Текст книги "Поглощённая (ЛП)"

Автор книги: Мег Смиттерман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

14

Мне стоит пойти с ней. Если я этого не сделаю, Бен разозлится. А я не хочу, чтобы он отчитывал меня, и меньше всего потому, что боюсь, мне это может понравиться. Мне стоит плестись за Дарси, как побитой собаке, и молить Бога, чтобы она меня простила. Потому что этот выпад был явно ниже пояса, и я это понимала. Моя мама – это одно, но то дерьмо, через которое прошла Дарси... это совершенно другое. Я знаю, что этот мудак сделал с ней. Она не убийца. Она защищалась. Судья с этим согласился.

Но то, как она посмотрела на меня, было ужасающе. Впервые я испугалась ее.

Я ловлю себя на том, что бреду всё глубже в лес.

Это не сознательное решение, но оно кажется правильным. Может, всё дело в допросе Дарси, но здесь я чувствую близость к матери. Словно слышу её голос в слабом шелесте листьев.

Поэтому я следую за памятью о ней, об этой женщине, которая говорила, что так сильно меня любит, но так и не смогла сделать меня полноценным человеком. Во мне всегда чего-то не хватало. Она так и не позволила мне узнать отца, кем бы он ни был. Она никогда не открывалась мне. И вот я здесь, ищу всё, что она могла бы дать мне в своих воспоминаниях, в этом далеком месте, где её жизнь разрушилась.

Теперь повсюду валуны и выступающие куски скал и земли, по лесу становится всё труднее передвигаться, чем дальше я захожу.

Я слышу его прежде, чем вижу, – низкий гул вдалеке. Водопад. Должно быть, это он.

Окрыленная этой новой целью, я ускоряю шаг. И когда я огибаю покрытый мхом уступ, вот он. Вода обрушивается через край промокшего темного камня, пенисто-белая, в ледяной ручей внизу. Я представляю ледники, питающие этот водопад, как и реку на равнине.

Это просто водопад. Это просто лес. Но я не могу перестать думать о том, что моя мать когда-то была здесь, стояла прямо на этом месте, смотрела на этот самый водопад. Он так прекрасен. Похож на картинку, которую я в детстве вырезала бы из старого учебника истории и приколола бы на стену – алтарь давно ушедшей ослепительной красоты.

Я глубоко дышу, вдыхая густой воздух. Это здесь иначе, чем на равнине. Воздух плотнее, почти осязаемый. Присутствует ощущение нереальности. Шум воды – единственный звук.

Мне это было нужно – побыть одной, вдали от остальных. Я не хочу признаваться в этом самой себе, но каждый вопрос Дарси ощущался как нож между лопаток. Моя мать никого бы не обидела. Не смогла бы. И уж точно не Эндрюс.

Я разочарованно выдыхаю.

Я не могу позволить Дарси задеть меня. Я просто посижу здесь и наслажусь водопадом, возьму несколько образцов и отправлюсь обратно в лагерь. Если повезет, я вернусь как раз к обеду.

Я устраиваюсь на покрытом мхом камне и смотрю.

Водопад каскадом спускается с каменного уступа, вокруг которого лес карабкается вверх, к снежным вершинам. Наш лагерь находится у подножия гор, их склоны бледно-пурпурные на фоне неба, но сейчас из-за деревьев я их не вижу.

Думаю, я могла бы забраться туда, на вершину водопада. Там есть неровные углубления, заболоченные уступы, которые могли бы послужить импровизированными ступенями. Я вижу себя стоящей, движущейся к поднимающейся земле, к падающей воде. Я вижу себя там, становящейся частью этого изрезанного ландшафта с каждым шагом, с каждым прикосновением кожи к скале, воде и мху, с каждым шагом по лишайнику и сланцу.

По спине пробегает дрожь.

Трепетание листьев привлекает мой взгляд. Я тянусь к растущему рядом папоротнику, завороженная его красотой. По коже бегут мурашки, а внизу живота разливается тепло. Я вытягиваю ладонь вверх, чтобы лист мягко лег на нее для осмотра. Этот вид папоротника мне не знаком – ну еще бы, – но он настолько похож на древние земные папоротники, что я немного опешила. Здесь всё похоже на Землю. Как будто кто-то сделал точную копию нашей планеты и поместил ее где-то далеко, с едва заметными отличиями.

