Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Меджа Мванги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Но сейчас, шагая вверх по крутому склону в деревню, он чувствовал, что мужество начинает ему изменять, голос разума словно подсказывал, что не следует возвращаться домой. Слабое тело и пустой желудок нетерпеливо толкали его в сторону дома, где, как он думал, его ждала сытая и спокойная жизнь, сознание же непрестанно напоминало о пропасти, образовавшейся между ним и его родителями. Что он им скажет? Что скажут они ему? Как с ним поступят? И как сложится дальше его жизнь?

Майна остановился, перевел дух. В голове вихрем пронеслись воспоминания о жизни, прожитой за годы отсутствия в родном доме. И вот теперь он вернулся.

Оп взглянул на свинцовые тучи: скоро пойдет дождь. Оглядел свои худые руки, рваную одежду и сокрушенно покачал головой.

– Надеюсь, они узнают меня, – сказал он, ежась от холода. – И надеюсь, в очаге у них горит огонь.

Оп двинулся дальше. Когда достиг вершины холма, деревня уже погрузилась во мрак. Он пошел наугад по кукурузному полю. А вот и знакомая тропа. В детстве он находил ее даже с закрытыми глазами. Он перешел вброд речку и в пугающей темноте отыскал дорогу. Над полями слышались крики ночных птиц. Наконец он достиг деревни. Где же родительский дом? Он переходил от одной двери к другой, вспоминая приметы. Но память подвела его, да и нельзя было ничего разглядеть в темноте. После долгих бесплодных поисков он решил постучаться в ближайшую хижину. Дверь открыла незнакомая женщина. Стоя спиной к горящему очагу, опа смотрела на оборванца. По лихорадочному блеску его глаз она поняла, что он нездешний. Только у пришлых людей такой изголодавшийся вид.

– Да? – спросила опа.

Майна, смущенный, заговорил не сразу.

– Где дом Камау?

– Камау? – Женщина недоуменно повела плечами. – А какое у него еще имя?

Майна попробовал вспомнить. Но у отца, насколько он знал, не было другого имени. Для посторонних он всегда был Камау, а для него – всегда отец.

– Его зовут Камау. Мой отец! – с надрывом выкрикнул он.

– Не знаю такого, – сказала женщина.

Майна, задыхаясь от бешенства, стал громко объяснять и размахивать руками; женщина испугалась, попятилась назад и захлопнула за собой дверь. Майна постоял немного, сжав кулаки и скрежеща зубами. Что делать? Первым его побуждением было сломать дверь, но он понимал, что на это ему не хватит сил. Очень уж он ослаб. Нет, тут ничего не добьешься.

Он поплелся к соседней хижине. На улице стало совсем темно, завывал холодный ветер. Издалека доносились первые раскаты грома. Майна постучал в дверь. На пороге появился мужчина.

– Где живет Камау? – нерешительно спросил Майна.

– Который Камау? – спросил мужчина, прикрывая рукой волосатую грудь.

– Мой отец. Так его звали. Другого имени у него нет.

Мужчина оглядел жалкую фигуру Майны и покачал головой.

– Вы же знаете его! – возбужденно сказал Майна. – Знаете. Он мой отец. Камау.

– Здесь много разных Камау, – сказал мужчина. – Есть Камау – отец Майны.

– Оп, он! Я – Майна. Где оп? Где мой отец?

В этот миг молния, прорезав черное небо, осветила недоверчивое лицо мужчины.

– Ты – Майна?

– Да, Майна! Сын моего отца.

– Тот самый… Тот самый Майна, который в школе учился?

– Да.

При слабом свете, проникавшем из хижины, мужчина снова присмотрелся к Майне и недоверчиво покачал головой. Майна понял, что вопрос о школе был задан ему неспроста. У него защемило сердце, задрожали колени, заболела голова. Он почувствовал жар на щеках. Он с ненавистью смотрел на мужчину, который явно смеялся над ним. Почему этот человек злорадствует, понять было нетрудно: Майна хоть и «ученый», а одет в жалкие лохмотья. Ярость переполнила Майну.

