Текст книги "Поглощённая (ЛП)"

Автор книги: Мег Смиттерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

10

В течение следующих трех дней мы втягиваемся в рутину. Мы просыпаемся, завтракаем, а затем отправляемся в дикую природу Планеты. Мы никогда не уходим далеко – в конце концов, мы можем передвигаться только со скоростью пешего шага. Но как только мы проведем оценку, со временем сюда прибудет больше людей, а затем еще больше, пока вся планета не будет нанесена на карту и не разделена на категории: «Пригодная для жизни», «Непригодная для жизни», «Прочее». Целых три дня мы тщательно избегаем темы моей мамы. Целых три дня Джулиан меня не бесит.

Кажется, будто красота Планеты делает нас мягче, успокаивает. Я обнаруживаю, что трудно злиться, погрузившись на километры в море травы, чувствуя почву под ногами и прижимая обе ладони к коре дерева. Трудно думать о рации моей матери, когда опускаешь босые ноги в ледяную талую воду ледника, ахая от этого ощущения, и визжишь, когда Дарси брызгается и убегает со смехом.

За эти три дня внутренний мрак Дарси рассеивается. Я вижу это по тому, как она улыбается траве, обвивающей ее пальцы. Я вижу это по тому, как она дышит, наблюдая за стаей птиц, направляющейся к далеким заснеженным вершинам.

Дни стоят славные, тихие. Мы смеемся, сидя в траве, которая настолько высока, что образует вокруг нас нечто вроде сферы, укрывая от солнца. Она дразнит меня насчет Бена. Я делаю вид, что смущена. Но здесь, под этим небом, в окружении всего живого, я не могу злиться. Это почти невозможно. Здесь всё слишком новое, лучезарное и настоящее.

Даже Джулиан и Бен, кажется, находят общий язык. Каждое утро они тренируются с пушкой, и каждое утро Бен отказывается позволить Джулиану брать ее с собой в поле. Они возвращаются из своих вылазок в лес, шутя и смеясь.

Мы с Беном не проводим много времени вместе, по крайней мере, наедине. Вероятно, он слышал мелкие комментарии остальных, видел, как Дарси бросает на меня понимающие улыбки, когда мы рядом. И его проще избегать, сосредотачиваясь на работе, на изучении растительных клеток под микроскопом. Проще просто притворяться, что я не чувствую острого, томящего укола желания прямо в груди каждый раз, когда он на меня смотрит.

Впрочем, это нормально. Планета – вот почему я здесь. Она – причина, по которой я изучала ботанику, по которой настаивала на этой миссии, по которой записалась в добровольцы. У нас может всё получиться. Это может быть то самое место. Возможно, думаю я, это спасение человечества.

Я не вспоминаю о матери, пока не оказываюсь на своей койке, закрыв глаза навстречу ночи. Я стараюсь не думать об Эндрюс или о том, что видела в глазах матери, когда она говорила о своей возлюбленной. Но Эндрюс всё равно приходит ко мне во снах. И в эти мучительные, невыносимые моменты, когда я свешиваюсь с края койки с рвотными позывами, а мои простыни насквозь пропитаны холодным потом, я задаюсь вопросом: а не это ли и есть настоящая реальность.

11

На нашу пятую ночь на Планете мы снова напиваемся.

Это своего рода еще один праздник – мы добрались так далеко, до произвольного количества дней, и почему бы нам не выпить за это? Дарси накрывает фантастический стол: запеченный кусок консервированного куриного продукта, выращенного в лаборатории, эссенция различных овощей, еще больше консервированного хлеба и даже нечто настолько близкое по текстуре и вкусу к картофельному пюре, что я на мгновение впадаю в ступор после первого же кусочка.

– Довольно неплохо для кучи странной старой еды, а? – говорит Дарси, поднимая свою чашку, вино в которой плещется опасно близко к краям.

– Это лучше, чем то, что я ел на Земле, – говорит Бен.

Джулиан фыркает.

– Непревзойденный холостяк, этот наш Бенджамин.

Бен улыбается, поднося вино к губам.

– У кого есть время на готовку, когда ты занят отжиманиями по восемь часов в день?

