Текст книги "История груди"
Автор книги: Мэрилин Ялом
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
Никто из поэтов не боролся так пылко при помощи слов с конфликтом между сексуальным желанием и христианской добродетелью, как сэр Филип Сидни (1554–1586) в «Астрофиле и Стелле». Прекрасной Стелле он жалуется: «…пока твоя красота влечет сердце к любви… Желание все еще кричит: „Дай мне поесть“». Красота, которая должна вести к целомудренному восхищению в соответствии с канонами куртуазной любви, плавится на мелководье сладострастия. Поэта, чье внутреннее состояние зеркально отражено в этом стихотворении, эротизированное женское тело заставляет пережить конфликт, разрешить который должным образом может только брак.
Таким образом, зрение становится опасным, если взгляд фокусируется на женских формах. Оно опасно для психологического комфорта мужчины, и еще более опасно оно для женщины, которая рискует потерять свою «добродетель» и даже свою жизнь. Литературный критик Нэнси Викерс (Nancy Vickers)проанализировала развитие ситуации от разглядывания к изнасилованию, которое происходит в некоторых текстах Елизаветинской эпохи [120]120
Nancy Vickers, «„The blazon of sweet beauty’s best“: Shakespeare’s Lucrèce»,в Shakespeare and the Question of Theory,издание Patricia Parker and Geoffrey Hartman, c. 95–115.
[Закрыть] . Она приводит яркий пример из шекспировской «Обесчещенной Лукреции», где брутальный герой Тарквиний находит Лукрецию спящей и кладет свою похотливую руку «на ее голую грудь, сердце всей ее земли». Тарквиний насилует Лукрецию, оставив ее «круглые башни разрушенными и бледными». Каким бы языком ни была описана сцена, суть ее не меняется. Это изнасилование женщины безжалостным хищником.
Если Шекспир представлял женское тело крепостью, которую нужно завоевать и опустошить, то и мореплаватели эпохи Возрождения рассматривали Новый Свет как девственную территорию, ожидающую проникновения крепкого мужчины. Паутина ассоциаций между женским телом и землей, которую нужно завоевать, прочно укоренилась в представлениях первооткрывателя Христофора Колумба, как это видно из его записей в дневнике. В одном месте он сравнивает землю с женской грудью в форме груши, в одной части которой было расположено нечто, подобное женскому соску [una teta de muger] [121]121
Kirkpatrick Sale, The Conquest of Paradise: Christopher Columbus and the Columbian Legacy,c. 176.
[Закрыть] .Написанные пером в 1498 году, когда Колумб впервые увидел землю Южной Америки, эти слова представляют Новый Свет как лучшую часть груди – «райский сосок», выступающий на сфере груди [122]122
Catherine Keller. «The Breast, The Apocalypse, and the Colonial Journey», c. 64.
[Закрыть] .
Идентификация женщины как земли имеет очень долгую историю. Писатели эпохи Возрождения вынесли из классической античности понятие равенства женщины и Природы. Женщину часто изображают в Аркадии или в саду или изображают женщину как сад. В поэзии елизаветинской эпохи слова «земля» и «сад» соотносятся с женским телом, «холмы» и «горы» – это груди, а «долина» – складка между грудями.
Майкл Дрейтон, например, изобразил грудь своей возлюбленной как пасторальный ландшафт с лугами и реками. «Твои полные и юные груди, которые в своей луговой гордости / Покрыты сетью вен – рек, спускающихся к устью». И наоборот, Природу принято было пропитывать материнским молоком, как в этих памятных строках сэра Уолтера Рейли: «Природа, омывшая руки свои в молоке, / Забыла их высушить». Но британцам не удавалось полностью перенять средиземноморский взгляд на женщину как на благодатную Природу. Слишком давней, слишком укоренившейся была в северной ветви христианства традиция враждебного отношения к чувственному наслаждению. Подобная враждебность иногда проявлялась в поношении или уродовании женского тела. Как женоненавистничество – эта изнанка французского искусства – поэзия Елизаветинской эпохи становилась средством, с помощью которого мужчины могли выразить свое отрицательное отношение к женской плоти. Лучшим примером этого является Шекспир. В его пьесах женщины часто получают удар в грудь и буквально, и фигурально. От трагического недоразумения в «Ромео и Джульетте» («Кинжал ошибся местом…/ Он торчит у дочери в груди») укуса змеи в грудь в сцене самоубийства Клеопатры в «Антонии и Клеопатре» («укус кровавый на груди ее») список ран, нанесенных груди, длинен и изобретателен. Насилие, самоубийство и убийство затрагивают именно то место, куда направлено мужское желание, как будто увечье груди положит конец его психическому диссонансу. Иногда ранение в грудь всего лишь метафора, но от этого оно не становится безопасным. Вспомните ужасные слова о матери Гамлета: «…Оставь ее небесам / И пусть шипы, что в груди ее, колют и жалят ее».
