Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Меджа Мванги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Привет, – сказал один из них.

Зажатый между верандой и двумя субъектами, Майна понял, что выбора у него нет – надо им подчиниться. Он уже начал догадываться, кто они. Попробовать взять их на пушку? – быстро соображал он. Это может удасться, если они не видели, что он делал. Весь вопрос в том, давно ли они за ним следят.

– Доброе утро, – ответил он с простодушным видом. – Я из Центральной молочной базы. Чем могу служить?

– Слыхал, инспектор? – засмеялся один из сыщиков. – Каков нахал!

– Не удивительно. В таких делах без нахальства нельзя.

– Руки вверх! – скомандовал полицейский. В руке у него была какая-то черная штука, похожая на пистолет. Его партнер держал руки в карманах.

Оба полицейские впились в Майну глазами. Их глаза действовали, как гипноз. Он стоял и со страхом думал о том, что может случиться, если он откажется повиноваться. И еще его мучил подсознательный страх тюрьмы. Руки его начали машинально тянуться вверх и тянулись до тех пор, пока он не почувствовал, что вот-вот разойдутся плечевые суставы.

Сыщик, который держал в карманах руки, вынул их наконец. В одной руке оказались пачка сигарет и зажигалка. Он достал не глядя сигарету и зажал ее краешком рта. Закурив, положил зажигалку вместе с пачкой обратно в карман. С любопытством посмотрел на Майну.

– Можешь объяснить, чем ты тут занимался? – От ледяного тона, которым был задан этот вопрос, Майну бросило в дрожь. Он хотел было что-то сказать, но голос изменил ему.

– Пускай лучше в полиции объясняет, – сказал другой сыщик. – Бери молоко и пойдем с нами. Там разберемся.

Майна не двигался.

– Я сказал: бери молоко!

Майна опустил руки и нагнулся к бутылке. Видя, что арестованный ведет себя смирно, сыщик спрятал пистолет в карман. Но он слишком поторопился. Майна ощутил невыразимую тягу к жизни и к свободе. Он разогнул спину, и в тот же миг в воздухе мелькнула бутылка.

– Берегись! – крикнул куривший сигарету и отскочил в сторону. Его товарищ сделал то же самое.

Бутылка, никого не задев, стукнулась о каменные плиты дорожки. Воспользовавшись замешательством полицейских, Майна ринулся вперед, но поскользнулся и рухнул прямо на руки блюстителей закона. Щелкнули наручники. Уж теперь-то ему покажут, как вести себя с инспекторами уголовного розыска во время их дежурства.

Майна, весь избитый, корчился от боли, когда подошла полицейская машина. Его подняли с земли и бросили на заднее сиденье. Потом собрали все бутылки. Уличные фонари погасли, машина тронулась с места и повезла закованного в наручники вора-молочника в город. Справа и слева сидели довольные сыщики.

8

По пыльной дороге, ведущей в деревню Нгайни, тащился большой оранжевый автобус с синей полосой вдоль кузова. По случаю базарного дня он был нагружен бананами, мясом и другими продуктами. Много было и пассажиров – усталых мужчин и женщин. Огромные колеса машины то и дело буксовали, двигатель натужно ревел, машина с трудом продвигалась вперед. Водитель, прикусив губу, с ожесточением крутил рулевое колесо то вправо, то влево, его фуражка от тряски все время сбивалась набок. Но пассажирам не было дела ни до измученного шофера, ни до старой, разбитой машины. Думали они лишь о том, как бы поспеть домой к началу дойки коров. Некоторые то и дело пререкались с кондуктором, не желая платить требуемую сумму за багаж. От людей исходил противный запах гнилых зубов и табака.

В заднем углу сидел, стараясь не привлекать к себе внимания, молодой человек в рваной одежде. Он был явно смущен. Его большие глаза беспокойно блуждали по лицам пассажиров, сразу же опускаясь, как только встречались с чьим-нибудь взглядом. Он морщился от запаха потных тел, табака и переспелых бананов и от оглушительного шума. Пассажиры, стараясь перекричать рев мотора, делились базарными новостями, хотя вряд ли в этом гвалте можно было разобрать, кто что говорит. А молодой человек наблюдал за ними из своего угла. Он хоть и морщился от вони, по утешал себя мыслью о том, что все-таки это – свои люди и говорят они на его родном, понятном ему языке. Радовало его и то, что они не лезут с расспросами, не интересуются, почему он забился в угол, куда и зачем едет.