– Видите? – говорит Джулиан, с силой опуская вилку и отправляя кусок куриного продукта в полет куда-то в темноту. – Я так и знал.

– Он над тобой издевается, – со смехом говорит Дарси. – Никто не отжимается по восемь часов в день.

– Мои руки были бы больше, чем туловище, – говорит Бен.

Я слушаю их, счастливая в этот момент, на этой тихой планете с тремя людьми, чью дружбу я не выбирала, но она всё равно случилась. Я полна хорошего вина и вполне сносной еды, и всё вокруг кажется мягким и расплывчатым. Их голоса стихают, превращаясь в успокаивающий фоновый шум, пока я потягиваю вино, погруженная в свои мысли.

Пока Дарси всё не портит.

– Погоди, ты знаешь эту игру? – заявляет Дарси, резко вставая и вырывая меня из моих мирных размышлений.

Я хватаюсь за свою чашку, чтобы вино не пролилось.

Джулиан насмешливо фыркает.

– Знаю ли я? Сука, да я играл в нее каждые выходные. Я был чемпионом. А что, по-твоему, мы вообще делаем в магистратуре?

– Я бы предположила, что учитесь, – говорит Дарси.

– Как банально, – говорит Джулиан. – У нас были самые разные алкогольные игры для развлечения.

– Ну так что? – говорит Дарси, наливая себе еще одну чашку вина. – Мы идем играть или нет?

Они уже набрались. Дарси проливает значительное количество бесценного резервного вина из Напы на стол, а Джулиан кудахчет, протягивая свою чашку за добавкой. А затем эти двое удаляются, осторожно неся свои переполненные чашки с вином, громко разговаривая и смеясь, словно они и правда снова в магистратуре.

Я мучительно, до жара осознаю, что мы с Беном внезапно остались одни.

Я смотрю на него, чувствуя необъяснимую робость. Ловлю его взгляд на мимолетный вздох, а затем он отворачивается.

– Тебе стоит присоединиться к ним, – говорит он, и я не уверена, не плод ли это моего воображения, но его голос звучит более хрипло, чем обычно.

– Я не знаю эту игру. – В какую бы игру они ни играли, я определенно никогда не участвовала в таком в универе. – Я была скорее… как это называется? Полной неудачницей в университете.

Бен смеется.

– Вряд ли хуже, чем я.

Я поворачиваюсь к нему, опираясь одним локтем на стол. Мое сердце колотится как сумасшедшее.

– Да неужели? Ты тоже пропускал тусовки с друзьями по выходным, чтобы почитать что-нибудь дополнительное о жизнеспособности долгосрочной гидропоники в условиях невесомости?

– Нет, но звучит увлекательно.

Я ничего не могу поделать с довольной слабой улыбкой, изгибающей мои губы. Он смотрит на меня так пристально, словно ему и правда интересно.

– Ладно, теперь ты просто подлизываешься. Ни на секунду не поверю, что ты не был самым обожаемым парнем в школе, да и на протяжении всего колледжа. Я имею в виду... – я обрываю себя. Я собиралась сказать посмотри на себя, но в последнюю секунду спохватываюсь. Чертово вино.

Снаружи доносится взрыв пьяного смеха. Дарси и Джулиан полностью поглощены своей игрой.

Бен разглядывает меня с ухмылкой, искривляющей один уголок его рта.

– Ты слышала о «BattleAxe»?

– Настольная стратегическая игра?

– Да, та самая, для задротов. – Он усмехается. – Это всё про меня, детка. Меня было за уши не оттащить от этой игры. От двенадцати до двадцати трех лет. У меня была самая большая армия. Ушли годы на то, чтобы её собрать, и всё это финансировалось за счет подработки в местной закусочной.

– Да ладно, – выдыхаю я, совершенно очарованная.

– А что я могу сказать? – Он поднимает руки. – Я был неудачником.

Я подаюсь вперед с заговорщицким видом.

– А сейчас играешь?

Он прищуривается.

– Это секретная информация.

Я смеюсь, и он светлеет в лице. Я делаю глоток вина. Мое сердце всё еще в состоянии повышенной готовности, кожа горит, но теперь это приглушенно. Вино делает свое дело. Хорошо. Мне нужно расслабиться, взять себя в руки. Эту влюбленность, которую я питаю к нему уже год, нужно задушить на корню. У нас с Беном ничего не может получиться. Он слишком хорош для меня.