Самое сильное негативное изображение груди мы видим в «Макбете», и связано оно с «противоестественной» мужеподобностью леди Макбет. Кто сможет забыть ее гневную речь, в которой она побуждает Макбета к убийству короля?
…Я кормила грудью
И знаю: сладко обнимать младенца,
Когда к тебе он тянется с улыбкой.
Но я бы из его беззубых десен
Сосец мой вырвав, голову ему
Сама разбила, поклянись я так,
Как ты [123]123
Здесь и далее в тексте перевод из «Макбета» Ю. Корнеева «Уильям Шекспир. Трагедии». Издательство «ЭКСМО», 2004 год.
[Закрыть].
Она боится, что ее муж «от природы молочной незлобивостью вспоен», чтобы совершить то, что должно и получить корону. Леди Макбет рассуждает о том, что убийству требуется другая пища: «Припав к моим сосцам, не молоко, /А желчь из них высасывайте жадно». Согласно давно укоренившейся уверенности в том, что с молоком матери передаются черты ее характера, леди Макбет верит, что вместе с желчью она может передать мужу свою преступную страсть.
Этот пример демонстрирует примитивный страх перед разрушающей силой кормящей груди. Яд и желчь становятся символическими заменителями молока. Под эротическим образом и образом матери проступает женщина-воительница – амазонка или леди Макбет, – поражающая ужасом сердца мужчин.
К сожалению, не сохранились стихотворения этого периода, написанные женщинами, которые показали бы другой взгляд на женское тело. Но тем не менее два стихотворения, автором которых считают саму Елизавету I, до нас дошли, и они посвящены груди, но не как источнику сексуального возбуждения. Как и в поэзии двух француженок, процитированных ранее, грудь приравнивается к сердцу, и речь идет о ее эмоциональном восприятии, а не о внешнем и сексуальном аспекте. В приведенном ниже стихотворении грудь – сердце – выглядит нежной и уязвимой, она легкая мишень для стрел Купидона или упреков. И вот они, упреки, так как Елизавета I не согласилась на любовный союз и всю жизнь жалела об этом, во всяком случае, в поэзии.
Когда была я молода, красива и любима,
Хотели многие меня любовницей своею сделать.
Но всех я отсылала прочь и отвечала гордо:
«Прочь подите, прочь, поищите где-нибудь еще,
А ко мне не приставайте!»
………………………
И гордый Купидон, Венеры сын, не выдержав,
Сказал: «Красавица, раз ты так жеманишься,
Я тебе перышки выщиплю, чтобы ты больше не говорила:
„Прочь подите, прочь, поищите где-нибудь еще,
А ко мне не приставайте!“»
Когда слова он эти произнес,
Такие перемены случились в груди моей,
Что ни днем, ни ночью мне больше не было покоя.
И как же я раскаялась тогда, что раньше отвечала:
«Прочь подите, прочь, поищите где-нибудь еще,
А ко мне не приставайте!»
Это женское сожаление об утраченной возможности любить следует, разумеется, рассматривать в контексте мужской поэтической речи. Более века мужчины говорили женщинам, что надо срывать розы, пока есть такая возможность. И Елизавета, у которой преимущества молодости остались позади, как будто подтверждает их правоту. С другой стороны, это стихотворение может быть всего лишь реверансом в адрес доминирующей точки зрения. Елизавета оставалась королевой и после семидесяти лет, и ничто – ни личная привязанность, ни боль в сердце – никогда не мешало той роли, которую она для себя избрала: роль одновременно короля и королевы без вмешательства принца-консорта, который мог бы подорвать ее авторитет.