Я окидываю папоротник критическим взглядом и замечаю нечто странное. Странное, но изысканное. Здесь нет никаких изъянов. Никаких разрывов или дырок от насекомых, никаких недостающих листьев, никаких щербинок. Он абсолютно симметричен. Каждая деталь папоротника совершенно безупречна. Я тянусь к другому листу, деликатно расправляя его на ладони. То же самое. Это идеальная, невозможная вещь.

Когда я провожу пальцем по листу, волоски на моей руке встают дыбом. Тепло в животе разгорается, сжимаясь внутри. Я ахаю от внезапного удовольствия.

Господи, неужели меня возбудил безупречный образец ботанического совершенства? Нет, это что-то другое. Что-то большее. Я не думаю о сексе. Я не собиралась испытывать подобных чувств.

Встав, я оставляю папоротник и подхожу к ближайшему дереву. Его ствол толстый, крепкий и серебристый. Его листья свисают длинными спутанными прядями, серебристо-зеленые в тенистом лесу. Будет ли и это дерево совершенным?

Деликатно, почти нерешительно, я кладу ладонь на прохладную кору. Я чувствую, как жизнь дерева пульсирует под моей кожей. Кора гладкая, но когда я провожу по ней пальцем, то обнаруживаю рельефные бороздки, и по мере того, как я так медленно ласкаю дерево... это скрытое удовольствие разворачивается внутри меня.

Что это значит?

Я прижимаю к дереву вторую руку. Внимательно изучаю кору. Я не разбираюсь в деревьях так же хорошо, как в их более мелких собратьях, но я точно знаю, что это еще один идеальный экземпляр. Почти невидимые бороздки на его стволе правильные, повторяющиеся, словно созданные некой космической рукой.

Это ошеломляет. Меня переполняют эмоции от всего этого, от этого места. Трава, должно быть, такая же. И цветы, которые яркими вспышками цветут по всей равнине. Биология так не работает, просто не работает. По крайней мере, не на Земле.

Я провожу пальцами вниз по серебристому стволу дерева.

Боже. Я выгибаю спину от внезапного прилива ощущений. Соски твердеют. Дыхание становится прерывистым.

Позади меня хрустит ветка.

Я представляю его дыхание, теплую дрожь на моей обнаженной шее. Я представляю, как втягиваю его в себя, позволяя ему прикасаться ко мне так же, как я ласкала дерево, папоротник. Я знаю, что это он. Я слышу, как он дышит. Чувствую его шаги. То, как костяшки его пальцев задевают колышущиеся папоротники.

Я оборачиваюсь.

– Джонс, какого черта ты делаешь здесь одна?

Раздражение Бена выставлено напоказ, и только для меня. Его грудь вздымается и опускается, дыхание такое же прерывистое, как мое. Он торопился добраться сюда. Может, даже бежал.

– Извини. – Я не имею этого в виду. На самом деле нет. Мне нравится, что он пришел сюда, чтобы забрать меня. Мне нравится, когда он злится на меня.

– Извини? И это всё? – Он трет лицо рукой. – Джонс, научись хоть раз брать рацию. Я волновался.

Мое сердце готово расколоться и пролиться наружу.

– Волновался?

Он делает шаг ко мне.

– Да, волновался.

Лес пульсирует сквозь меня, кожа покалывает от его желания.

– Почему?

Бен подходит ко мне, вторгается в мое личное пространство и тянется к моей рации. Он издает звук глубокого неодобрения, и устройство издает треск. Свирепо глядя на меня сквозь веер ресниц, он нажимает на свою собственную рацию.

– Ты отключила свою чертову рацию, – рычит он.

Ты отключила свою чертову рацию.

Его голос, удвоенный, с задержкой в долю секунды, рокочет из моего собственного устройства.

Он всё ещё невероятно близко. Думает ли он о прошлой ночи? Я – да.

– Я забыла. – Честно говоря, я вообще не думала о своей рации. Я отвлеклась.

– Я знаю, что я не твой командир, – говорит он, – но ты не можешь просто игнорировать правила, которые я ввел в целях безопасности.

Он не сделал ни единого движения, чтобы увеличить дистанцию между нами, и я тоже не собираюсь. Его голос низкий, грубый. Его взгляд едва заметно опускается к моим губам.

Я вспоминаю, как его пальцы ловко расстегивали мои штаны.

