Текст книги "Поглощённая (ЛП)"
Автор книги: Мег Смиттерман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
19
Бен протягивает руку, чтобы коснуться одного из цветков. Загипнотизированная, я наблюдаю, как кончик его пальца задевает нежные края бледных, как ночь, лепестков. Медленно, почти нерешительно, словно боясь, что он сбежит, цветок обвивается вокруг его пальца, а его стебель удлиняется, как цепкая лоза. К нему присоединяются другие цветы, букет оплетает его пальцы, пока вся рука не покрывается бутонами.
Издалека ко мне приходит мысль: Это то, что случилось с Джулианом.
Сделай что-нибудь, Джилл.
Но я не могу. Я тоже очарована. Кожа гудит, соски твердеют. Желание снова захлестывает меня, и я ничего не могу с этим поделать.
– Ты это видишь? – выдыхает Бен, и я отстраненно понимаю, что он не боится. Он в благоговении. – Цветы. Они такие красивые. Идеальные. Как на картине.
Эти слова возвращают меня к реальности. Всё приобретает резкость.
– Нет, – выпаливаю я, слезая с Бена и вскакивая на ноги, дергая цветы. Всё еще теплая сперма стекает по внутренней стороне моего бедра. – Не трогай его. – Я давлю мягкие лепестки в руках, в панике отрывая стебли, пока рука Бена не освобождается.
Я стою там, дрожащая, обнаженная среди ненавистных цветов.
– Джонс? – говорит Бен, всё еще полулежа в обожженной цветами траве, приподнявшись на локтях.
– Одевайся, – приказываю я, стараясь звучать смело, но голос предает меня. – Сейчас же. И не прикасайся к цветам.
Он хмурится, открывает рот, словно собираясь задать вопрос, но затем передумывает. Он один раз кивает и начинает подниматься. Я уже наполовину одета, моя куртка исчезла в зарослях цветов. Я смиряюсь с её потерей, сую ноги в ботинки, не утруждая себя шнуровкой. Как только ноги Бена оказываются в ботинках, а куртка повисает на одной руке, я хватаю его за руку и тащу обратно к лагерю.
Он послушно идет следом, всё еще одурманенный сексом или чем-то еще. Мне страшно даже думать об этом. Сердце отбивает стаккато в горле, и я отказываюсь думать о том, что было бы, не окажись я рядом. Если бы Бен остался один в траве.
И зачем я нас сюда привела?
По пути к палатке Джулиана он останавливает меня, сжимая мою руку и притягивая к себе.
– Джонс, что происходит?
Я смотрю на него снизу вверх.
– Мне нужно убедиться, что с Джулианом всё в порядке.
Он качает головой, моргая, вглядываясь в темноту.
– Эти цветы… Они появились из ниоткуда. Это было…
– Если ты скажешь «идеально, как на картине», я застрелю тебя из твоего же пистолета, – огрызаюсь я.
Его лицо становится серьезным.
– Я что-то пропустил?
Я хватаю его за воротник и притягиваю к себе, наслаждаясь его теплом, его запахом. Он удерживает меня своим взглядом, сладким и греховным, словно хочет позаботиться обо мне, словно хочет растерзать меня. Его зрачки всё еще немного расширены, немного слишком темные.
– Блядь, – шиплю я. Только не он. Оставьте его в покое. Почему не я вместо него?
– Что не так, Джонс? – спрашивает он, заправляя прядь моих волос за ухо. Он наклоняется, целуя меня в ухо. – Такая красивая.
– Бен, – говорю я, цедя слова сквозь зубы, стараясь оставаться спокойной, здравомыслящей, дееспособной. – Сделай одолжение, принеси мне немного воды? А я проверю Джулиана.
– Хорошо, – говорит Бен, моргая, и мне кажется, что его зрачки начинают сужаться.
Слава богу.
Он поворачивается, чтобы уйти.
– Не покидай лагерь, – добавляю я, ненавидя то, каким жалким и испуганным звучит мой голос. – Пожалуйста.
Он бросает на меня взгляд через плечо.
– Не волнуйся.
Я не хочу, чтобы он уходил, но мне нужно поговорить с Джулианом. Мне нужно узнать, что они знают о моей долбаной матери.
– Только поторопись.
Бен вскидывает руку в знак согласия и растворяется в ночи.
Палатка Джулиана пуста.
Я стою там какое-то время, надеясь, что они появятся передо мной. Надеясь, что я ошиблась, зашла не в ту палатку. Но я не ошиблась. А Джулиан исчез.