Он потягивает вино и проводит рукой по коротким волосам. Его взгляд блуждает, и внезапно мне не хочется, чтобы он решил, что сейчас самое время отправиться спать. Уже поздно, но я эгоистично хочу задержать его еще ненадолго. Даже если просто для того, чтобы поговорить.

– А что насчет тебя? – спрашиваю я, и его брови сходятся на переносице в легком замешательстве. Я понимаю, что продолжаю разговор, который состоялся несколько дней назад. – Почему ты записался на эту миссию? Вряд ли это так уж увлекательно – пасти троих ученых.

Он пожимает плечами, тепло удерживая мой взгляд.

– По многим причинам. Но, наверное... ну, в основном мне просто хотелось сбежать от всего этого. Я чувствовал, что уже увидел лучшее, что могла предложить Земля, а это было не так уж и много, и тут подвернулась эта возможность. Вот я и ухватился за неё.

Снаружи доносится еще один взрыв смеха и громкое ругательство Джулиана.

Бен улыбается.

– Знаешь, они напоминают мне моих брата с сестрой. Все они идиоты, но хорошие люди. С огромным потенциалом. – Он смотрит куда-то вдаль, и его улыбка немного меркнет. – На самом деле, я пошел служить ради них. Когда мне было двадцать четыре. Я средний ребенок, но мой старший брат – художник, он не смог бы заработать на жизнь, даже если бы от этого зависела его жизнь. Моя младшая сестра просто засранка, бросает каждую работу, на которую устраивается. Тогда я понимал, что я единственный из нас, у кого хватает ума, чтобы построить нормальную карьеру. А я никогда не блистал в математике, науке или чем-то еще. – Он поднимает на меня взгляд и улыбается, почти смущенно. – Но я хорош в стрельбе.

– Я этого пока не видела, – говорю я, касаясь его руки так мимолетно, что, уверена, он даже не почувствовал. Я ничего не могу с собой поделать. Он рассказывает мне такую откровенную историю о своей жизни, но я не могу оторвать взгляд от его челюсти, его обнаженной шеи, где на груди висят армейские жетоны.

– Я покажу тебе, – тихо говорит он.

– Так вот почему ты пошел в армию, – говорю я, внезапно осознавая, что мне нужно направить этот разговор в другое русло, иначе будет слишком поздно. – Но почему именно эта миссия, из всех возможных? Есть же и другие внеземные экспедиции. Марс?

– Бог войны? – Бен качает головой. – Не, не моё. Слишком близко к дому.

Его взгляд омрачается. Есть что-то, о чем он не хочет говорить. Обычно я оставила бы его наедине с его воспоминаниями. Но вино заставляет меня мягко спросить:

– Что было настолько ужасным, что тебе понадобилось улететь от этого на триллионы миль?

Он тяжело вздыхает.

– Ничего такого, о чем тебе захотелось бы слушать.

– А ты попробуй.

Я думаю, он может просто отмахнуться от меня, встать и вернуться в свою палатку. Но он встречается со мной взглядом, и что-то из того, что он там видит, удерживает его.

– Я был офицером в «Трех Безумиях».

Я невольно задерживаю дыхание. Та битва была бойней. Погибли почти все, и всё списали на плохое командование.

– Да, ты в курсе, – с сожалением говорит он. – Конечно, я не был исполняющим обязанности генерала. Но у меня были полномочия. У меня был голос. И я повел своих людей прямо в ловушку. Погибли все, кроме меня и еще двоих. Мне чертовски повезло остаться невредимым после такого. А когда я вернулся домой, в старые добрые Соединенные Штаты, меня начали презирать в военных кругах. Относились как к предателю. Они думают, что я сделал это намеренно.

– Конечно же, это не так.

Он криво улыбается.

– Конечно, это не так. Но сама знаешь, как это бывает. Кто-то выбирает нужный угол зрения, и новости это подхватывают. Им нужен был козел отпущения.

Мы обмениваемся взглядами, которые говорят, что он знает: я думаю о своей матери, и он понимает это, и он знает, что я его понимаю. Мое сердце переполняется эмоциями.