– Ты прав, ты не мой командир.

Лес обвивает меня томными руками, чувственное облако пыльцы от потревоженного цветка, деликатное прикосновение листа к коже, бесстрастные деревья, пульсирующие жадной жизнью. Вдохи наполняют тяжелые легкие.

– Но ты находишься под моей защитой. – Бен наклоняется ко мне, почти незаметно, его тело согревает меня своей близостью.

– Защитой от чего? – Чувствует ли он это? Вздох этого места, затаенное дыхание и знойный стон? Покалывающую кожу и обостренные чувства?

Отстраненно, почти с недоверием, я понимаю, что еще никогда не была так возбуждена. Прошлая ночь была ничто по сравнению с этим. Я – пороховая бочка, готовая взорваться. Если он хотя бы посмотрит на меня определенным образом, я...

– От этого места, – отвечает он. Его глаза снова прикованы к моим губам. – От Планеты.

Я чувствую себя полностью оторванной от своего тела, и всё же каждая моя клеточка пылает, и я остро это осознаю. Я не такая. Я не вешаюсь на людей, когда трезвая, когда работаю. Не говоря уже о Бене, с которым мы договорились, что наши отношения останутся сугубо профессиональными.

Я приподнимаю подбородок.

– Мне не нужна твоя защита.

Он смотрит на меня затуманенным взглядом, словно он тоже пьян от всего этого. И он всё ещё так близко ко мне, интимно близко. Он не отодвинулся, не установил между нами уместную для работы дистанцию.

Мышца на его челюсти напрягается.

– Это я решаю. Просто... не будь безрассудной.

Что, если тебе нужна защита от меня? – абсурдно думаю я. Но это не так. Она ему не нужна. Я хочу его самым чистым образом, всего его, отданного мне добровольно.

Я осознаю, что чувствую папоротник, когда он изгибается над его ботинком, лаская его лодыжку. Я резко втягиваю воздух. Листья папоротника вибрируют от желания, прося его исследовать лес. Кожа к коже.

Лес – это трепещущее, полное желаний существо. Я так сильно его хочу.

Он встречается со мной взглядом, обезоруженный, вопрошающий, но открытый. Доверчивый. Словно он видит, чего я хочу, и позволит мне это получить. Его ботинок скрежещет по обнаженному корню, когда он переносит вес. Он теплый и надежный, и я хочу его, и Планета хочет его, и у меня закончились причины говорить "нет".

Не будь безрассудной.

Слишком поздно.

Я хватаю его за воротник. Приподнимаюсь на мысочках. Он уже был здесь, в нескольких дюймах. Наши носы соприкасаются. Я вздыхаю – тихий выдох облегчения – и касаюсь своими губами его губ.

Наступает застывшая тишина. Как будто каждый лист, каждая ветка, водопад и сам ветер сделали вдох и затаили дыхание.

Бен теплый, крепкий и жесткий; его слегка небритая челюсть, прижатая к моей коже, посылает новый шок желания в самую мою суть. Я удерживаю его здесь, внезапно придя в отчаяние, зная, что он может сбежать, может оттолкнуть меня, может передумать.

Это не поцелуй, это вопрос. Запинающаяся, пылкая мольба.

Мои глаза крепко зажмурены, пальцы до побеления костяшек вцепились в его воротник, наши губы прижаты друг к другу в целомудренной мягкости.

Лес выдыхает.

И Бен оживает.

15

Бен отвечает на мой поцелуй с пьянящей жадностью.

Словно щелкнул тумблер, и теперь он полностью отдался этому. Вся нерешительность исчезла, сомнения отброшены в сторону. Он хочет этого так же сильно, как и я. Я это чувствую. Он берет мою голову в свои руки, надавливая большими пальцами на мягкую кожу за ушами. Он меняет угол, чтобы углубить поцелуй, и когда я тянусь вверх, чтобы зарыться пальцами одной руки в его волосы, он вознаграждает меня стоном.

Томная волна желания, удовольствия, охватывает меня. Деревья изнывают вместе со мной. Боже, его губы на мне.

Я так долго его хотела.