– Где живет мой отец? Отвечай же, свинья!

Мужчина хотел что-то сказать, но передумал.

– Где, я спрашиваю?

– Где? Вон там, – показал человек жестом руки и хлопнул дверью.

Майна пошел дальше. Дом, который ему указали, был огорожен высоким забором. Он с трудом отыскал калитку. Она оказалась запертой изнутри на засов. Майна в нерешительности остановился. Душа его ликовала. Дома наконец! И в то же время его опять стали мучить сомнения. Надо ли было возвращаться? А если родные тоже встретят его насмешками!

Во дворе тявкнула собака. Волнение болью отдалось в желудке. Майна постучал. Собака залилась лаем. Он застучал как одержимый и крикнул:

– Отец! Отец! Мама!

Калитка немного приоткрылась, и кто-то высунул голову. Снова сверкнула молния, осветив лицо отворившего калитку. Нет, это не отец. Лицо незнакомое. К тому же человек явно встревожен. В столь поздний час да в такую погоду соседи обычно не ходят друг к другу.

– Кто ты такой? – спросил человек.

– Майна.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу видеть отца, Камау. Я его сын.

Человек колебался. Майна это заметил.

– Разве это не дом Камау?

Человек вздохнул.

– Не живет он здесь больше.

Тело Майны напряглось. Страшная догадка мелькнула в его сознании. Горло сдавило так, что он с трудом дышал.

– Как это «не живет»?

Человек пожал плечами.

– Я здесь недавно. Но люди сказывали.

– Что сказывали?

– Сказывали, что семья эта обеднела. – Человеку явно не хотелось передавать эту печальную историю. – Потратила все деньги на образование сына. Говорят, парень умел хорошо читать. И вел себя хорошо. А вот закончил школу, уехал в город, устроился там на службу и сбился с пути. Так и не вернулся.

Майна впился ногтями в косяк калитки. Волнение теснило грудь, с присвистом выходил изо рта воздух. Перед глазами плыли круги, и он едва устоял на ногах.

– Была долгая засуха, – продолжал человек, – и старик отправил на поиски пропавшего сына остальных своих сыновей. Но эти тоже не вернулись. А когда посевы совсем уж высыхать стали, жена у него заболела. Ну, старик-то не дурак, распродал имущество, да и снялся вместе с ней с этих мест. Вдвоем ушли. А дом этот я купил и… Ты, значит, сын его будешь?

Майна кивнул.

– А они сказали, куда пошли?

– Нет. Никому ничего не сказали.

Голова у Майны закружилась сильнее. Хозяин заметил, что он покачнулся, и предложил:

– Может, в дом зайдешь? А то холодно.

Майна покачал головой. Никогда больше он не переступит порога этого дома. Здесь он родился, здесь вырос… Здесь оставил отца. Нет, ни за что.

Он пошел прочь. Калитка закрылась, снова залаяла собака. Он плелся, волоча ноги, во тьме, забыв о бушующем холодном ветре. По щекам его текли жгучие слезы. Он шел, не разбирая дороги. Ему было все равно.

Разразилась гроза. Гремел гром, сверкали молнии, по телу дробью били капли дождя. Майна покачнулся и упал на мокрую траву – озябший, голодный и разбитый.

Очнулся он много минут спустя. Дождь не переставал. Он весь промок, боль в голове звоном отдавалась в ушах. Снова сверкнула молния. При ее блеске Майна увидел хижину. Всего в нескольких шагах от того места, где он лежал. Он подполз к двери и, опираясь на косяк, поднялся на ноги. Голова кружилась. Он постучал и стал ждать. Ему хотелось поесть, согреться и лечь спать. Он постучал сильнее. Через минуту за дверью послышался шорох.

– Кто там? – Из-за шума дождя голос был едва слышен.

– Это я. Откройте! – Майна прижался к двери и нетерпеливо забарабанил пальцами.

В хижине тихо переговаривались. Потом дверь немного приоткрылась, и из нее высунулась голова.