– Поверить не могу, что я не осознала, что это был ты, – выдыхаю я. – В смысле... я почти не слежу за внешней политикой, но...

– Нет, нет, – говорит он, снова взъерошивая волосы рукой. – Я рад, что это так. Это одна из причин, почему я хотел присоединиться к миссии. Именно к этой. Небольшая группа, и никто из них не военный.

Я улыбаюсь, и он улыбается в ответ.

– Зря ты волновался, – бормочу я. – Ты куда интереснее с мрачным прошлым.

– Да ну? – Он опускает руку на стол. Если бы он сдвинул ее внутрь, всего на несколько дюймов, он мог бы обхватить мой локоть ладонью. Провести большим пальцем по моему рукаву. – А что насчет тебя, Джонс?

Я тяжело сглатываю. Если бы я подалась вперед, совсем чуть-чуть, я могла бы почти прижаться своими губами к его.

– А что я?

– Думаешь, я не нахожу тебя очаровательной? – Его рука скользит ко мне. Большой палец задевает мой рукав. – То, как ты мыслишь, твой оптимизм, твой интеллект. Это... пугает.

– Пугает?

– В хорошем смысле.

Время словно замедляется. Между нами неоспоримая энергия, электрическое притяжение. Кровь шумит в венах. Я не могу перестать смотреть на его губы. Его взгляд тоже опускается. Думает ли он о том же, о чем и я? Хочет ли он узнать, каково это – утолить боль внутри меня, ту самую, которая, как я подозреваю, живет и в нем?

Смех и громкие голоса прорезают ночь. Дарси и Джулиан врываются в палатку.

– И тогда я сказал, черта с два ты будешь звать меня Джу-Джу! – радостно вопит Джулиан.

– Не-е-ет! – кудахчет Дарси, чье лицо порозовело от ночного воздуха, вина и смеха.

Они оба как вкопанные замирают, когда мы с Беном резко отстраняемся и отворачиваемся друг от друга.

Дарси толкает Джулиана локтем.

– Тсс, если ты будешь сидеть тихо и не шевелиться, они забудут, что мы здесь.

– Нет, не забудут, – говорю я, вставая и отодвигаясь от стола. – Своим пронзительным кудахтаньем вы оповестите о своем присутствии всех на мили вокруг. Наслаждайтесь своей игрой, я иду спать.

Все еще невероятно запыхавшаяся, полная желания, не в силах здраво соображать, я выбегаю из палатки в ночь. Мне нужно перестать налегать на это вино из Напы; оно делает меня до невероятного тупой. Опустив голову, я иду прямиком к своей палатке. Смущенная и расстроенная, я оказываюсь прямо возле нее, когда позади раздаются шаги.

– Джонс, – говорит он.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь к нему.

– Ты в порядке?

– Я в норме, – выдавливаю я, надеясь, что не звучу совершенно блядски возбужденной. Я чувствую его тепло у себя за спиной. Он стоит так близко.

– Ты побледнела и убежала, – мягко говорит он. – Мне жаль, если... если я дал тебе какой-то ложный повод. Это было не специально.

Я медленно выдыхаю. Ночь прохладная и чистая, Млечный Путь раскинулся над нами, как серебряная вышивка на бархате. Это было не специально. Может быть, да, а может, и нет. Но то, что я сделаю дальше, будет.

12

Я делаю шаг назад, поворачивая голову ровно настолько, чтобы он понял: я вижу его, я чувствую, как он близко. Его расстегнутая куртка задевает мою спину. Его дыхание ерошит мои волосы. Он делает вдох, словно собирается что-то сказать. Нет, заткнись, Бен.

Еще один шаг назад.

Резкий вдох.

Его армейские жетоны прижимаются к моей спине, холодя сквозь рубашку. Его грудь вздымается и опускается, согревая мои лопатки. Я приподнимаю подбородок, оглядываясь назад, и вижу, что его глаза закрыты, а брови сведены на переносице. Ему противно? Пытается придумать, как выпутаться из этого момента, из этой близости?

Но прежде чем я успеваю решить, как реагировать, он решает всё за меня. Он берет меня за бедра, медленно и решительно.