Один за другим он выключает наши нагрудные камеры. Отстраненно я задумываюсь, не стоит ли мне возразить – мы должны держать их включенными постоянно в целях безопасности... но эта мысль рассеивается, когда он нащупывает мою рацию, выключает ее, а затем выключает и свою. А потом, положив одну руку мне на талию, он уверенно толкает меня назад, пока я не ударяюсь спиной о шершавую кору дерева. Он прижимает мое тело именно так, как ему нужно, его руки уверенны и неторопливы, но отчаянно требовательны. Он расстегивает пуговицы на воротнике моей куртки, тянет вниз молнию.

Всё это время его губы на моих. Его язык проникает глубоко, и я отвечаю, вцепившись в его волосы, в его напряженные бицепсы. Он поднимает колено, чтобы найти опору между моих ног. Я прижимаюсь к его мускулистому бедру и ахаю, с моих губ срывается смущающий тихий вскрик.

Его зубы впиваются в мою нижнюю губу, когда его рука с силой опускается на ствол дерева позади меня. Я чувствую его кожу на ребристой коре – я чувствую его горячую кожу на себе – искрящуюся, ноющую, готовую воспламениться.

Поднимается ветер. Кажется, лес пробуждается вместе с ним, идя рябью и задыхаясь вместе со мной.

– Не смей, – приглушенно произносит он, целуя мою шею, – он рывком распахивает мою куртку, – больше никогда уходить одна. Это приказ.

Я выгибаю спину. Из черной влажной почвы пробивается росток.

– Да, – шепчу я.

Повернув бедра, я двигаюсь навстречу ему, отчаянно пытаясь найти опору, правильный угол для трения. Он опускает свободную руку, прижимая ладонь между моих ног, давая мне то, что нужно.

– Да, что? – шепчет он, и в его тоне густо смешаны похвала и упрек.

Боже.

– Да, сэр, – выдыхаю я.

– Хорошая девочка, – рычит он.

Я извиваюсь, истекая соками под ним, распадаясь по швам. Это именно то, чего я хотела, но этого недостаточно. Этого недостаточно.

Этого недостаточно, отвечает лес. Из почвы пробивается всё больше ростков, их листья разворачиваются.

Его рука сдвигается, лишая меня этого, и я издаю звук протеста. Но это лишь на мгновение. Он просовывает руку под мою куртку, мягко касаясь пальцами футболки. Проводит ладонью по моему животу, обхватывая пальцами мой бок. Двинувшись большим пальцем вверх, он задевает нижнюю часть моей груди.

– Бен, – выдыхаю я. Я схожу с ума; я еще никогда не была так заведена. Я изнываю, почти умоляя дать мне кончить. В самом моем естестве тугой, болезненный клубок желания, и мне нужно, чтобы он отдал мне всё. Раскрыл меня. Позволил мне расцвести.

Из саженцев взрывается какофония цветов, раскрашенных в яркие и экстатические тона. Они растут всё больше и больше. Сверху спускаются и вьются лозы, обвивая дерево. Обвивая нас, представляю я, стягивая наши тела вместе, пока мы не окажемся в объятиях друг друга, став частью самого леса.

– Ш-ш-ш, – выдыхает он. Он сосет мою шею с отработанной свирепостью, как будто точно знает, как заставить мое сердце остановиться от одного только прикосновения его губ. Как сильно укусить, прежде чем оставить след. Его рука пробирается глубже под куртку, пока ладонь не ложится плашмя на поясницу. Он крепко прижимает меня к себе. Он твердый, сильный – военный до мозга костей. Так он действует. Я – его миссия.

– Пожалуйста, – умоляю я.

Его грубая рука скользит по коре дерева. Перед глазами взрываются звезды – острое, злое удовольствие пронзает меня словно ножом. Да. Прикоснись ко мне там. Где угодно. Проведи пальцами по колышущемуся папоротнику. Погрузись в землю, по щиколотку. По колено. Позволь Планете взять тебя медленно, как любовница. Позволь ей сцеловать с тебя плоть. Погрузись вместе со мной. Разлагайся вместе со мной. Стань костями вместе со мной.

– Пожалуйста, что? – спрашивает он и опускает губы на мою грудь, горячий и влажный сквозь обтягивающую футболку, его язык ласкает меня, пока он доводит меня до самого ужасного, самого гедонистического безумия. Я чувствую себя оторванной от якоря. Неконтролируемой.

Я была бы счастлива, если бы мы умерли здесь, вот так.

– Трахни меня, – выдыхаю я.

Его приглушенный смешок вибрирует от моей груди до самого низа живота, и я такая, такая мокрая.