Автобус словно плыл по морю пыли и выхлопного дыма, однако, освещаемый фарами, ощупью находил дорогу. Парень смотрел в окошко. Уже начали попадаться знакомые ему места, возрождавшие в памяти картины детства. Он не будил воспоминания, не гнал их от себя; они появлялись и исчезали помимо его сознания.

В окошке мелькали банановые рощи, и было ясно видно, как большие зеленые листья шевелятся от ветра. Потом потянулись кукурузные поля. То тут, то там, склонившись к земле, работали женщины: они пололи сорняки, давая всходам кукурузы свободу. Молодой человек с удивлением думал: как ни тесно этим банановым деревьям на небольшом участке, а все-таки они растут. И всходы кукурузы тянутся кверху, как бы ни старались их заглушить прожорливые сорняки. И старые женщины не перестают трудиться, чтобы заработать себе на жизнь. Непрестанная борьба за существование идет давно, все годы его сознательной жизни, только раньше он этого не замечал. Не замечал, пока сам не включился в борьбу. Так вот она, реальная жизнь. Такая мучительно реальная.

Шум мотора уже не докучал ему – голова его была теперь занята этой новой мыслью.

Старый автобус дотащился до центра деревни и стал, накренившись на один бок. Шофер снял фуражку, вытер лоб и с облегчением вздохнул. Слава богу, пронесло и на этот раз. Несмотря ни на что. Пассажиры, выскакивая из автобуса, уже покрикивали на кондукторов, занятых выгрузкой багажа. Некоторых пришли встречать родственники. Рукопожатия, оживленные разговоры. Люди зашумели, как на базаре.

Парень задержался в автобусе, сердце у него бешено колотилось, по лицу стекал пот. Спазма сжала желудок, и трудно было дышать. «Надо вылезать и идти домой», – твердил он себе, хотя все его нутро противилось этому. Когда он, голодный, больной и одинокий, был в городе, возвращение домой казалось легким делом. Мысль о поездке к родным не предвещала ничего худого. А сейчас? Сейчас она представлялась ему ужаснейшим кошмаром. Да и как он покажется им на глаза после стольких лет мытарств? С чем он к ним придет, кроме горестных складок на лице – следов страданий и лишений?

Медленно, с большим трудом он встал на ноги и размял вялые мышцы. Оглядел на себе рваную одежду и провел рукой по бритой голове. Потом, прихрамывая немного на правую ногу, вылез из автобуса. Близился вечер. На улице было холодно. Большинство сельчан, приехавших с ним в автобусе, разошлись по домам, остались только те, кто не успел разобраться со своим багажом. Молодой человек прошел мимо них. Биение сердца все еще болью отдавалось в груди, желудок так сильно сжимало, что парень согнулся почти вдвое. Пот застилал глаза, но ему было все равно. Главное – не привлечь к себе чьего-нибудь внимания. Противнее всего сейчас были бы всякие расспросы. Тут его окликнула старуха:

– Эй, парень, пособи. Не справлюсь я одна с мешками.

Молодой человек остановился в нерешительности. Во взгляде женщины было нетерпение, почти приказ. Он вернулся к автобусу. С трудом владея поврежденной рукой и стараясь, насколько возможно, скрыть это от старухи, помог ей перетащить сначала один мешок, потом второй. Но этого ей было мало. Она взяла его за руку и повела опять к автобусу.

– Стой здесь, парень. Еще не все. – Подняв голову, сказала стоявшим на крыше кондукторам: – Там еще гроздь бананов. Давайте ее сюда. Быстрее.

Двое мужчин переглянулись. Губы их сложились в кислые гримасы.

– Быстрее! – уже громче сказала старуха. Она боялась, что один из них – тот, что помоложе, – уйдет, не закончив разгрузки.

– Но здесь полно бананов, – сказал кондуктор. – Которые из них ваши?

– Ну, та, зеленая! – пронзительно выкрикнула старуха. – Давайте! Скорее!

Кондукторы опять переглянулись.