Я подавляю тихий вздох.

Прохладный ветер остужает мое лицо. Сверчки, которые, как мы теперь знаем, являются земноводными, стрекочут свою тихую ночную песню.

Бен притягивает меня ближе, пока между нами не остается свободного пространства. Он удерживает меня так, положив одну руку мне на живот. Другая скользит вниз, вниз к краю моей рубашки, которую он приподнимает нежными пальцами. Мои глаза закрываются. Он крепко держит меня, беспомощно прижатую к его груди, а его сердцебиение отбивает стаккато желания.

Я нахожусь в одурманенном состоянии жажды, когда он расстегивает мои карго. Когда он опускает молнию, сантиметр за сантиметром.

У меня кружится голова, я дышу слишком часто, когда он склоняется к моему уху. Я могла бы вспыхнуть пламенем. Я могла бы позволить небу затянуть меня в свои бесконечные глубины, разрывая на части, атом за атомом. Я могла бы позволить травам затянуть меня внутрь, лаская, обволакивая, пока ничего не останется. Я могла бы дематериализоваться. Я готова умереть, когда его губы касаются моей шеи, когда его рука ложится на мой живот и медленно скользит вниз.

Я так давно этого хотела.

Из палатки доносится громкий взрыв смеха. В одно мгновение я возвращаюсь в свое тело, возвращаюсь в настоящий момент. В одно мгновение я с болезненной ясностью осознаю, что руки Бена на мне. Его губы на мне. Я могла бы позволить этому случиться, к черту последствия, к черту неизбежную боль, когда ничего не выйдет. Когда, не дай бог, с ним что-то случится.

Из-за того, что сейчас темно, и поздно, и я выпила слишком много вина, ко мне приходит мысль: Эндрюс. Эндрюс, ускользающая с моей матерью в темноту. Эндрюс, исчезающая одна в лесу. Эндрюс, и то, как моя мать нашла ее.

Темный колодец зовет меня, и я со всех ног несусь к нему.

Я резко отстраняюсь, поворачиваясь к Бену; между нами несколько спасительных футов расстояния.

– Прости, – слова вырываются, едва сформированные, из моего рта, пока я застегиваю молнию на своих карго.

Бен делает шаг назад, выглядя потрясенным.

– Нет, нет, это ты меня прости. Господи, Джонс. Это было... это было лишним. Совершенно лишним. Я не...

– Нет, всё в порядке, – быстро говорю я, зная, куда зашли его мысли. – Я сама этого хотела. Это я... – Слова застревают у меня в горле. Я что, сейчас расплачусь? Я качаю головой. – Не извиняйся. Тебе не за что просить прощения. Просто я думаю, что это, наша дружба, должна оставаться сугубо профессиональной.

Он колеблется, затем кивает. Трет заднюю часть шеи рукой, которая должна была бы прикасаться ко мне.

– Да. Конечно. Безусловно.

Я выдавливаю из себя слабую улыбку.

– Отлично. Ладно. Я иду спать.

– Точно. Спи спокойно, Джонс. – Он отдает мне честь, разворачивается на каблуках и широким шагом удаляется в ночь.

Блядь. Блядь, блядь, блядь.

Мне стоит огромных усилий не пойти за ним и не вернуть его сюда. Стоит огромных усилий не вернуть его, не повалить на свою раскладушку и не предаться самым порочным вещам, какие только смогу придумать.

Вместо этого, взвинченная и злая – на Бена, на себя, на Дарси и Джулиана, – я возвращаюсь в свою палатку, раздеваюсь и забираюсь на раскладушку. Там я закрываю глаза и снова и снова прокручиваю в голове каждую секунду того, что только что произошло. Дыхание Бена на моих волосах, его руки на моей голой коже, его горячий рот на моем ухе и шее.

Мне не требуется много времени, чтобы кончить, но это не приносит удовлетворения. Я лежу в темноте, тяжело дыша, тщетно пытаясь сдержать слезы. Я думала, что здесь будет легче. Что я смогу, наконец, вздохнуть свободно, вдали от собственного дерьма.

Но вот она я, всё та же Джилл Джонс, что и всегда.