– Джонс, – выдыхает он, а затем сильно кусает меня за сосок.

– Бен, блядь, сделай это. – Я изголодалась.

Пауза. Лес затаил дыхание.

Бен перестает меня целовать.

Там, где он должен быть, внезапно образуется пустота. Я открываю глаза, и в его отсутствие голова начинает проясняться. Он не более чем в футе от меня, но кажется, что в милях. Его глаза потемнели от похоти, волосы в полном беспорядке, и, видит Бог, я бы сделала всё, чтобы он стал моим, навсегда.

– Прошлой ночью ты была права, – говорит он так, словно ему требуется вся его сила, чтобы произнести это. – Нам не следует этого делать.

Нет, нет, нет. Мы должны. Может, он не хочет вводить меня в заблуждение. Думает, что я слишком привяжусь.

– Это ничего не значит, – задыхаясь, торопливо и с желанием говорю я. – То, что между нами, не обязательно должно что-то значить. Мы можем оставить всё без обязательств. Я не позволю этому повлиять на мою работу.

Он качает головой, но я, должно быть, звучу так жалко, так отчаянно, что он снова подходит ко мне. Он прижимает свое тело к моему. Наклоняется, утыкаясь головой мне в грудь, и трется о нее, бормоча мое имя. Я хнычу, хватаясь за его волосы, прижимаясь бедрами к его бедрам. Я чувствую его стояк. Он, наверное, уже сам протекает в штаны. Он на самом пределе, как и я.

Останься здесь, Бен.

Он снова мягко отстраняется от меня. Намеренно, медленно, словно отвергнуть меня во второй раз требует от него всех сил.

– Нет, – требую я, притягивая его обратно к себе рукой, обхватившей его за шею. – Вернись. Только в этот раз. Мы останемся профессионалами. Это вообще ничего не изменит.

Его взгляд наконец падает на меня. Зрачки расширены, и на мгновение мне кажется, что он передумает. Да. Вернись ко мне, войди в меня. Позволь мне проглотить тебя.

Я целую его прежде, чем он успевает возразить, – жесткий, отчаянный поцелуй до стука зубов. Он кряхтит, и я мысленно заставляю его остаться. Останься. Со мной. В лесу. Нам никогда не придется уходить.

Но он сильнее меня, и ему не составляет труда мягко отстранить меня. Он качает головой, в его всё еще похотливом взгляде читается бессловесная окончательность: Мы не можем этого делать. Он не может. Он военный до мозга костей. Настоящий профессионал. И что бы здесь только что ни произошло...

– Джилл Джонс, – говорит он почти самому себе. – Пойдем. Нам пора.

Словно пламя, лишенное кислорода, мое возбуждение рассеивается, разлетаясь по ветру, как пепел.

Я прислоняюсь спиной к дереву в насквозь промокшем белье и пропитанной слюной футболке, и всё, что я чувствую, – это стыд. Я бросилась на Бена в момент помутнения рассудка. О чем, блядь, я только думала?

– Ты готова? – Выражение его лица мягкое, и я ненавижу то, что он так добр, даже когда я выставила себя идиоткой.

Я киваю.

– Да, я иду за тобой. Мне просто нужна секунда.

Его губы сжимаются. Он отводит взгляд.

– Не задерживайся. Догоняй меня, хорошо?

– Хорошо.

Он поворачивается и широким шагом уходит через лес, обратно к лагерю. Когда он растворяется в пятнистых тенях, я слышу треск – он снова включает свою рацию. И мне кажется, что я слышу, прежде чем он полностью исчезает: «...это ничего не изменит для тебя».

Блядь.

Я присоединюсь к нему через секунду. Мне просто нужна секунда.

Я застегиваю куртку, застегивая воротник на шее так высоко, как только возможно. Приглаживаю волосы и издаю долгий, полный ненависти к себе вздох. Наконец я отталкиваюсь от дерева, готовая идти следом за Беном.

И тут я вижу это.

Я думала, мне показалось. Всё вокруг меня в цветах. Мозаика. Волнообразный взрыв буйных красок – цветы, которых я никогда раньше не видела. Они образуют яркий круг вокруг дерева, где Бен почти заставил меня кончить. Я смотрю и вижу лозы, свисающие с его ветвей. Бесчисленные толстые, покрытые листьями лозы, которых, клянусь, раньше здесь не было. И каждый лист идеально симметричен. Каждый лепесток цветка безупречен.