– Чего тебе? – спросил голос.

Майна замялся.

– Я… я хочу… Озяб я и голодный. Помогите.

В хижине долго молчали.

– Время-то больно уж позднее, – сказал наконец человек. – Мы спать собрались. Кто ты такой? Откуда пришел?

Майна мучительно искал, что сказать. А дверь между тем медленно закрывалась. Заметив это, Майна потерял контроль над собой. Голод, холод, головная боль и воля к жизни взяли свое. Он навалился на дверь, сбив хозяина дома с ног. Тот вскрикнул, вскочил и бросился с кулаками на незваного гостя.

Майна дрался ожесточенно, собрав последние силы. В эти минуты он испытывал только отчаяние, желание выжить, страх и… да, и немного злости. Рыча, точно зверь, попавший в западню, он беспорядочно наносил удары. Глаза его были закрыты, на губах появилась пена.

Дерущиеся катались по полу, круша стулья, посуду, разрушая не остывший еще очаг. А в темном небе по-прежнему ярко вспыхивали молнии, гремел гром, и лились потоки дождя. Собака, когда-то принадлежавшая отцу Майны, а теперь жившая в этом доме, издала жуткий протяжный вой, который проник в хижины соседей.

12

Зеленый фургон свернул с шоссе на грунтовую дорогу, которая вела к тюрьме. День близился к концу, и водитель, изнемогавший от жары и усталости, ехал гораздо быстрее, чем разрешалось правилами. За машиной стлалась волнистым облаком пыль; она висела словно в нерешительности в воздухе, пока ее не настигал холодный горный ветерок и не отгонял вниз по склону холма в сторону леса.

Проехав еще с полмили, фургон остановился перед массивными воротами и, когда ворота открылись, въехал в тюремный двор. У конторы смотрителя водитель затормозил, вылез из кабины, потянулся и сладко зев-» пул.

Пожилой тюремный смотритель, увидев в окно подъехавший фургон и водителя, немного помедлил выходить, гадая, кого привезли ему на этот раз. Он был уверен, что среди прибывших есть старые «знакомые», по кто именно? С этой мыслью он вышел из конторы и неторопливо зашагал к шоферу.

Как раз в это время арестантов вели на ужин. Поравнявшись с фургоном, они останавливались, чтобы посмотреть, кого привезли. Шофер закурил толстую сигарету и, прислонившись к капоту, наблюдал за ними. Когда тюремный смотритель вышел из своей конторы, он обернулся к нему.

– Новая партия? – спросил смотритель.

Шофер покачал головой.

– Ничего нового. Один из ваших всегдашних. Зачем вы только выпускаете их? Держали бы тут постоянно. По-моему, многие из них были бы вам благодарны. Мне уж надоело возить их.

– А надоело, так и не возил бы, – сказал смотритель. – Не думай, что встреча с ними доставляет мне удовольствие.

Шофер развел руками.

– Насколько я понимаю, доставляет. Я вижу, они вам нравятся.

Смотритель задумался. Что ж, пожалуй, он прав. Среди этих арестантов есть и симпатичные ребята.

– Кого же ты все-таки привез?

Водитель выпустил изо рта клуб дыма, сплюнул окурок на землю и сказал:

– Не догадаетесь.

Он подошел к задней стенке фургона, достал из кармана связку ключей, выбрал один, отпер замок и открыл дверь. Арестант тотчас спрыгнул на землю, потянулся и зевнул. На губах смотрителя появилась довольная улыбка. Его предположение оказалось верным.

В толпе арестантов, стоявших за колючей проволокой, кто-то удивленно свистнул.

– Ай-ай-ай! Глядите, какой гость к нам заявился! – Смотритель окинул вновь прибывшего взглядом.

– Привет, начальник, – сказал тот.

– Меджа! – позвал один из арестантов.

Меджа обернулся на крик и помахал рукой.

– Сейчас приду. – Поймав на себе взгляд смотрителя, Меджа улыбнулся.

– Неужто опять ты? – спросил смотритель.