– Здесь все зеленые, – сказал один из них.

– Да там она! – Старуха явно выходила из себя. – Вы же сами клали ее наверх. Может, потеряли?

– Тут есть большая зеленая, очень большая презеленая и самая большая презеленая-зеленая. Какую давать?

Старуха задыхалась от возмущения.

– Бросайте сейчас же! Еще шутить вздумали.

Кондукторы пожали плечами и принялись за работу. Бананы буквально посыпались как дождь на головы стоявших внизу людей. Гроздья ломались в воздухе, разлетались в разные стороны. Снизу раздавались протестующие крики.

Покончив с бананами, кондукторы начали сбрасывать ящики, мешки, стулья и столы. Завидев свои вещи, владельцы старались схватить их, но, не удержав равновесия, падали, некоторые – вместе с вещами. Кондукторы разыгрались вовсю. Побросав грузы, скинули веревки и брезентовые пологи, служащие для предохранения багажника от дождя. Поднялось густое облако пыли. Кондукторы уселись рядышком на скамью и спокойно наблюдали, как внизу копошатся люди, разбирая зеленые и зеленые-презеленые бананы.

Воспользовавшись всеобщей суматохой, парень незаметно ушел. В голове у него мутилось, и он не отдавал себе отчета в том, куда идет, хотя какое-то смутное чувство подсказывало ему, что он – на знакомой тропе. Ему не хотелось идти по этой тропе, однако ноги шагали сами собой. Они несли его домой.

Солнце клонилось к закату. Он шел по кукурузному полю. Деревня осталась немного в стороне. Дул ветерок, и шелест листьев навевал какое-то уныние и тоску. Мысли его витали в прошлом, в далеком-далеком прошлом, когда он был еще маленьким мальчиком и бегал вот по этой самой тропе. Тогда музыка полей ласкала слух, потому что напоминала о доме, где он не знал ни горя, ни забот. Теперь эта музыка звучала глухо и холодно, так холодно, что казалась ему смертью, готовой схватить его, как только на землю опустится мрак. Чувствуя, что дрожит всем телом, он ускорил шаги. Боль в ноге то усиливалась, то ослабевала. Солнце продолжало свой путь на запад, воздух с каждой минутой становился все холоднее.

Он достиг развилины троны и остановился. Отсюда правая тропа вела в дом отца, а левая – на земли соседей, в глушь, к чужим людям, в неизвестность. Молодой человек стоял в раздумье, охваченный сомнениями и страхом. Его сознание жаждало вырваться из плена нерешительности, но путь ему словно преграждал какой-то невидимый барьер.

– Меджа! – раздался чей-то взволнованный голос.

Парень вздрогнул и еле устоял на ногах. Сердце забилось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит. Глаза застилал горячий соленый пот. Он протер их тыльной стороной изуродованной руки и сквозь пелену тумана разглядел стоявшую перед ним тщедушную фигурку девочки, освещаемую косыми лучами солнца. На ней была старая грязная ситцевая тряпка, завязанная узлом на плече и скрепленная булавкой под мышкой. Засаленный узелок блестел на солнце, открытая ключица казалась белее остальной части тела. На длинной и тонкой шее сидела бритая голова. О том, что это девочка, можно было судить только по двум крошечным холмикам, обозначавшимся на худой груди под ситцевой одеждой.

Меджа посмотрел на это жалкое создание, оказавшееся его двенадцатилетней сестренкой, и сердце его больно сжалось. Он подошел, пошатываясь, к жердяной изгороди и, чтобы не упасть, прислонился плечом к столбу. Девочка бросилась к нему в объятия. Он опустился на одно колено, чтобы лицо стало вровень с ее лицом, но не в силах был произнести ни слова. Но девочка и не ждала никаких слов. Она была счастлива.

– Меджа! Ты вернулся?

– Да.

Девочка засмеялась, обхватила его шею своими худыми ручками и поцеловала в лоб.

– Я очень рада, Меджа.

Меджа тяжело вздохнул и прислушался. Кровь стучала в висках в такт отдаленному звону колокольчиков на шеях коров и звяканью подойников. Где-то кипела жизнь, и только здесь было пусто и мертво. Медже казалось, что жалобное мычание телят и запахи навоза, полей и человеческого жилья нахлынули сюда из тяжелого прошлого, чтобы нарушить покой этого заброшенного места.