Это зрелище наполняет меня благоговением и необузданным восхищением. Что это значит? Откуда всё это взялось? Было ли это привлечено чем-то, нашей активностью? Мне нужно понять. Мне следует делать записи, фотографии, собирать образцы.

Но пока я замираю здесь, среди необъяснимых цветов, мои чувства пронзает укол страха. Желудок сводит от ужаса. Эндрюс была здесь, в глубине этого леса. Одна. Я не знаю точно, что видела моя мать, когда нашла Эндрюс, но что бы это ни было, это сломило ее.

Я не хочу брать образцы. Я не хочу ни к чему этому прикасаться. Что, если я, как и Эндрюс, никогда не выберусь из этого леса?

Я бросаю последний долгий взгляд на эту странную сцену, на цветущую массу, мох и папоротники, на водопад, низвергающийся вдали. Затем разворачиваюсь на каблуках и бегу.

16

Я легко догоняю Бена. И к тому времени, как мы возвращаемся в лагерь, воздух между нами искрит от невыплеснутого напряжения. Всю дорогу мы почти не разговаривали, и я за это благодарна. У меня в голове слишком много всего: цветы, ссора с Дарси – слишком много. А ссориться с Беном мне хочется меньше всего. Поэтому я держу рот на замке.

Но как только мы входим в лагерь, сразу становится ясно, что что-то не так. Тяжелая, невидимая туча нависла над лагерем, вибрируя на моих нервах, давя так, что закладывает уши. Ощущение неправильности проникает в каждую пору.

Из главной палатки доносятся голоса на повышенных тонах. Голос Дарси звучит резко и взволнованно. Но Джулиан… Его голос пронзает меня насквозь даже на окраине лагеря. Он напуган. Нет, не просто напуган. Он в ужасе. Он другой. Словно он потерял какую-то часть себя и сходит с ума.

Я узнаю сломленного человека, когда слышу его голос.

Мы с Беном переглядываемся и срываемся на бег. Врываемся внутрь плечом к плечу.

– Ну, посмотрите, кто пожаловал, – ядовито выплевывает Дарси, поворачиваясь к нам. – Траляля-шлюха и Труляля-шлюха.

Джулиан смотрит так, словно едва узнает нас. Он сидит за столом, перед ним кружка с, казалось бы, нетронутой водой. Его очки, аккуратно сложенные, лежат рядом. Его волосы, обычно безупречные, спутались от грязи и кусочков растений.

– Что здесь происходит? – требует Бен.

Дарси фыркает.

– Как будто тебе не плевать.

– Ему не плевать, – говорит Джулиан голосом, лишенным всяких интонаций. Он вглядывается в Бена так, словно видит его впервые. – Он нам не отец, но заботится, как будто это так.

– Да, хорошо, – мягко говорит Дарси. – Как скажешь, Джулс.

Я замечаю, что ее руки дрожат.

– Хватит нести херню, – рявкает Бен. – Докладывайте. Живо.

Джулиан вздрагивает.

Ноздри Дарси раздуваются. Она вздергивает подбородок, и мне интересно, сколько страха таится внутри нее, сколько она пытается скрыть.

– С Джулианом что-то случилось на равнине.

– Нет, нет, я в порядке, – бормочет Джулиан.

Я не могу оторвать взгляд от Джулиана. Он где-то очень далеко. Это не тот Джулиан, которого я знаю.

– Объясни, – говорит Бен, стиснув челюсти.

– После того как я вернулась в лагерь, сразу после того, как ты в миллионный раз побежал за Джилл, – ядовито произносит Дарси, – Джулиан захотел пойти, я не знаю, посмотреть на траву или типа того.

– На дерево, – говорит Джулиан.

– Неважно, он захотел посмотреть на дерево. То самое, которое ты используешь для стрельбы в цель. Наверное, посмотреть, попал ли он в яблочко. Я не хотела. Сказала, что мы можем пойти позже. – Рот Дарси кривится. – Он все равно пошел, без меня. Я целую вечность не замечала его отсутствия, а потом... ну, к тому времени было уже слишком поздно.

Бен переводит хмурый взгляд с Дарси на Джулиана.

– Слишком поздно для чего, Фаррейра? Это ситуация для карантина? Потому что Флеминг выглядит не очень.