13

На следующее утро мы с Дарси решаем сходить в лес. Нам наскучила равнина. Или, скорее, Дарси, которая постоянно жалуется на её бесконечные плавные изгибы и то единственное дерево, которое Джулиан и Бен используют в качестве мишени, – дерево, в которое они никак не могут попасть, как бы ни старались. Я же могла бы провести всю жизнь в этих травах под этим великолепным солнцем.

До сих пор лес был территорией Бена и Джулиана. Они берут пробы воздуха, ищут животную жизнь, проводят всевозможные исследования. За завтраком Дарси заявляет, что сегодня утром наша очередь, и у меня нет причин спорить. Неважно, что я всё ещё представляю собой комок нервной энергии, что моя кожа, кажется, до сих пор гудит от прикосновений Бена. Неважно, что от леса у меня волосы встают дыбом на затылке.

В главной палатке мы с Беном демонстративно избегаем зрительного контакта, хотя теперь он притягивает меня как еще более яркий маяк. Мое тело не в силах сопротивляться ему, оно тянется к нему вопреки всем моим стараниям.

– Ну, так в чем дело? – спрашивает Дарси, когда мы отходим достаточно далеко от лагеря.

– В каком смысле?

Она бросает на меня косой взгляд.

– Господи, ты так бесишь, когда пытаешься строить из себя скромницу. С Беном, очевидно. Ты там была как оголенный провод, дергалась каждый раз, когда он подходил к тебе ближе чем на пять футов. И, сучка, я видела, как он побежал за тобой прошлой ночью. Я не идиотка. Вы наконец-то потрахались?

– Нет.

Я поворачиваюсь и изучаю профиль Дарси на ходу. В ее тоне, в том, как опущены уголки ее губ, есть что-то резкое. А затем я понимаю. Я была глупой, раз не замечала этого. Я была слишком поглощена своим недотрахом, чтобы видеть дальше собственного носа. Вокруг ее глаз залегли тени, брови сведены. И ее движения стали более скованными, более выверенными. Тяжелая туча вернулась, окутав ее своей тенью.

– Жаль, – говорит она.

Она не дразнит меня, как делала это обычно. Внезапно мне расхотелось идти с ней в лес. Только не когда она в таком состоянии. Наверное, я наивно полагала, что Планета помогает, что она наконец-то освобождается от воспоминаний о своем бывшем, о его смерти, о суде.

Возможно, мы никогда не сможем освободиться от подобных вещей.

Я застегиваю куртку до самого подбородка. Холодно, и я рада, что решила надеть свои самые теплые шерстяные носки.

Мы приближаемся к кромке леса. Это очень, очень старый лес. Я понимаю это по размеру и безмолвию деревьев, по тому, как они, кажется, прислушиваются. Имея нужное оборудование, я смогу вычислить их возраст, но в глубине души я знаю: они древние. Мафусаил, самое старое дерево на Земле до того, как она сгорела, был младенцем по сравнению с ними.

Я позволяю себе подумать о Земле, о том сломленном мире, который мы оставили позади. Но вместо того, чем она стала, я думаю о том, какой она была: наши древние биомы, великолепный баланс природы, взаимный обмен. Растения, потребляющие питательные вещества из земли и солнца; животные, поедающие растения; вся жизнь, растущая и увядающая, и в конце концов отдающая себя почве. Идеальный цикл, жизнь и смерть, разыгрывающиеся как поэзия на протяжении миллиардов лет.

Пока мы ее не уничтожили.

– Дарс, – медленно произношу я. Деревья вырастают нам навстречу, и я до смерти хочу прикоснуться к их шершавой коре. – Как думаешь, мы этого заслуживаем?

Она бросает на меня взгляд.

– Заслуживаем чего?

Мы подходим к линии деревьев, и я останавливаюсь, поднимая ладонь, чтобы коснуться ближайшего ствола, его влажной от росы коры. Закрываю глаза.

– Надежды. Спасения. Еще одного шанса.

– Конечно, заслуживаем, – отвечает она, и ее слова звучат стеклянно.

– У нас был шанс, – говорю я почти самой себе, не заботясь о том, интересен ли Дарси этот разговор. – Наша планета. Мы все просрали. Может быть, мы не должны получить вторую.