– Меджа!

– М-м?

– Привез?

– Что привез? – Меджа очнулся от своих мыслей, но не мог понять смысла вопроса девочки.

– Как что? Бусы.

– Бусы?

Она засмеялась.

– Да, бусы, Меджа. Маленькие синие бусы. Где они?

Сердце у Меджи дрогнуло. Опять застучало в висках, и он вдруг почувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Потом перевел дух и крепче прижал девочку к груди.

– Ты же обещал купить, когда устроишься на работу.

Меджа вспомнил. Ну, конечно, обещал. Это было уже давно, когда он кончил школу и собрался в город. Его маленькая сестренка расплакалась тогда, ей жаль было расставаться с любимым братом, и он в порыве нежности обещал ей красивые синие бусы. Но ведь он не только ей, а и другим надавал разных обещаний. Они тоже, наверно, ждут… Его охватило чувство обиды, обиды на себя и на всех. Да, да, где бусы? – бессмысленно повторял он один и тот же вопрос. Бусы.

– Ты привез бусы? – снова услышал он тоненький голосок.

Меджа покачал головой.

– Но ведь…

– Да, я помню. Я действительно обещал… – чуть слышно проговорил он.

Девочка с тревогой заглянула ему в лицо, на глазах у нее были слезы. Меджа заметил это, и ему стало невыносимо больно. За себя и за нее.

– Кто сейчас дома? – спросил он.

– Мама дома, – ответила она сквозь слезы. – И другие тоже.

Меджа перевел дух.

– И отец?

– Папы нет.

– А где он?

Девочка с трудом сдержала рыдания.

– Ушел к дяде. Денег запять. Ему платить надо за мою школу. Да, Меджа! А я в школе учусь! – вдруг весело объявила она, уже забыв о своем горе.

Школа, деньги, плата, школа, бусы… Эти слова неотступно преследовали его. Вместе взятые, они приобретали непомерно большой смысл. Поэтому и причиняли ему столько страданий. Да, именно поэтому.

– Еще в прошлом году начала ходить, – продолжала девочка. – Теперь умею писать, читать и считать.

– Да ну? – Меджа старался отвлечься от своих мыслей.

– Да. Папа сказал, что если я научусь хорошо читать, то поеду в город и устроюсь там на работу. Как ты.

Меджа молчал.

– Хочешь посмотреть, как я пишу? – спросила девочка. Она высвободилась из его объятий и побежала на тропу. Меджа остался у изгороди. Спустя минуту она позвала его, но он ничего не слышал. Она встала, подбежала к нему и потянула за руку. – Иди, смотри.

Он подчинился и заковылял следом за ней, стараясь скрыть хромоту. Но она сразу заметила, что он прихрамывает.

– У тебя нога болит? – спросила она, устремив на него широко открытые глаза.

– Нет.

Он посмотрел вниз и прочел: ВАБУИ. Буквы получились кривые. Точно не палец девочки вывел их, а по пыли прополз червячок. Полз, полз и случайно «изобразил» слово. Меджа опустился у тропы на колени.

– Вот, видишь? – сказала она. – Я уже знаю, как писать свое имя.

– Разве твое имя так пишется?

Она завела руки за спину, посмотрела на него с серьезным видом и кивнула.

Меджа покачал головой.

– Не совсем так. Смотри, как надо писать. – Он вытянул палец и рядом написал: ВАМБУИ. – Поняла?

Она не ответила. Взгляд ее остановился на его изувеченной руке.

Он это заметил.

– Что у тебя с рукой?

Но он не слышал вопроса. Снова закружилась голова. В памяти проплывали слова: школа, учебники, конторы, мусорные баки, мус… Больше он ничего уже не соображал. Чтобы не упасть, уперся пальцами в землю. Потом выпрямился и поспешно спрятал руку в карман.

Девочка все еще не сводила с него глаз.

– А теперь пиши цифры. – Медже казалось, что голос его доносился откуда-то издалека.

Вамбуи тотчас забыла про его руку и начала царапать на земле цифры: один, два, три, четыре.

– Написать твое имя? – спросила она.