И тут я вижу её: его рация, брошенная на полу.
– Проклятье, Джулс. – Я наклоняюсь, чтобы поднять её, но что-то не так. Это не рация Джулиана. Это рация моей матери. Но как…
Мысль обрывается и растворяется в пустоте. Я верчу рацию в руке, и что-то привлекает мое внимание. Что-то, чего я не замечала до того, как забросила эту штуку под кровать. На боку рации, прямо на шве, в пластике вырезан треугольный паз. Сгорая от любопытства, я просовываю ноготь в шов. Возникает легкое сопротивление, а затем задняя половина рации поддается, отделяясь от остальной части устройства.
Я держу обе половинки на ладонях, их внутренности обращены ко мне: провода и батарейный блок, технологические кишки. Это моя мама сделала этот паз? Что я ищу?
И тут я вижу это – что-то на внутренней стороне задней панели рации. Что-то, чего, я почти уверена, там быть не должно. Я бросаю вторую половину рации; она с глухим стуком падает на брезентовый пол. Оторванный кусок армированного скотча удерживает два предмета на задней панели. Один – ярко-розовый и прямоугольный, кричащий в ночи. Другой – металлическая полусфера с бледным, пульсирующим светом в центре. Я отклеиваю скотч, беря предметы пальцами.
Я сразу понимаю, что это за полусфера. Одна её сторона липкая, предназначенная для крепления к любой поверхности, но она пробыла здесь тридцать два года. Клей ослаб. Если бы её не примотали к рации скотчем, она бы уже давно отвалилась. Не могу поверить, что она всё еще работает спустя столько времени, что часы Бена засекли её. Это маячок-локатор.
Во рту мгновенно пересыхает.
Я деликатно поднимаю двумя пальцами другой предмет, розовый прямоугольник. Это мини-кассета.
Мое сердце начинает биться чаще.
Это была кассета моей матери. Она оставила её с намерением, чтобы её нашли.
Для кого? Для меня?
– Джулиан? – произношу я дрожащим голосом. Что, это они её сюда положили? Как будто они прячутся под кроватью, готовые выпрыгнуть и заявить, что я участвую в шоу розыгрышей?
Я сажусь на койку, ломая голову. Мне нужен планшет, но он есть только у Бена. А он… подождите. Мои часы.
Я почти не дышу, вставляя кассету в крошечный отсек на моих часах. Экран мерцает и гаснет. Затем начинает воспроизводиться видео. И я сразу узнаю это место. Это лес. Звука нет; только зернистые, темные кадры извивающейся фигуры. Видео слишком мелкое, чтобы разобрать, кто это, но я знаю её.
Это Эндрюс.
И она опутана лозами, объята ими с головы до ног, подвешена в воздухе между деревьями, словно выставлена напоказ. Распята, боготворима, уничтожена. Лозы бурлят вокруг неё, и она содрогается. Агония? Экстаз?
Видео становится размытым, словно тот, кто снимает, быстро движется. А затем внезапно становится намного ближе. Я вижу её лицо, даже на некачественном видео на крошечном экране. Её глаза закрыты, голова запрокинута, рот широко открыт в чем-то, похожем на оргазмическое удовольствие.
Одинокий белый цветок распускается из её рта.
Видео снова дергается, затем обрывается.
Несколько секунд статической темноты, а затем начинается другая запись. На этот раз это водопад. Белый поток воды похож на соль или снег.
Видео обрывается.
Вот и всё.
Почти неконтролируемо дрожащими пальцами я извлекаю кассету и сую её в один из карманов. Меня поражает нечто, что я не могу отрицать. Я чувствую это нутром, в потоке своей крови, в самой своей ДНК: моя мать оставила эту кассету для меня.
Она оставила рацию для меня. Она знала, что у неё будет ребенок, такой же, как она. И она каким-то образом знала, даже если бы сделала всё возможное, чтобы остановить её, будь у неё такая возможность, что однажды её дочь вернется сюда.
Торопливо и неуклюже я зашнуровываю ботинки. Нет времени брать куртку, нет времени на фонарик. Я знаю, куда мне нужно идти дальше. К водопаду.
20
ИНТЕРВЬЮЕР: И когда вы обнаружили, что она пропала, что вы сделали?
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я отправилась на её поиски.
ИНТЕРВЬЮЕР: Вы знали, что оставаться в одиночестве может быть опасно, но всё равно пошли.