На мое плечо опускается рука. Я открываю глаза, и Дарси смотрит на меня с раздражением и намеком на что-то более острое.

– Планета – это дар. Наша возможность в этот раз все сделать правильно. А теперь ты закончила свои излияния? Пошли.

Я медлю.

Я остро чувствую ее руку на себе и свою руку на выветренной коре этого древнего дерева. Но они такие совершенно разные. Каждая жизнь невероятно разнообразна, и всё же... через нас течет одна и та же энергия. Дерево, кажется, вздыхает подо мной.

Ох, блядь.

Внезапно я понимаю, сколько именно лет этому дереву. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю. Оно провело под этим солнцем семь тысяч восемьсот тридцать девять лет. Его жизненная сила пульсирует глубоко, но я чувствую её непрерывный поток. Привет, – думаю я, и я уверена, что дерево понимает. Мы с Дарси – проводники, электричество, искрящееся сквозь мышцы и ткани, биологические машины в триллионах миль от дома. Весь лес пульсирует на таком глубоком, медленном регистре, что я не должна была бы его чувствовать.

Но я чувствую.

Трава была одним делом, ее нежное прикосновение, то, как она успокаивала меня, заставляла чувствовать себя как дома. Но это нечто новое. Это безумие. Я чувствую сердцебиение леса. Или, может быть, я просто схожу с ума.

– Джилл, – голос Дарси прорезается сквозь мои затуманенные мысли. – Будешь трогать сколько угодно деревьев в свое свободное время. Идем.

Я отрываю руку от ствола, следуя за Дарси в сырой, прохладный лес. Мягкий мох, кажется, пружинит под моими ботинками. Мокрые папоротники нерешительно гладят меня по ногам, когда я прохожу мимо. Утроба леса затягивает нас все глубже.

Нам следовало прийти сюда раньше. Мне следовало прийти сюда с Беном.

Мы уходим глубже.

Здесь тихо. Как в космическом вакууме, думаю я, неизведанная глубина. Это прекрасно в стиле венериной мухоловки или глубокой мелодии черной дыры, тревожно, но опьяняюще, одурманивающе.

– Что скажешь? – произносит Дарси после долгого, долгого молчания. Она указывает на скопление белых круглых штуковин, торчащих из почвы среди папоротников. – Грибы? Может быть интересно. Экосистема мицелия рассказала бы нам о многом.

Я рассеянно киваю.

– Да. Отличная мысль.

Она бросает на меня кислый взгляд.

– Ты вообще слушаешь, что я говорю?

– Что?

– Я так и думала. Что с тобой не так, подруга?

Я сглатываю, качая головой. Что со мной не так?

– Не знаю. Извини, Дарс. Это лес. Я чувствую себя... странно.

Она присматривается ко мне.

– Ты и выглядишь странно. Дело в твоей маме?

Я тут же занимаю оборонительную позицию.

– Что ты имеешь в виду?

– В смысле, я вижу, когда ты думаешь о ней. Значит, этот лес должен иметь какое-то значение. – Ее голос приобретает покровительственный тон. – Ничего страшного, если ты не хочешь идти дальше, ты не обязана.

Она провоцирует меня. Я, блядь, ненавижу, когда она так себя ведет. Я знаю, что это просто последствия того, через что она прошла, но мне бы не хотелось быть у нее на прицеле. Я бы хотела, чтобы мы вернулись на равнину, бродили по ледяной реке, смеясь под открытым небом. Сейчас всё, что над нами, – это густые переплетенные ветви листьев, зеленые, коричневые и серые. Будь я одна или с Беном, всё было бы в порядке. Но с Дарси здесь...

– Я в порядке, – говорю я. Мне не следует позволять ей задевать меня, но она задевает. – Давай соберем грибы и уйдем. Если только ты не хочешь продолжить донимать меня из-за моей мамы?

Дарси переминается с ноги на ногу, и на мгновение мне кажется, что она отвернется, сосредоточится на грибах. Затем по ее лицу пробегает тень.

– Ты никогда не задавалась вопросом, она ли это сделала?

Я даже поражена такой дерзостью. Из всего, о чем, как я думала, она могла бы спросить, этот вариант не был на первом месте, Мрачная Дарси или нет.