Он кивнул и бросил взгляд в сторону дома. Сквозь листву кукурузы и банановых деревьев виднелась хижина отца. Такая близкая. И такая далекая. Над кровлей вился дымок. Он лениво прокладывал себе путь в неласковое предвечернее небо. В хижине царит человеческое тепло, любовь и дух семейственности. Все это так близко и вместе с тем – так далеко.

Он представил себе мать: хлопочет, готовит еду для детей. А отец ушел просить денег, чтобы заплатить за учебу. Он же, Меджа, околачивается здесь, весь в шрамах, и боится идти домой. Не может решиться. Сестренка не забыла про бусы. Значит, и другие помнят, что он обещал. Как им объяснить, почему он не сумел устроиться на работу? И откуда взялись эти шрамы, почему он хромой и ходит в рубище? Нет, объяснить это невозможно. Глядя на девочку, выводящую буквы на пыльной земле, на ее пальчик, словно продвигающийся по дороге знания, Меджа горько заплакал. Как радовались родные, когда он, кончив школу, собрался в город! Ведь он ехал зарабатывать деньги и… покупать синие бусы.

Память его воскресила беспросветную жизнь на городских задворках среди мусорных баков. Подумать только: без малого полтора года питаться отбросами, а потом несколько месяцев проваляться на больничной койке!

Оп вспомнил, как выписывался из больницы и как добрая медсестра снабдила его деньгами на дорогу. Хорошая женщина. Все поняла и не требовала никаких объяснений. Все же есть на свете добрые люди, только мало их, особенно в городе. Из ее денег у Меджи сохранился только один шиллинг. На бусы, даже самые дешевые, этих денег вряд ли хватит, а уж о плате за школу и говорить нечего.

Держась рукой за плечо своего ученого брата – так она чувствовала себя уверенней, – Вамбуи вывела на земле первую букву.

– Вот это – Мэ… – Девочка почесала худенькой ручкой бритую голову. – Покажи, как писать дальше.

Меджа машинально вынул из кармана руку и начал писать. Девочка уставилась, как загипнотизированная, на шрамы и изуродованные ногти.

– Что у тебя с рукой? – опять спросила она. – Ну-ка, дай я посмотрю.

Не успел он отдернуть руку, как Вамбуи схватила ее и стала внимательно разглядывать. Лицо ее оцепенело от испуга.

– Что случилось?

– Ничего, – уныло ответил оп.

Снова часто забилось сердце. Мысли в голове путались. Мусорные баки, автомобили, полицейские, автомобили, люди – все это вихрем проносилось в его сознании и потом… визг тормозов.

Девочка выпустила его руку и наклонилась посмотреть, что он написал. Вот на пыльную землю капнуло что-то, потом еще и еще, и она снова вопросительно посмотрела на брата.

Тело Меджи странно напряглось, по щекам потекли слезы, у краешка рта появилась иена. Ему показалось, что за спиной у него прозвучал гудок автомобиля. Он резко обернулся назад и сбил девочку с ног. Никакого автомобиля. Издав отчаянный вопль, Меджа рухнул на траву.

Вамбуи испугалась. Опустившись на колени, она попробовала повернуть брата на спину.

– Меджа! Меджа!

Но он не двигался. Она приподняла его голову и присмотрелась к искаженному болью лицу. Потом взглянула еще раз на изуродованную руку, сжимавшую кусок дерна, и побежала к дому.

– Мама! Мама! – кричала опа. – Он умер, мама! Он умер!

Вскоре она вернулась с матерью – немолодой изможденной женщиной, на лице которой были написаны неверие и волнение одновременно. Прибежали, запыхавшись, и другие члены семьи, работавшие на кукурузном поле и в банановой роще. Солнце быстро садилось, бросая на землю длинные тени. В пыли, шагах в трех от развилины тропы, куда указала девочка, еще можно было разобрать слова: Вабуи, Вам-буи. Один. Два. Три. Четыре. Меджа.

И тут же, рядом, лежала старая потертая шиллинговая монета. Меджи нигде не было. Он ушел, не оставив ни красивых синих бус, ни денег за обучение в школе. Но он отдал им все свое состояние. Весь капитал, накопленный за долгое время странствий. Один-единственный старый, истертый шиллинг. Это был все-таки шиллинг!