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: У меня не было другого выбора. Я не могла бросить её там.
ИНТЕРВЬЮЕР: В вашем отчете сказано, что она была жива, когда вы её нашли.
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Да.
ИНТЕРВЬЮЕР: Но вы знаете не хуже меня, мисс Джонс, что она не пережила ту встречу в лесу. Есть те, кто считает, что вы её убили. Что вы на это скажете?
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я написала отчет. Я всё задокументировала.
ИНТЕРВЬЮЕР: Этот отчет недоступен для широкой публики. Что бы вы сказали друзьям и семьям тех, кого мы потеряли на Планете? Друзьям и семье Дженнифер Эндрюс?
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я не убивала её. Я никого не убивала.
ИНТЕРВЬЮЕР: Но вы понимаете, как это выглядит. Один за другим члены вашей команды пропадали. Одного за другим вы находили их... и смотрели, как они умирают.
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС (начиная нервничать): Я пыталась остановить то, что с ними происходило. Это есть в отчете. Вас там не было.
ИНТЕРВЬЮЕР: В первых отчетах выражалась обеспокоенность по поводу патогена. Возможной инфекции. Но вы отвергаете это объяснение как причину смерти. Почему?
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Потому что с ними случилось не это.
ИНТЕРВЬЮЕР: Это вы их убили?
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Я уже сказала вам, нет.
ИНТЕРВЬЮЕР: Тогда что их убило?
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Ничто.
ИНТЕРВЬЮЕР: Не могли бы вы пояснить, мисс Джонс?
ВИРДЖИНИЯ ДЖОНС: Никто их не убивал. Это не было убийством. Они отдали себя сами. Они поклонялись лону Планеты, один за другим, и она забрала их.
21
Ночь слишком добра ко мне, когда я вхожу в лес. Ветви склоняются передо мной; мох и папоротники, кажется, тянутся вслед за мной, пока я ухожу всё глубже во мрак. Если ты собираешься сделать это, – думаю я, – просто покончи с этим поскорее. Окутай меня листьями и корнями, вырасти сад в моих легких, пока они не разорвутся, пока моя грудная клетка не распахнется, и я вся не покроюсь цветами.
Просто сделай это.
Но лес, кажется, хочет лишь наблюдать за мной и прикасаться ко мне, не более того. Россыпь цветов, поглотившая руку Бена, не тянется ко мне. Нет здесь и мучительных узловатых лоз, чтобы взять меня в плен, как Джулиана.
Из-за этого – или вопреки этому – я в ярости. Я продираюсь сквозь подлесок с чувством мщения, полная горечи и гнева, ненавидя эти растения, которые одновременно хотят меня и отвергают, эти зеленые твари, которые готовы сожрать моих друзей, но не меня. И рация моей матери, спрятанная кассета, лежащая нетронутой, дожидающаяся меня. Что это? Знак? Проклятие? Дочерний долг?
Куда бы ни вел меня лес, я почти не хочу этого видеть. Знаю, что должна, что этого не избежать. Я не могу продолжать отрицать тот факт, что пришла сюда именно за этим. Чтобы ответить на вопросы, на которые моя мать так и не смогла. Я всегда видела дыру в головоломке в ее измученном взгляде, недостающий фрагмент. До самой своей смерти даже она не знала, что стало с ее командой. Может, когда-то и знала, но с годами вырезала всё это из памяти без возможности восстановления.
Может быть, она надеялась, вопреки самой себе, что я приду и заполню эти пробелы.
Я приближаюсь к водопаду. Слышу его далекий рев. Еще пара минут, и я буду на месте. Мои ботинки тяжело ступают по темной почве, пальцы на ходу задевают покрытую лишайником кору.
И когда я наконец добираюсь до него, водопад оказывается точно таким, каким я его помню. Непрошеные строки из стихотворения всплывают в памяти – того самого, что любила читать наизусть моя мать. Я бормочу его вслух.
– Подобно струящемуся вниз дыму, тонкий ручей... – Я иду к водопаду, пока не промокаю от его брызг, —...вдоль утеса, казалось, падал, замирал и снова падал.
Я цепляюсь рукой за один из замшелых уступов и подтягиваюсь.
Я двигаюсь по зацепкам вдоль водопада, пока они не изгибаются внутрь по скале, ближе к падающей воде. И когда я подбираюсь к похожему на дым потоку, то вижу его: темное пространство между падающей водой и выступом, как раз такого размера, чтобы сквозь него мог протиснуться человек.