Другое стихотворение, автором которого тоже считают Елизавету I, называется «На отъезд господина». Оно выражает печаль королевы после визита одного из ее поклонников. Нам остается только гадать, действительно ли она сожалела о его отсутствии, но вот эти строки звучат искренне: «Не нашла я способа выбросить его из моей груди». Как и для Луизы Лабе, для Елизаветы грудь – это место для боли и сожалений. Этот крик настолько далек от спелых яблок и круглых башен, шаров из слоновой кости и жемчужин Востока, которыми увлекались поэты-мужчины, что можно решить, будто они писали стихи для себя. Неужели их строки действительно предназначались для того, чтобы их читали женщины?
Ясно одно! Впервые в истории в большинстве стран Европы появилась читающая публика за пределами весьма немногочисленного высшего общества. С изобретением печатного станка в Германии в XV веке, за которым последовало появление английского издательства Кэкстона, английские мужчины и женщины получили более широкий доступ к опубликованному слову. Между 1500 и 1600 годами читателей стало намного больше. И связано это было не только с развитием печатного дела, но и с Реформацией, которая поощряла чтение Библии.
В Англии книги были не только в домах немногих знатных и богатых людей, но и в домах поднимающегося среднего класса. Хотя среди умеющих читать мужчин было больше, чем женщин, в последней четверти XVI века количество женщин-читательниц настолько увеличилось, что многие авторы открыто обращались к ним [124]124
Louis B. Wright, Middle-Class Culture in Elizabethan England,c. 114.
[Закрыть] . Среди авторов, писавших для женской аудитории, были Джон Лили, Томас Лодж и Роберт Грин. Их стихотворения мы цитировали выше в связи с их «грудными» излияниями. Женщины читали разную литературу, от рыцарских романов до житий святых, и не могли оставаться равнодушными к эротическим излияниям поэтов. Они знали, что их груди являются объектом желания. Так женщины XX века определяют свою эротическую ценность благодаря обложкам журналов, телевидению, рекламе и анекдотам. Несомненно, некоторые женщины XVI века демонстрировали свои груди в свободно зашнурованных корсажах, к большому негодованию церковников, продолжавших именовать груди «вратами ада». Так как полные груди считались символом плодовитости и потенциальным источником молока, то показывать здоровые груди было в интересах женщин, достигших брачного возраста, особенно в деревнях.
В эпоху королевы Елизаветы I большинство матерей в Англии сами кормили младенцев дома, хотя многие знатные дамы в Англии и Шотландии нанимали кормилиц [125]125
Dorothy McLaren, «Marital Fertility and Lactation, 1570–1720», в Women in English Society, 1500–1800,издание Mary Prior, c. 26–28, и Rosalind K. Marshall, Virgins and Viragos: A History of Women in Scotland from 1080–1980, c.117.
[Закрыть] . Существовала значительная разница во взглядах фундаменталистов-протестантов, которые считали грехом использование кормилиц, и католиков, которые так не считали. Пуританские проповеди и памфлеты были посвящены тому, что женщины, которые не кормят грудью, не выполняют свой долг перед своими детьми и перед Богом. Поэтому женщины из семей ревностных пуритан чаще сами кормили своих детей, чем католички и умеренные протестантки.
Некоторые матери были вынуждены отказаться от грудного вскармливания по причине слабого здоровья. Другие приглашали кормилиц, потому что этого требовал их статус. Один историк, комментируя тот факт, что в конце XVI и начале XVII веков услугами кормилиц стали пользоваться чаще, пришел к следующему выводу: «Дамы эпохи Тюдоров и Стюартов так редко кормили грудью своих детей, что материнское грудное вскармливание рассматривали как признак бедности или необычайной преданности своему ребенку» [126]126
Mary Abbott, Family Ties: English Families, 1540–1920,c. 48.
[Закрыть] . Были еще и авторитарные мужья, запрещавшие женам кормить детей грудью, потому что это мешало сексуальной жизни супругов [127]127
Lawrence Stone, The Family, Sex, and Marriage in England, 1500–1800,c. 270, и Fildes, Breasts,c. 102.
[Закрыть] . Так как в центре внимания все чаще оказывалась эротическая грудь, а не материнская, то многим знатным дамам приходилось выбирать, кому отдать грудь: мужу или ребенку. К сожалению, женщины Елизаветинской эпохи практически не оставили свидетельств своего отношения к этому вопросу.