9

На землю быстро спустился мрак, и, точно по сигналу, нестройным хором запели цикады. То здесь, то там раздавалось довольное урчание ночных хищников, чуть погодя – пронзительный вопль, от которого, казалось, все умолкало. Безоблачное небо было сплошь усеяно звездами, словно вся вселенная раскрыта перед вами. Легкий ветерок приносил с собой свежесть, какую можно ощутить только в сельской местности. Слышался ворчливый гомон птиц, свивших себе гнезда в придорожных кустах.

Ноги Меджи, ступавшие по мягкой холодной пыли, озябли, заныло колено. Он плотно кутался в свое рубище, но ветер проникал сквозь ветхую ткань. Его била дрожь, стучали зубы. Он крепко, до боли сжал челюсти и двинулся, прихрамывая, по пустынной дороге.

Горькие мысли обуяли его. Дом, семья… Все это в прошлом. Как рубец на теле. Житейские проблемы, разговоры о бусах, о плате за школу теперь мало что для него значили. Он уже не жалел о том, что ушел, не повидав родителей, хотя до дома было рукой подать. Для родственных чувств в его сознании уже не было места. Осталось только желание порвать с прошлым и вернуться в город. О том, что ему делать в городе, он пока не думал. Главное – подальше от деревни, чтобы но видеть больше худых, чахлых, изможденных детей. Подальше от кукурузных полей и от всего, что связывает его с родными краями. Возможно, в городе он разыщет своего друга Майну) тогда они вернутся на старые места и заживут по-прежнему.

До главного шоссе, пересекавшего проселочную дорогу, было около двенадцати миль пути. Если ехать по этому шоссе прямо на юг, то попадешь в город. Меджа надеялся сесть в попутную машину. Но до шоссе надо еще шагать и шагать.

Было уже около трех часов ночи, когда он, прозябший, голодный и усталый, добрел до шоссе и присел отдохнуть у обочины на мокрую от росы траву. До утра, пока не начнется движение транспорта, ехать будет не на чем, так что надо поудобней устроиться, чтобы скоротать время. На востоке, над высокими холмами взошла луна. От ее холодного света ночная дорога выглядела еще более неприютной и жуткой. Меджа так дрожал, что не мог спокойно сидеть. Заныли натруженные ноги, и он стал опасаться, как бы их не свело судорогой.

Он встал, потянулся и посмотрел вокруг себя. К шоссе с обеих сторон подступали кусты, пугавшие своим настороженным видом; казалось, в них скрыты миллионы глаз. Дорожное полотно, точно черная холодная змея, тянулось на несколько миль вправо и влево от него, пока не исчезало за поворотами. Нигде, насколько хватало глаз, не было видно ни одной машины. Он сел было опять на траву, но усилившийся ветер заставил его искать укрытие. Вдоль обочины пролегала поросшая травой канава. На дне ее, как всегда в засушливое время года, было сухо. Меджа спустился в канаву. Здесь было теплее. Пряча голову от ветра, он лег на спину и устремил взгляд в холодный черный таинственный небосвод. Вот отделился от далеких звезд метеор. Оставляя за собой быстро погасавшие искры, он устремился на юго-запад, к другому созвездию.

Продолжали свои песни цикады, а в непересыхающем близлежащем болоте наперебой бормотали лягушки, их нестройный хор будоражил сознание усталого путника. И в довершение всего с болота налетели москиты, привлеченные запахом теплого человеческого тела. Атаковали они целыми эскадронами, не оставляя на незащищенных участках тела ни одного живого места. Когда Меджа закрыл лицо ладонями, они принялись жалить руки. Зуд казался нестерпимым. Меджа свернулся калачиком, но в это время пришло новое пополнение москитов, казалось, с еще более жгучими жалами. Окончательно измученный, он лег на живот, погрузил лицо и руки в высокую траву и заснул беспокойным сном.