– Своим глазам не верите? Да, я. Можете по документам проверить.

– Удивительное дело. Не успеешь оглянуться, а ты уж опять здесь.

– Говорят, фальшивая монета всегда возвращается к своему владельцу, – вмешался в разговор шофер. – Рецидивист.

Меджа резко повернулся к нему.

– А тебя никто не спрашивает. Тоже мне умник нашелся. Твое дело вот на этом катафалке ездить. И помалкивать в тряпочку.

Шофер отвернулся и недовольно пробурчал что-то ребе под нос. Смотритель взглянул сначала на одного, потом на другого и сделал Медже знак следовать за ним. Они вошли в опрятную контору. Меджа получил свою форму и стал переодеваться. Смотритель в это время заполнял разные бланки.

– Все так же, как было? – спросил Меджа.

– Все так же.

– Опять камера девять?

Тот кивнул головой.

– Все старички вернулись?

– Кроме одного. Ну-ка, отпечатай свою пятерню. – Он протянул Медже заполненный бланк. – Помнишь, куда прикладывать?

Меджа взял бланк. Процедура снятия отпечатков пальцев была хорошо ему знакома. Тюремный смотритель стоял и с любопытством наблюдал за Меджей. Он не переставал удивляться тому, как жизнь меняет этих молодых людей. Сначала тюрьма пугает их, они раскаиваются в своих преступлениях, а потом их уже не остановишь, и они снова и снова возвращаются сюда. Многие из них, наверно, и умрут здесь, когда достигнут старости, и будут похоронены на тюремном кладбище.

– Слыхал, что случилось с твоим другом?

Меджа кивнул и разогнул спину.

– Слыхал В газетах писали. Не повезло ему.

Начальник посмотрел ему в глаза и огорченно покачал головой. До чего же довела жизнь этих парней!

– А ты, я вижу, доволен, что вернулся сюда.

– В гостях хорошо, а дома лучше, – усмехнулся Меджа. – Да и вы должны быть довольны. Не было бы нас, не было бы у вас и работы.

Смотритель взглянул на часы.

– Ну, иди, а то к ужину не поспеешь.

Меджа снова улыбнулся. Симпатичен ему этот старик, хотя он, Меджа, и старается скрывать свое расположение к нему. К заключенным относится отечески, с пониманием, а человеку в положении Меджи ничего, кроме понимания, и не требуется. Всякий раз, когда Меджу привозят в тюрьму, смотритель добродушно встречает его и, если настал час ужина, не докучает излишними разговорами. Одна из многих причин, почему Меджа никогда не грубит этому человеку.

Меджа отдал честь со щеголеватостью, свойственной обитателям девятой камеры, и направился к выходу.

– Меджа! – окликнул его смотритель.

Тот остановился.

– Один вопрос. Знаю, что это глупо, но все хочу тебя спросить: тебе никогда не приходило в голову броситься под машину?

Меджа испытующе посмотрел на старика. У того был серьезный вид.

– Нет, а что?

– Сам не знаю, откуда у меня такая мысль. Но мысль, по-моему, стоящая. Почему бы тебе не попробовать, когда ты снова будешь в городе?

– Вы думаете, я свихнулся? Нет, я умру своей смертью.

– В девятой камере?

– А почему бы и нет? Разве человек не свободен выбирать, где ему жить?

– В тюремной камере?

Меджа вздохнул.

– Да, в тюремной камере. – Он шагнул к двери, потом остановился и оглянулся на смотрителя. – Не собирался говорить вам, начальник, но раз уж вы спросили, то скажу. Один раз я уже побывал под колесами машины. – Лицо Меджи скривилось в болезненной гримасе. – Но это не помешало мне попасть за решетку.

Где-то в его подсознании прозвучали знакомые пугающие звуки автомобильного гудка и визг тормозов, но он переборол страх и поднял изуродованную руку. Пусть полюбуется смотритель.

– Видите?

– Да. – Старик почесал подбородок. – Вижу.