– Что ты туда положила? – спрашиваю я у ночи.
Это дело всего лишь одного мгновения, растяжение мышц и хватка рук и пальцев, прежде чем я ныряю в темный проем. Моя левая рука и часть волос намокают, но вода не такая холодная, как я ожидала.
Я оказываюсь на четвереньках во влажной пещере. Я облажалась, не захватив с собой фонарик. Нажимаю кнопку на часах, и экран загорается белым – ровно настолько, чтобы различать очертания во мраке. Грудь сжимается от предвкушения и страха. Здесь что-то есть. Ждет меня.
Я ползу вперед на коленях, пока передо мной не вырисовывается нечто: какие-то формы на земле.
Экран часов гаснет, и я погружаюсь в кромешную тьму.
Затаив дыхание, словно темнота ядовита для вдоха, я нажимаю на кнопку. Часы снова загораются, и я делаю вдох. Я тянусь к первому предмету в пещере – бесформенному комку. Пальцы смыкаются на мягкой ткани. Поднеся часы к материалу, я вижу, что это куртка, похожая на рабочую форму моей команды.
Неизбежное осознание подступает к горлу, грозя задушить меня.
Это куртка моей матери.
Я переворачиваю ее одной рукой, другой направляя часы, как какой-то жалкий фонарик. И вот они – ее опознавательные инициалы: В. Дж. Она оставила ее здесь намеренно. Она взобралась по этим мокрым от мха камням, протиснулась в это пространство и разложила эти вещи. Для меня.
Для кого же еще?
Тяжелая неизбежность оседает в животе. Я надеваю куртку. Застегиваю молнию и пуговицу на воротнике у подбородка. Тыкаю в часы, чтобы экран не гас, и тянусь к другой форме в темноте.
Пальцы касаются чего-то гладкого и угловатого. Коробка. Я вскрываю ее, внутри – блокнот на спирали. Вытаскиваю его, бросаю взгляд на обложку и вижу, что она пустая. На первой странице, едва читаемое при тусклом свете, нацарапано имя: Вирджиния Джонс.
– Это что, ее блядский дневник? – выдыхаю я; осознание бьет меня, как кирпичом по голове. Это то, чего я так долго жаждала? То, что хотел заполучить каждый на Земле, но так и не смог, как бы сильно они ни давили на нее в интервью? Самые сокровенные мысли женщины, чей мир рушился?
Экран часов меркнет. Я не могу читать это здесь; мне нужно вернуться в лагерь. Снова мысленно ругая себя за то, что не потрудилась взять фонарик, я засовываю блокнот в карман маминой куртки. Методично, медленно я начинаю пятиться из крошечной пещеры обратно на открытый воздух.
Я уже на полпути вниз по замшелому уступу, когда слышу, как кто-то ломится сквозь лес.
Я слышу его? Или чувствую его приближение? Его ботинки по разбросанным листьям и суглинку, его руки, задевающие папоротники, его плечо, проходящее вплотную к дереву. У меня перехватывает дыхание, когда он останавливается, опираясь ладонью о ствол.
Нет, не трогай его. Не позволяй ему добраться до тебя. Ты нужен мне здесь, со мной.
Он идет дальше, оставляя дерево ни с чем.
Спрыгнув на землю и обернувшись, я вижу, как он выходит на поляну. У него затравленный вид, словно на его плечах лежит тяжесть целого мира. И когда он видит меня, кажется, будто он почему-то верит, что я смогу облегчить эту ношу. Я бы всё отдала, чтобы так оно и было.
Именно тогда я замечаю, что он несет под мышкой. Охапку одежды. Наши взгляды встречаются.
– Где ты это взял? – спрашиваю я.
Его челюсть сжимается.
– Какого хуя ты снова бродишь здесь одна?
Я запинаюсь, делая к нему шаг.
– Это одежда Дарси?
– Слишком опасно ходить в одиночку.
– Я могу сказать тебе то же самое! Ты ходил искать ее, да?
Он колеблется, отводит взгляд. Затем кивает.
– У меня были ее координаты, Джонс. Я был обязан. Не думал, что это займет много времени. Я нашел это у реки. Ее одежда, рация. Все ее вещи. – Он делает вдох, снова встречаясь со мной взглядом, и я не отвожу свой, зная, что сейчас ему нужна любая сила, которую я могу ему дать. Точно так же, как мне нужна его. – Она исчезла, – продолжает он. – Пропала без вести. Никаких следов. Я звал ее целую вечность, обыскал всё вокруг, но думаю... Думаю, может быть, она утонула.