Проснулся он, когда чуть брезжило. По шоссе в обоих направлениях уже мчались машины. Разбудило его громыхание грузовиков, которые везли на городские рынки продукты. Меджа чувствовал, как дрожит под их тяжестью земля. Время от времени проносились легковые машины, спешившие доставить своих пассажиров в город к началу рабочего дня. Меджа вылез из канавы. Поврежденную ногу свело судорогой. Он попытался вытянуть ее. Жгучая боль резко отдалась в бедре. Свело также пальцы больной руки. Он стиснул зубы, чтобы не закричать. Потом судороги постепенно прошли, рукам и ногам стало теплее, по телу пробежала мелкая дрожь. Теперь он уже мог стоять.

На востоке, где ночью всходила луна, небо начало розоветь. Просыпались в придорожных кустах птицы. До восхода солнца оставалось еще не меньше часа.

Вдали на повороте показался тяжелый грузовик. Слышно было, как водитель с шумом переключил скорость и прибавил газа. Меджа сделал глубокий вдох, шагнул прямо на яркий свет фар и замахал руками. Но грузовик мчался, не замедляя хода и несомненно наехал бы на Меджу, если бы тот не отскочил в сторону. От сознания только что пережитой опасности Меджу бросило в жар. Он покачал головой и вытер потное лицо. Подсесть к кому-нибудь в машину оказалось не так просто, как он думал. Он попробовал идти пешком, по, преодолев с трудом мили две, в изнеможении остановился и сел на траву. Подул свежий ветерок, и он, почувствовав себя бодрее, опять вышел на дорогу. Авось на этот раз повезет. Первая машина проехала мимо, вторая – тоже; третья – это был самосвал – остановилась. Меджа бросился к кабине.

– В город едете? – спросил он шофера.

Шофер долго смотрел на его лохмотья, на худое тело, на измученное лицо; потом выражение любопытства в его глазах погасло, и он, сжимая краешком рта сигарету, сказал:

– Полезай в кузов. Нечего задавать глупые вопросы.

В кабине, кроме водителя, уже сидели двое людей, и Меджа заковылял к борту. Он до того ослабел, что не мог вскарабкаться наверх, и рабочий, сидевший в кузове, перетянул его за больную руку через борт. Не успел он убрать с огромного колеса ногу, как машина резко тронулась с места, и оба они едва не упали.

– Давай сюда, – предложил рабочий и нырнул под брезент у задней стенки шоферской кабины, под самым смотровым окошком. Здесь не дуло и было не так холодно.

Они лежали, задыхаясь и чихая от пыли, а самосвал между тем мчался все быстрее и быстрее. Разговаривать они не могли, даже если бы хотели. Грузовик оглушительно ревел и раскачивался на крутых поворотах, кидая их из стороны в сторону.

Прошло, как им показалось, совсем немного времени, а грузовик уже остановился. Меджа и его спутник думали, что это лишь временная остановка, поэтому оставались под брезентом, но тут они услышали, как двери кабины открылись и снова закрылись и как под ногами вышедших людей заскрипела щебенка. Рабочий высунулся из пыльного, теплого укрытия, осмотрелся вокруг и стал вылезать.

– Приехали, – объявил он.

Меджа удивился, не услышав ни характерного городского шума, ни движения транспорта. Да и ехали-то они недолго. Может быть, свернули с шоссе и оказались не в городе, а в каком-нибудь другом месте?

Он выбрался наконец из-под брезента, поднялся на ноги и затаил дыхание. Самосвал окружали груды щебня. Прямо перед ним возвышался почти двухсотфутовый каменный массив, тянувшийся на многие ярды в ту и другую стороны. Сбоку машины, у самого массива, стояла камнедробилка.

Меджа постоял немного, разглядывая это сооружение из дерева, железных листов и каменных плит, и обернулся к рабочему, с любопытством наблюдавшему за ним. Потом спрыгнул на землю.

– Отсюда до города еще три мили, – сообщил рабочий. – Пойдем, я покажу тебе короткий путь.

Было около шести часов утра. Солнце только показалось на горизонте, и влажный воздух еще не прогрелся. Рабочий, миновав груды щебня, вывел Меджу на тропу, которая пересекала менее возвышенную часть массива, а затем поднималась вдоль обрыва. Когда они добрались до верху, Меджа запыхался. Отсюда город был хорошо виден. Его окутывала сизая дымка, сквозь которую с трудом пробивались уличные огни. Слабые, бледные, они гасли, словно от дуновения утреннего ветерка.