В XVII веке британские женщины заговорили громче. Некоторые из них оставили письменные свидетельства – в письмах или в напечатанном виде, – выражавшие их поддержку материнского кормления грудью. Среди них была Элизабет Клинтон (1574–1630?), проследившая историю этого «долга» до библейского прецедента: «Кто станет теперь отрицать, что долг матери кормить свое дитя, ежели по этому пути пошли благочестивые матроны: Ева, мать всех женщин; Сарра, мать всех верных; Анна, услышавшая о Господе; Мария, благословенная между женами…» («Детская графини Линкольн», 1622). Такая женщина, как королева Анна, жена Якова I (1566–1625), встала на сторону тех, кто ратовал за кормление детей грудью. Правда, ее собственный пример был в большей степени основан на отличии от других женщин, чем на сходстве с ними. Действительно, она выступила против кормилиц, мотивируя это тем, что она не желает, чтобы ее королевский младенец впитал вместе с молоком кормилицы черты ее характера: «Неужели я позволю, чтобы мое дитя, ребенок короля, сосал молоко подданной и смешивал королевскую кровь с кровью служанки?» [128]128
Цитата из Morwenna and John Rendle-Short, The Father of Child Care: Life of William Cadogan (1711–1797), c. 26.
[Закрыть] Но каковы бы ни были их причины, некоторые женщины, занимавшие высокое положение, выступили в защиту материнского грудного вскармливания, пытаясь убедить других матерей последовать их призывам.
Была еще одна тема, на которую начали открыто высказываться английские женщины – их эротические чувства. Это была смелая вылазка на территорию, традиционно считавшуюся мужской. Одна поэтесса, известная как «Элиза», написала ироническое обращение под названием «Подруге о ее обнаженных грудях». В нем она одобряет подругу за то, что та не прикрывает грудь, следуя капризной моде. Но более глубокий смысл стихотворения заключается в том, что ее подруга надеется соблазнить «одного распутного любовника». Будь осторожна, предупреждает подругу поэтесса, ведь всевидящий Господь «увидит грех сквозь твою обнаженную грудь / И накажет тебя за то, что внутри» («Детки Элизы», 1652).
Более известная поэтесса и драматург XVII века Афра Бен (1640–1689) сделала большой шаг вперед, рассказав о женской чувственности так, как не удавалось ни одной женщине в английской традиции до нее. Это обеспечило ей репутацию «похотливой проститутки» [129]129
Germaine Greer, Susan Hastings, Jeslyn Medoff, Melinda Sansone, издатели, Kissing the Rod: An Antology of Seventeenth-Century Women’s Verse,c. 243. Стихотворения, написанные «Элизой», Афрой Бен и «Эфелией» вы найдете на с. 145–146, 243–246 и 274.
[Закрыть] . В своем стихотворении «О можжевельнике, срубленном на баски» она представила типичную картинку. Пастушка уступает пастуху: «Задыхаясь, он грудь свою с ее соединил». Но потом история приобретает иронический оттенок. Дерево, укрывавшее парочку во время любовных утех, в конце концов срубили и пустили на изготовление басок для женских корсетов. Поэтесса тщательно придерживается фривольного и порой циничного тона, который вошел в моду в середине XVII века, если речь шла о груди. Дамы в эпоху английской Реставрации (1660–1688) и при дворе французского короля Людовика XIV (1643–1705), разумеется, развлекались. Но я подозреваю, что некоторые из них лишь тяжело вздыхали, слушая иронические монологи, удачные мадригалы и загадки, посвященные их грудям.
Последовательница Афры Бен, известная как «Эфелия», чуть ближе подошла к тому, чтобы выразить подлинное женское желание в своем стихотворении «Первое приближение любви». Заняв позицию зрителя, а не того, на кого смотрят, она вспоминает о том, как его внешний вид поразил ее сердце, и умоляет божество любви «сделать его грудь такой же теплой, как моя» («Женские стихотворения», 1679). В этом случае мужской и женской груди предоставляются взаимные возможности.
Постоянное соревнование двух ипостасей груди – эротической и материнской – помогут выразить два английских текста середины XVII века. Первые строки взяты из стихотворения «На грудь Джулии» поэта-рыцаря сэра Роберта Геррика (1591–1674):
Покажи груди твои, моя Джулия,
И позволь мне подержать их чистоту:
Между этими красавицами, которых я коснусь губами,
Я утону в этом белоснежном Via Lactea.