Желчь подступает к горлу, и я сглатываю ее, болезненную и кислую. Она не утонула.
– Мы этого не знаем. – Это банальность, почти хуже, чем если бы я промолчала. Но я не знаю, что еще сказать, как его утешить, как всё исправить, когда всё, что я вижу – это ее образ под водой в тот момент, когда я кончала на равнине, как она погружалась в русло реки. Как ее проглотили.
Я давлюсь сухим всхлипом.
– Иди сюда, – бормочет Бен, подходя ко мне. Он обхватывает меня своими сильными руками. Его нежность сейчас кажется неправильной, эта сладость только для меня, которой я не заслуживаю. – Всё хорошо, – говорит он, согревая дыханием мою шею. Он целует меня туда, зарываясь рукой в мои волосы. С запозданием я замечаю, что он бросил одежду Дарси, бездумно позволив ей упасть на лесную подстилку.
Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что его зрачки снова расширены. Он уже опьянен лесом. Я могла бы остановить его, прежде чем сама паду перед этим беспомощной. Дарси мертва. Джулиан пропал.
Я должна остановить Бена.
Но его рот настаивает, жадно впиваясь в мою кожу. Его руки требуют, натягивая мои волосы и опускаясь ниже. Я не настолько сильна. Мне тоже нужно утешение. Мне тоже нужно, чтобы меня нашли.
Я беру его голову в свои руки и заставляю посмотреть на меня. Он смотрит сквозь полуопущенные веки; губы приоткрыты, мягкие и податливые. Благоговение исходит от его тела, как жар. Я притягиваю его для поцелуя, и его глаза трепещут и закрываются.
Его тело может быть благоговейным, но рот греховен. Как только я приоткрываю губы, углубляя поцелуй, он стонет, его руки ложатся мне на бедра, и он с силой вжимает меня в себя, словно боится, что я исчезну. Его пальцы впиваются мне в бока. Я хочу, чтобы он целовал меня до тех пор, пока лес не прорастет над нами и вокруг нас, поглощая и растворяя без остатка.
Он опускается передо мной на колени; его руки скользят вниз по моим бокам, сжимая мою задницу, заднюю поверхность бедер. Его руки горят. Когда он смотрит на меня снизу вверх, в его взгляде – обожание. Он переполнен желанием. Дикий блеск полыхает в его потемневших глазах.
– Можно? – спрашивает он, задыхаясь.
Я не знаю, чего он хочет, но я позволяю. Я отдала бы ему всё что угодно. Он может брать меня, как ему заблагорассудится. Потому что я знаю – он мой.
Я киваю, и он со стоном обжигает дыханием мою внутреннюю поверхность бедра.
Затем, неистово, путаясь пальцами, он расстегивает молнию на моих штанах. Стягивает их ровно настолько, чтобы ухватиться за обнаженные бедра, глубоко впиваясь большими пальцами. Я уже мокрая для него, и я уверена, он это знает. Он целует меня прямо через промокшие трусики и стонет.
– Джонс, ты невероятная...
Предательская тянущая боль нарастает в самом моем естестве. Вид того, как он стоит там, на коленях передо мной, упираясь коленями в черную землю, его грубые руки на моей нежной коже – всё это сводит меня с ума. Желание почти топит меня.
– Бен, пожалуйста. – Я даже не знаю, о чем умоляю.
– Всё, что захочешь, – говорит он. – Я дам тебе это.
Затем он оставляет самый легкий, едва ощутимый поцелуй на моем клиторе. Я чуть не вспыхиваю прямо там, на месте. Он цепляет трусики двумя пальцами и стягивает их так медленно, что я могла бы умереть за то время, пока он от них избавляется. Это должно было быть неловко; мы должны были хихикать, спотыкаясь о полусброшенную одежду в лесу, не в силах снять ботинки. Вместо этого всё кажется священным, изысканным в своем несовершенстве.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, желая, чтобы этот момент с Беном длился вечно. Деревья, как мне представляется, склоняются, чтобы понаблюдать. Лозы начинают раскручиваться, нерешительно потягиваясь к нам лиственными усиками.
Бен наконец целует меня – почти целомудренное прикосновение его губ к моей ноющей киске. Непреодолимое удовольствие прокатывается по мне, и мне приходится закусить губу почти до крови, чтобы остановить оргазм.