– Шофер рано утром в город не ездит, а то он подвез бы тебя, – объяснил рабочий. – Он должен дождаться, когда самосвал нагрузят щебнем. Однако до города, как видишь, не так уж и далеко. Еще по холодку успеешь добраться. Вот по этой тропе и шагай, пока не упрешься в шоссе. Пройдешь по нему несколько ярдов и увидишь слева продолжение тропы. Потом пересечешь речку, за ней-то и начинается город. Заблудиться там невозможно.

Меджа долго стоял в нерешительности. Рабочий молча смотрел на него, потом спросил:

– Ты все понял?

Меджа кивнул.

Меджа взглянул на него, потом на город, потом снова на него. Хотел было сказать что-то, но запнулся. Теперь, когда город был совсем рядом, он не знал, что там будет делать. Им овладело чувство страха. Такое же чувство он испытывал, когда приехал в город впервые. И многоэтажные громады зданий, и центральные улицы, и люди, ходившие по ним, – все пугало его.

– Спасибо, что подвезли, – сказал Меджа.

Усилием воли он заставил себя идти, но уже через несколько шагов остановился.

– Ну, будь здоров, – напутствовал рабочий.

– Прощайте. – Меджа поплелся дальше.

Но идти ему не хотелось. Судя по тону этого человека, у него добрая душа, и он, возможно, в состоянии помочь. Глупо уходить от того, кто может оказаться твоим другом. Уходить, когда так нуждаешься в поддержке. Меджа снова остановился и решительно повернул обратно.

Но рабочего уже не было. Он ушел на карьер. На мгновение Меджу охватила паника. Мысль о том, что он упускает случай воспользоваться чьей-то помощью, страшила его. Но человек ушел, и он, Меджа, остался совершенно один. Нет, надо его догнать!

Он побежал по опасной тропе обратно, разбрасывая гальку, спотыкаясь об острые камни, царапая до крови руки и ноги. Наконец догнал рабочего, который, услышав за спиной шум падающей с обрыва гальки, обернулся. Песенка, которую он насвистывал, замерла у него на губах. Узнав в оборванце Меджу, он удивился и с улыбкой сказал:

– Ты испугал меня.

Меджа в растерянности остановился и ухватился руками за выступ скалы. Ноги у него дрожали. Он готов был убежать, но не мог сдвинуться с места. Некоторое время они пристально смотрели друг на друга.

– Что-нибудь надо? – уже без улыбки спросил рабочий.

Меджа судорожно сглотнул слюну.

– Может, тебя интересует, как добраться до какого-нибудь места в городе?

Меджа покачал головой и промямлил:

– У меня затруднение.

Рабочий озабоченно поглядел на него: неужели этот несчастный парень совершил какое-нибудь преступление?

– Неприятности с полицией?

– Нет.

– Что же тогда?

– Работа.

– Не понимаю.

– Мне… Мне… Не поможете ли вы мне с работой? Здесь.

Рабочий задумался, внимательно посмотрел на Меджу и покачал головой. Заметив на его лице выражение отчаяния, поспешно сказал:

– Не знаю пока. Но выясню. Вообще-то нам нужно несколько человек на место погибших. Тут у нас авария была. Надо с приказчиком поговорить. – Он внимательно оглядел Меджу. – Но работа у нас нелегкая. Поискал бы ты еще где-нибудь, а?

Только сейчас Меджа в полной мере осознал, как он ослаб и отощал.

– Я уже искал, – сказал он, опустив голову.

Рабочий вздохнул. Все понятно и без слов.

– Что же, пойдем к приказчику.

Они вернулись к грудам щебня. Самосвал, на котором они сюда приехали, стоял на прежнем месте. У конторы, рядом с дробилкой, толпились горнорабочие. Перед началом работы они должны были отметиться в табеле. Меджа не представлял себе, что на каменоломне трудится так много людей. Ему бросилось в глаза, что внешне эти горняки очень похожи друг на друга. Сходство заключалось не только в рваной, пропитанной пылью одежде, но и в богатырском телосложении. По сравнению с ними Меджа чувствовал себя маленьким и тщедушным. Некоторые из этих великанов шли вдоль отвесной скалы на свои рабочие места, неся на плечах тяжелые молоты и кайлы.