Второй текст – это надпись на надгробии.
В ПАМЯТЬ
О ГРАФИНЕ ЭССЕКСКОЙ И МАНЧЕСТЕРСКОЙ
ДОЧЕРИ СЭРА ТОМАСА ЧИКИ
ЖЕНЫ ЭДВАРДА ГЕРЦОГА МАНЧЕСТЕРСКОГО
ОНА УМЕРЛА 28 СЕНТЯБРЯ
ГОДА ГОСПОДНЯ 1658 И ОСТАВИЛА
8 ДЕТЕЙ 6 СЫНОВЕЙ
И 2 ДОЧЕРЕЙ 7 ИЗ НИХ
ОНА ВЫКОРМИЛА СОБСТВЕННОЙ ГРУДЬЮ
Детям ее следует встать и назвать
ее благословенной [130]130
Fildes, Breasts,с. 101.
[Закрыть]
Эротизацию груди в эпоху Возрождения следует понимать в контексте новой волны сексуального освобождения, феномена, который несколько раз подряд достигал пика [131]131
Основываясь на неофициальной статистике, Эдвард Шортер определяет следующие периоды последовательных всплесков внебрачной сексуальной активности: конец XVI века, начало XIX века и конец XX века. Edward Shorter, The Making of the Modem Family,c. 81.
[Закрыть] . Впервые в иудаистско-христианской истории человек как творение Божье, а не Бог был объявлен мерилом всего сущего. Тело человека стало первичным по отношению к телу Бога, и физическим удовольствиям был дарован статус всеобщих прав. Как только итальянцы и французы подхватили эту лихорадку, они заразили ею всю Европу. Даже германские государства, если верить ярости Лютера, стали рассадником недозволенного сексуального поведения. «Женщины и девушки, – утверждал он, – начали ходить голыми спереди и сзади, и некому наказать или поправить их» [132]132
Цитата из: William Manchester, A World Lit Only by Fire,c. 68.
[Закрыть] .
Между XIV веком, когда итальянская Мадонна явила свету миниатюрную грудь как символ божественного кормления, и XVI веком, с его изобилием голых грудей в живописи и поэзии, в Европе произошла радикальная социальная и культурная революция. Старые религиозные взгляды на мир уступили место светскому обращению, на которое влияли новые политические, экономические и географические реалии. Грудь стала еще одним предметом, который завоевали предприимчивые мужчины; еще одним предметом, который следовало вырвать из рук священников и проповедников, не говоря уже о самих женщинах и младенцах. Короли, придворные, художники, поэты считали, что у них есть право на грудь. В определенном смысле каждый считал себя ее владельцем. Женские груди, лишенные прежних религиозных ассоциаций, стали явной эмблемой мужского желания. Жест собственника, когда рука мужчины на груди женщины, – распространенный сюжет в искусстве эпохи Возрождения, – говорит нам о том, что мужчины действительно верили в то, что грудь принадлежит им по праву.
В аллегорических картинах, посвященных пяти чувствам, стандартной для всей Европы практикой было изображать осязание в виде мужской руки, лежащей на женской груди.
Немецкие художники при изображении гетеросексуальной пары часто писали старого мужчину и молодую женщину. Его рука была у нее на груди, а ее рука – в его кошельке (илл. 33). Такие работы добавляли моральный посыл в эротическое искусство, в равной степени осуждая и его похоть, и ее продажность. [133]133
Edward Lucie-Smith, Sexuality in Western Art,c. 75.
[Закрыть] Французские и итальянские картины изобиловали нагими богинями и нимфами, которых ласкали боги и купидоны: любой участок тела выше талии не нарушал принятых норм приличия. (Существовал еще и рынок порнографии, для которой не существовало никаких телесных границ.)
То, что мужчина кладет руку на грудь женщины в знак владения и превосходства, не расходится с традиционным христианским постулатом, согласно которому женам следует целиком и полностью подчиняться мужу. И такое положение обычно считалось «законом природы» [134]134
Linda Woodbridge, Women and the English Renaissance: Literature and the Nature of Womankind, 1540–1620,c. 218.