– Я в порядке, – говорит Джулиан, отстраненно улыбаясь.

– Иди на хуй со своим карантином, – огрызается Дарси. – Думаешь, я была бы здесь с ним, если бы беспокоилась об этом? Он не болен. Ты не видел... ты не видел, что...

– Все в порядке, – говорит Бен, подходя к Дарси, подняв руки, словно пытаясь успокоить дикое животное. – Что ты видела? Есть ли основания полагать, что здесь существует неминуемая угроза?

Дарси насмешливо фыркает.

– Неминуемая? Это уже произошло. Ты все пропустил.

Бен не отступает.

– Флеминг представляет угрозу?

– Я не угроза, – щебечет Джулиан. Его взгляд из-под тяжелых век мечется между Дарси и Беном.

– Я знаю, что нет, – бормочет Дарси.

– Мы этого не знаем, – говорит Бен одновременно с ней. – Я бы поместил тебя в карантин, Флеминг, но если тебя что-то заразило, то к этому моменту оно, вероятно, заразило уже всех нас.

– Это мило с твоей стороны, – бормочет Джулиан. – Но я в порядке. Думаю, вам стоит просто позволить мне вернуться. Я не смог увидеть ее всю. Ее так много. Как картина. Как картина. Так идеально. Я хочу увидеть ее всю. Такая красивая. – Его слова становятся похожи на заклинание.

Бен и Дарси обмениваются враждебным, многозначительным взглядом.

– Джулс, что случилось? – говорю я, подходя ближе. Его слова разжигают во мне страх, который я не могу подавить. – Что ты видел?

Дарси смотрит на меня с яростным неодобрением.

Бен тоже смотрит на меня, поджав губы. Мне интересно, боится ли он, что я выдам нас обоих. Или, может быть, он сожалеет о том, что произошло в лесу.

– Джулс? – настаиваю я. – Ты в порядке?

Он кивает, теперь угрюмо глядя на свой стакан с водой.

– Она похитила меня.

Я бросаю взгляд на Дарси. Поднимаю брови.

– Никто никого не похищал, – рычит Дарси. – Джулс не хотел возвращаться со мной в лагерь. Мне пришлось тащить его силой. Он был... – Она вскидывает руки, вздыхая. – Это невозможно описать. Вы мне, блядь, не поверите.

– Нет, поверят, – говорит Джулиан, оживляясь. – Она была такой красивой.

– Кто? – спрашиваю я, садясь рядом с Джулианом за стол. Мне абсолютно неинтересно, что скажут остальные.

– Флеминг явно в бреду, – говорит Бен, почти предостерегающе.

– Заткнись, – рявкает Дарси.

– Джулс, – настаиваю я. Я кладу руку ему на плечо, и он слегка вздрагивает, словно не замечал моего присутствия. – Все в порядке. Можешь рассказать мне, я тебе верю. Кого ты видел на равнине? Кто был такой красивой?

Он поворачивается ко мне; в его темных глазах стоят отстраненные слезы. Его щеки покраснели, лихорадочно поблескивая в свете лампы.

– Планета.

Бен переносит вес с ноги на ногу. Я замечаю, что его рука ложится на пистолет.

Дарси скрещивает руки на груди.

– Планета? – повторяю я. – Но она везде.

– Да, – говорит Джулиан, просияв. – Везде. Боже, она прекрасна. Я видел ее там, на равнине. Она позвала меня. И я пошел к ней.

Стук сердца тяжело отдается в ушах. Комната сужается до нас с Джулианом.

– Что она тебе сказала?

Слеза скатывается из глаза Джулиана, бежит по щеке, пока не исчезает под подбородком. Его голос – тихий шепот, губы дрожат.

– Что все будет хорошо.

– И это всё?

Джулиан моргает.

– Нет, не всё. Она показала мне самое прекрасное, что только может быть. Как сон, понимаешь, такой яркий, лучше, чем на Земле. Лучше всего на свете. Это было так идеально. Так красиво. Как картина.

– Картина чего?

Брови Джулиана сходятся на переносице. Он качает головой.

– Это было так идеально. Я просто хотел увидеть больше. Быть счастливым. Но Дарси похитила меня. Она не отпускает меня обратно. Джилл?

– Джулс?

