила Византийская империя против своих народов из религиозно-догматических соображений. В результате возник неразрешимый конфликт государства с большинством его граждан. Потом на протяжении веков императоры и некоторые мудрые патриархи безуспешно пытались исправить совершенные ошибки.

Армяне не принимали участия в заседании синода. В те дни они, лишенные поддержки византийцев, давали персам бой при Аварайре. Одного того факта, что инициатива созыва синода принадлежала императору Маркиану, который не отозвался на просьбу о помощи и предал их персидскому царю Ездигеру II, было достаточно, чтобы вызвать враждебное к нему отношение армян. Вот что пишет историк Киракос Гандзакеци:

«После смерти благочестивого Феодосия престол унаследовал Маркиан; чтобы погубить православие, он созвал в Халкидоне синод из 636 епископов, и вселенная до сих пор сотрясается от их богохульства».

Официально армяне выступили против Халкидоны через сто с лишним лет, в 554 году, на своем синоде, созванном архиепископом Нерсесом II в столице Двин в ответ на решения Константинопольского синода, созванного Юстинианом в 553 году и еще раз осудившего монофиситство. Для армян догму о двух естествах Христа всегда воплощало ненавистное слово «Халкидона». Начиная с V в. оно звучало в ушах армянского христианина, как «сатана», и было синонимом самого позорного предательства. Позиция армян в вопросах религиозной догматики диктовалась необходимостью и здесь отстоять свое национальное самосознание и автономию.

Мы с Наапетом едем осматривать древнюю церковь Звартноц, храм Бдящих сил, находящийся в нескольких километрах от Эчмиадзина. Машина мчит по долине Аракса, вокруг спокойный светлый пейзаж; и чем дальше мы едем, тем ярче становится свет, будто за деревьями нас ждет море.

На другой странице этой книги я расскажу об удивительном искусстве древних армян обрабатывать камень, строить церкви и монастыри. Сейчас перед нами одни развалины. Огромные камни, чуть ли не вавилонские колонны и капители, каменные листья и плоды, виноградные лозы, гигантские цветы граната, – все это разбросано по земле. Впечатляющее зрелище. Звартноц был самым большим древним армянским храмом. Круглый, трехъярусный, с высоким пирамидальным куполом – таким воссоздают облик здания архитекторы. По его размерам, прекрасной обработке деталей, резным камням, колоннам можно составить представление о красоте и величии храма, предназначавшегося для кафедрального собора. Его воздвиг католикос Нерсес III в том месте, где древний царь Трдат – он принял христианство и сделал его государственной религией – вышел встретить святого Григория, которого до того дня продержал десять лет в заточении, в глубокой яме. Рядом с храмом Нерсес III возвел и архиепископский дворец. Все это было разрушено в X в.

Нерсес III – личность необыкновенная. Он великий творец, но велика его трагедия: в одну сторону его тянули за мантию и бороду фанатичные антихалкидониты, а в другую – неразумные, исступленные халкидониты. Что может быть ужаснее для человека, мечтающего о созидании? Ведь Нерсес III был выдающимся строителем.

В 641 году он заложил фундамент церкви Звартноц. В том же году, или в предыдущем, в Армению впервые вторглись арабы. Они вступили в долину Аракса и разрушили столицу. Историк Киракос так описывает эти события:

«Они перебили жителей Двина, двенадцать тысяч; кровь убитых залила священный храм, и купель наполнилась кровью; еще тридцать пять тысяч и даже больше были взяты в плен. После резни патриарх (имеется в виду Нерсес III) построил на том месте церковь святого Саргиса. Он воздвиг также Вирап, другую церковь; а там, где жил святой Григорий, построил потом чудо из чудес».

Последняя церковь – Звартноц. За непреодолимую страсть строить там, где другие разрушали, Нерсеса III называли Шинохом, то есть Строителем.

Католикосом он стал в 641 году, когда в Константинополе венчали на царство одиннадцатилетнего мальчика Константа II. Через десять лет он вторгнется в долину Аракса, где только что в третий раз побывали арабы.

«Арабы заполонили весь Кавказ, дошли до Халкидоны, но греки думали только о догме».

Константа II больше всего заботило одно: как заставить армян правильно толковать учение о двух естествах Христа. Он известил армянского патриарха, что тот должен принять халкидонскую веру, если хочет достроить свой храм. И, призвав к себе всех армянских епископов, потребовал от них того же самого.

Потом, воскресным утром, в сопровождении нескольких полков войска и целого сонма армянских епископов, Констант II явился в храм Бдящих сил, и, хотя он был построен лишь наполовину, его освятили. После богослужения он отправил всех епископов в Двин. Там, в кафедральном соборе, где сто лет назад Нерсес II проклял Халкидону, царь заставил всех епископов причаститься и признать учение о двух естествах.

Об этом рассказывает историк Себеос, который сам был епископом и видел все своими глазами. Он описывает потрясающую сцену, когда лишь один епископ пытался оказать сопротивление. Он отказался причаститься и удалился из храма.

По-видимому, историограф говорит о себе самом.

Константу II докладывают о случившемся, и он повелевает немедленно привести непокорного. Между ними происходит примерно такой диалог.

– Ты кто? Священнослужитель? – спрашивает император.

– Да, по милости божьей и с твоего великого соизволения, царь, – отвечает епископ.

– Почему ты не стал причащаться? И я, твой император, и твой патриарх – мы все причастились. Что ты возомнил о себе? Считаешь нас недостойными, отказываешься вместе с нами приобщиться к святым тайнам?

– Великий император! Раньше, когда я видел тебя нарисованным на стене, у меня дрожали колени. Что я могу сказать теперь, когда ты живой передо мной? Все мы здесь варвары неученые. Я, царь, недостоин причащаться вместе с тобой.

– Вот он, патриарх твой или нет?

– Патриарх, святой Григорий.

– Ты его признаешь?

– Да.

– Ступай и прими причастие из его рук.

Историк добавляет и другие подробности. Дело кончается полным подчинением епископа.

Во время последнего нашествия арабов местный князь Феодор Рштуни вступил с ними в соглашение, и Халифат признал его сатрапом Армении. Констант II заставил армянского патриарха отлучить Феодора Рштуни от церкви и затем уехал в Константинополь. Чтобы не попасть в руки Феодора, Нерсес III сбежал в соседнее княжество Тайк и жил там в добровольной ссылке до 656 года, пока тот не умер. А потом тотчас вернулся к себе, еще раз проклял Халкидону, признал веру в одно естество Христа и, оставив патриарший трон – пусть его подушку согревает кто-нибудь другой, – стал завершать свое главное дело. В 661 году он достроил храм и в том же году умер.

Однако Себеос в своей «Истории» дополняет портрет Нерсеса III такими штрихами: патриарх этот был тайным халкидонитом, учился в Греции и даже служил в византийской армии. Был он, конечно, благочестивым, соблюдал законы церкви, но в душе таил халкидонский яд и вынашивал мечту подчинить всех армян Халкидоне.