Еще нет. Я хочу растянуть это как можно дольше. Я хочу умолять его об этом.
Он целует меня снова, на этот раз медленнее, его язык высовывается, чтобы попробовать меня на вкус, и я всхлипываю от этого идеального ощущения. Мои бедра дергаются без моего на то разрешения.
– Чшш, потерпи, – бормочет Бен, его глубокий голос вибрирует в самом моем нутре. Я медленно вращаю бедрами, пока он пожирает меня ртом и языком. Он знает, когда именно нужно надавить, когда отстраниться. Как будто он читает мои мысли. Словно мы – один организм, безупречное создание, рожденное для удовольствия и желания.
– Хорошая девочка, – урчит он. – Я чувствую тебя. Ты близко.
Я стону, выгибая спину. Что-то мягкое и прохладное ласкает мою грудь, щекоча сосок. Что-то еще обвивается вокруг моей талии, удерживая меня в вертикальном положении. Я ахаю от нежных прикосновений, дыхание срывается на поверхностные судорожные вздохи. Тянущая боль становится всё тяжелее и тяжелее. Я распадаюсь на части. Рот Бена неумолим, одновременно нежный и яростный.
– Посмотри на меня, Джонс. – Он обожает это говорить.
Но я почти не хочу этого. Я почти хочу разойтись по швам и слиться с ветром, хочу всё глубже и глубже погружаться в почву, как Дарси, навсегда утонув в бесконечном удовольствии Планеты. Но Бен отдал приказ.
Трепеща веками, я смотрю вниз.
Мое дыхание перехватывает. Лозы обвиваются вокруг моего торса, нежные, медленно змеящиеся, возбуждающие своим скольжением. Листья задевают соски. Лес заключил меня в свои пышные объятия. Я должна быть в ужасе. Должна вырваться, схватить Бена и бежать обратно к шаттлу, на наш корабль, подальше от этого места навсегда.
Но...
Бен смотрит на меня снизу вверх со своего места поклонения. В его глазах нет ничего, кроме обожания. Он видит лозы, и ему всё равно. Он не боится.
– Вот ты где, – бормочет он. – Ты была где-то в другом месте. Останься со мной.
А затем он сжимает мои бедра так сильно, что я знаю – останутся синяки. Крепко удерживая меня на месте, его язык доводит меня до исступления. Я на грани, пальцы зарылись в его волосы, я всхлипываю от нужды, когда он прижимается к моему клитору, посасывая, удерживая давление, и я наконец-то свободна. Волны идеального экстаза прокатываются по мне, и я закрываю глаза.
Усики лозы скользят вниз по моему животу, сворачиваясь кольцами на коже, проникая вглубь, пока не присоединяются к языку Бена между моими бедрами. Давление колоссальное, возбуждение в сотни раз сильнее, чем на равнине. Я словно чувствую себя изнутри и снаружи: я – и лоза, и моя тугая мокрая киска; я – язык Бена, доводящий меня до забвения.
Я вскрикиваю, мой оргазм обрушивается на меня, как темная океанская волна. Как неизбежность. Как размах бесконечного космоса.
Волны эйфории текут сквозь меня и, наконец, идут на убыль.
Мои глаза резко распахиваются, дрожь оргазма удушливо затихают. Щеки мокрые от слез. Я пытаюсь перевести дух, посмотреть вниз на Бена, но что-то меня держит. Что-то обвилось вокруг моего горла. Мое удовольствие сменяется паникой, когда я отчаянно впиваюсь ногтями в путы на шее. Лозы, которые петляли вокруг моего торса, сжимая грудь, душили меня так слабо, что это было почти приятно.
– Бен? – кричу я, понимая, что он притих. Я больше не чувствую его рта на себе, или его языка внутри меня. Там только лозы и листья. Я давлюсь сдавленным всхлипом, вырывая растения из себя. Они мокрые от моей смазки, поблескивают в темноте. Я отшвыриваю их от себя.
– Бен! – кричу я снова; мой голос охрип.
Я яростно срываю последние лозы со своего тела, пока не освобождаюсь.
Но мимолетное облегчение рассеивается в тот момент, когда я смотрю вниз на фигуру у своих ног: стоящее на коленях тело, тело Бена. Но это лишь очертания, форма. Его больше не видно под густой, волнообразно колышущейся зеленью. Там, где он должен быть – лозы, цветы, клубок зеленых, живых зарослей. Как будто вокруг него вырос маленький лес. Сдавливая его. Душа его.