Он удерживает мой взгляд водянистыми глазами. Его зрачки – огромные черные омуты, настолько расширенные, что я вообще не вижу радужки.

– Она прервала меня. Отведи меня обратно, Джилл?

– Я...

– Видишь? – говорит Дарси, и всё вокруг снова обретает резкость. – У него травма. Это твоя вина.

– Он болен, – поправляет Бен.

– Нет, блядь, не болен, – выплевывает Дарси, широко раскрыв глаза от ярости. – Пошел ты. Я видела там какое-то безумие. Это была... это была трава, и цветы, и...

– Дарси, – перебиваю я, проглатывая комок страха, – у тебя была включена нагрудная камера?

Повисает напряженное молчание. Мне интересно, думает ли Дарси о том же, о чем и я: что она могла бы потребовать записи с наших камер, чтобы посмотреть, что произошло между мной и Беном в лесу. Что это ей ничего не даст, потому что моя камера все еще выключена. Я задерживаю дыхание.

– Да, – говорит Дарси, – да. Была включена.

Мое облегчение длится недолго. Мы садимся за стол и устанавливаем планшет Бена, используя пустую кружку в качестве подставки. Никто не говорит ни слова. Напряжение можно резать ножом. Мы толпимся вокруг, пока Бен переносит запись с камеры Дарси на свой планшет. Даже Джулиан кажется слегка заинтересованным, его внимание переключается с пустоты на экран, когда Бен перематывает запись на нужный момент.

Видео начинается.

Изображение зернистое и темное, но я сразу узнаю равнину. Трава изгибается в сторону Дарси, когда она идет, тянется к ней. Но я сосредотачиваюсь не на этом. Мой взгляд мгновенно приковывает странная фигура вдалеке, возвышающаяся над травой. Что-то почти человеческое, но слишком высокое, извивающееся и размытое.

– Какого...? – голос Дарси на записи звучит искаженно. – Что это за поебень... – Раздается треск ее рации. – Бен, ответь.

Тишина.

– Бенджамин, ответь. – В ее голосе нарастает паника. Треск. – Джилл? Прием.

Тишина.

Мой желудок сжимается в камень, и я чувствую, что Бен подчеркнуто не смотрит на меня.

– Где вы, блядь, мудаки?

Затем Дарси срывается на бег. Камера сильно трясется, пока она мчится вперед, и фигура вдалеке становится яснее.

– Джулс, – сдавленно кричит Дарси. – Джулс! Джулс?

Я не могу разобрать. Я не вижу того, что видит она.

Дарси внезапно останавливается и сгибается пополам, камера фиксируется на ее ботинках в траве. Она тяжело дышит, запыхавшись от бега.

– Блядь, – повторяет она.

Когда она выпрямляется, мы наконец видим это. Человеческая фигура. Джулиан. Это не может быть никто иной, кроме Джулиана, хотя на зернистом видео его силуэт кажется темным на фоне неба.

– Что это? – спрашивает Бен, вглядываясь в экран.

– Заткнись и смотри, – огрызается Дарси.

Я бросаю вороватый взгляд на Бена, и он, как идиот, уже смотрит на меня. Я поджимаю губы и снова поворачиваюсь к планшету. Я не хочу, чтобы это было правдой, но я знаю, что вижу. На видео не только Джулиан. Это Джулиан и толстый, извивающийся столб из лоз. Лозы оплетают тело Джулиана, поднимая его вверх, так что он оказывается на высоте как минимум восьми футов; его ноги болтаются, голова откинута назад, словно в агонии. Или в экстазе.

Лозы раскачиваются, удерживая Джулиана в воздухе. Они медленно обвиваются вокруг его конечностей, как змеи, всё туже и туже.

– Джулс, – говорит Дарси на видео, как безнадежную молитву, и раздается треск липучки и звук возни. Она что-то ищет в одном из карманов. На мгновение ее руки заслоняют объектив. – Где же он? – отчаянно шепчет она. – Где он?

Но я сосредоточена на том, что происходит с Джулианом на видео. Из лоз начинают пробиваться цветы, и, как в замедленной съемке, они распускаются все одновременно. Кричащие, по-весеннему яркие цветы. Точно такие же, как в лесу.

Джулиан на экране начинает содрогаться.

Меня тошнит. Я думаю о матери, о ее команде, исчезающей один за другим. Они... это... это то, что случилось с ними? Но я даже не знаю, что это такое.