[Закрыть] . Историк Джоан Келли Гэдол (Joan Kelly Gadol),на основании многочисленных итальянских источников, считает, что в эпоху Возрождения женщины потеряли почву под ногами. Дело в том, что, хотя их красота и внушала любовь, «любовником, то есть действующим лицом, был мужчина» [135]135
Joan Kelly Gadol, «Did Women Have a Renaissance?», в Becoming Visible: Women in European History,издание Renate Bridenthal and Claudia Koonz, c. 160.
[Закрыть] . Но французские и английские источники показывают не столь негативную реальность. Мы не можем утверждать, что женщины всегда были пассивны в интимных отношениях, ведь мы никогда не узнаем, что происходило за закрытыми дверями спален. Учитывая восхитительное эротическое удовольствие, которое женщина может испытать при стимуляции грудей и сосков, весьма вероятно предположить, что, как и сейчас, многим женщинам нравились прикосновения к груди и они могли поощрять «ее исследование» в браке или без брака.
33. Ханс Балдунг Грин. «Старик и молодая женщина». 1507. Старик с гордостью кладет руку на грудь молодой женщины, а она тем временем запускает руку в его кошелек.
Если говорить о публичных проявлениях, то существовали немногие избранные женщины, умевшие извлекать выгоду из магнетической силы, которая исходила от их тел. Они становились центром придворной жизни и действовали за кулисами политической жизни. Их груди были символом власти, как и в наши дни во многих западных странах. Парадокс, но, если мы готовы верить поэтам, женщины, особенно англичанки, должны были вдохновлять мужчин красотой своего тела, при этом убедив их в том, что по-настоящему имеет значение только их душа. Судя по всему, совсем не просто было увлекать и отталкивать в нужных дозах или, говоря языком груди, открывать и прикрывать ровно столько, сколько нужно [136]136
Alan Macfarlane, Marriage and Love in England: Modes of Reproduction, 1300–1840,c. 298.
[Закрыть] . Определенно Джоан Келли Гэдол права, когда утверждает, что эпоха Возрождения была разной для женщин и для мужчин. И вполне возможно, что женщины утратили ту власть, которую давала им средневековая рыцарская любовь. Но у нас нет никаких оснований считать, что они были беспомощны перед мужским желанием: могли решать, будут они заниматься любовью или нет и с кем.
С конца эпохи Средневековья культ эротической груди не покидал западную цивилизацию. Серьезные изменения касались лишь идеальных объема, формы или функции. Средневековые художники и поэты отдавали предпочтение маленьким грудям, высоко расположенным над округлым животом, предполагающим беременность его обладательницы. Французы сохранили интерес к маленькой груди и стройному удлиненному телу до конца XVI века. Итальянцы, когда эпоха Возрождения была в самом расцвете, предпочитали более широкую грудь и более полные бедра и ягодицы. Мужчины Елизаветинской эпохи как будто меньше интересовались размером груди. Их более прельщали вкусовые удовольствия. Груди сравнивали с яблоками, сливками, молоком и плодоносящими садами.
В целом в эпоху Возрождения мужчины отдавали предпочтение более пышной груди. Маленькие «подростковые» грудки позднего Средневековья спустя пятьсот лет уступили место грудям Джейн Рассел в 50-х, Кэрол Дода в 70-х и Синди Кроуфорд в 90-х годах. Женщины, стремящиеся эксплуатировать этот мужской идеал, увеличивали грудь с помощью специальных бюстгальтеров и силиконовых имплантатов. Из-за последних грудь часто переставала быть эрогенной зоной, а именно это всегда определяло ее сексуальную ценность.
История убеждает, что эротизация груди была преимущественно мужским делом. Однако если бы история основывалась на письменных свидетельствах самих женщин, выглядела бы она совершенно иначе. Но подобные записи практически не существовали до относительно недавнего времени. В эпоху Возрождения сложились некоторые обычаи, которые не исчезли из западной цивилизации. В графическом искусстве и в литературе груди должны были доставлять удовольствие мужчине – зрителю или читателю, и возбуждать его, а не женщину. Когда груди стали слишком эротизированными, их сексуальное значение стало заслонять их материнские функции. Борьба за восстановление «кормящего» статуса груди велась через регулярные промежутки времени на протяжении всех следующих веков. Вели ее отдельные личности или группы людей, противостоящие абсолютной власти сексуализированной груди.