– Сделала что, убила их?

Она пожимает плечами.

– Они так и не нашли тела.

– Их смерть никогда не была официально подтверждена.

Она смотрит на меня со скептицизмом.

– Как я уже сказала, они так и не нашли тела. Но это же очевидно.

В глазах Дарси есть что-то такое, чему я не доверяю. Она всё еще держит себя в руках? Она вообще всё ещё Дарси? Потому что знать о том, что она сделала со своим ублюдочным бывшим, и находиться с ней наедине в тихом лесу с таким выражением на ее лице – это две совершенно разные вещи. Я слегка отступаю назад.

– Что очевидно?

– Что-то пошло не так. – Она склоняет голову, по-ястребиному щурясь в сумеречном свете. – Кто-то слетел с катушек и убил их всех. Кто еще это мог быть?

– Отъебись, Дарс. – Слова выходят писклявыми и жалкими. Зачем Дарси привела меня сюда? Почему она так настаивала на посещении леса? Беспокойство трепещет за грудной клеткой. Внезапно я задаюсь вопросом, каким был бы этот разговор, если бы Бен не был единственным, у кого есть пистолет.

– Эндрюс пошла первой, не так ли? – не унимается Дарси. – Ушла в лес и не вернулась.

Я не хочу думать об Эндрюс.

– Нет, давай не будем...

– Задокументирована ссора между ней и твоей матерью, – продолжает Дарси, делая шаг ко мне. – Они чуть не подрались.

– Это преувеличение. – Еще один слабый протест.

Дарси корчит гримасу. Лицо, которое говорит: Не обманывай себя.

– Моя мать была не такой, – вызывающе выплевываю я.

– Я просто констатирую факт. – Дарси шмыгает носом с такой небрежностью, что мне внезапно хочется броситься на нее. – Сама понимаешь, как это выглядит.

Я долго выдерживаю ее потемневший взгляд.

– Еще вопросы о том, что моя мать – убийца?

– Пока это всё, – говорит она.

И то, как она произносит эти три ленивых слова, словно именно я должна нести на себе основную тяжесть всего того, что видела моя мать, и всего, что она потеряла, всего, чего у меня никогда не было, что-то надламывает во мне.

– Нет, продолжай, – настаиваю я, поворачиваясь к ней. – Давай, Дарс. Разве ты не хочешь узнать все грязные подробности, которые я, должно быть, скрываю? Может, тебе нужны какие-то советы. В этом дело? Надеешься на совет от дочери убийцы к убийце?

Поначалу Дарси никак не реагирует. Она только смотрит, ее взгляд настолько напряжен, что я делаю шаг назад. Мне не следовало этого говорить. Мне, блядь, действительно не следовало этого говорить. Я знаю, что она не причинила бы нам вреда, никому из нас, но то, как она смотрит на меня сейчас... что ж, может быть, я не так уж и уверена. Мы далеко от лагеря. Она выше и сильнее меня. Если я свяжусь с Беном по рации, а Дарси действительно захочет, она найдет способ убить меня до того, как он до нас доберется. Мы обе это знаем.

После бесконечного молчания она моргает. Разминает шею.

– Пошла ты, Джилл Джонс.

– Пошла ты, – бросаю я в ответ.

Она сужает глаза, затем пожимает плечами.

– Он этого заслуживал.

Я издаю медленный, дрожащий вздох.

– Я знаю.

– Убийство твоего бывшего, который применял к тебе насилие, изначально морально допустимо, как ты сказала.

– Ну, это было...

– Ты сама сказала.

– Это было до того, как ты повела себя как мудачка.

Она свирепо смотрит на меня, и на мгновение страх снова подступает к моему горлу, и я давлюсь им. Это не Земля. Мы в триллионах миль от всего. Кто бы пришел на похороны?

– Мне нужно больше кофе, – заявляет Дарси. – И я устала смотреть на твое жалкое, перепуганное лицо.

Прежде чем я успеваю остановить ее, или извиниться, или как-то попытаться загладить образовавшуюся между нами трещину, она разворачивается на каблуках и широким шагом направляется обратно к лагерю. Оставляя меня одну, в полном одиночестве, в глубине леса.