Меджа вышел из конторы и, прихрамывая, направился с независимым видом через ворота в тюремный двор. Охранник, пропуская его, удивился, что он вышел из конторы без сопровождения начальника.

Его появление в тюремной столовой радостно встретили все товарищи по девятой камере. Они наперебой угощали его своими пайками и засыпали вопросами. Чтобы ответить на них, ему приходилось изрядно фантазировать.

– Бабу мою встречал? – спросил один из них.

– А как же, – ответил Меджа, набрав полный рот пищи. – Что же еще мне оставалось делать в свободное время? Много раз встречал, хотя тебе и неприятно это слышать.

– А что она говорила тебе?

Меджа хитро улыбнулся.

– Видеть тебя больше не желает. – Заметив, что арестант, задавший вопрос, нахмурился, он продолжал: – Спросила, как ты тут поживаешь. Я ответил, что ешь ты много. Так пристрастился к еде, что тебя назначили судомойкой. Поближе к кухне. Вот тут-то она и сказала, что не желает тебя больше видеть. Все, говорит, готова простить тебе, кроме того, что ты на кухне работаешь.

Арестанты засмеялись.

– А мы тебя так скоро не ждали, – сказал Нгуги.

– Знаю. Но я сделал все, чтобы пораньше вернуться.

– Зачем?

– Уж больно по вас соскучился.

Парни весело рассмеялись.

После ужина вся ватага отправилась в камеру. Постельные принадлежности Меджи в полной сохранности лежали в углу. Об этом позаботились товарищи. Он осмотрелся вокруг, глубоко вздохнул и улыбнулся. На душе у него стало тепло и покойно. Беззаботные улыбки парней, белые арестантские одежды – все это действовало, как тонизирующее лекарство. Белые стены камеры символизировали для него безопасность. Только в стенах девятой камеры он и чувствовал себя защищенным. Кормят здесь хорошо, на воле он так никогда не ел. И лица улыбчивые, совсем не похожие на унылые, равнодушные лица людей, которых он встречал на улицах города.

– Не жалеешь, что опять к нам попал? – спросил Чеге.

Меджа опустил голову, пряча улыбку.

– Не верь тому, кто скажет тебе, что я в восторге, – сказал он притворно печальным тоном.

Арестанты начали стелить себе постели. Матрас Меджи оказался рядом с Чеге. Место с другого бока оставалось незанятым – оно принадлежало их отсутствующему другу. Неписаный закон, который никогда не нарушался. Не было в девятой камере преступления страшнее, чем занять на полу место отсутствующего товарища. Все равно, что совершить убийство или взорвать мост, оставив товарища одного на противоположном берегу реки. Единственное, чем располагали обитатели тюремной камеры, был крохотный пятачок, на котором каждый стелил себе постель. Захватить лишнюю часть территории значило присвоить наследство еще не умершего человека. Этот кусочек территории был единственным звеном, соединявшим заключенных с их свободными братьями, и тюремный смотритель, видимо, понимал это. Он никогда не помещал в девятой камере новичка, пока не получал подтверждение, что тот или иной «старожил» умер или исчез бесследно.

Пришел дежурный надзиратель и запер снаружи дверь. Как всегда, он не перешагнул через порог камеры. По молчаливому согласию обеих сторон. Заключенным – камера, надзирателю – коридор. Даже осмотр помещения производился только от порога.

Надзиратель открыл окошко и стал считать. Насчитав восемь человек вместо семи, заглянул в список: восьмой был дописан красными чернилами.

– Который тут новенький? – спросил он.

Чеге перевернулся на спину и показал рукой на свой зад.

– Вот этот.

Надзиратель выругался, захлопнул окошко и двинулся дальше.

Меджа бросил на Чеге укоризненный взгляд.

– А вы, ребята, так и не повзрослели, а?

– Нет, не повзрослели, – сказал Чеге. – А ты?

Меджа нахмурился.

– Кабы не повзрослел, не вернулся бы сюда.

Все улеглись. Наступила ноль. Застрекотали в тюремном дворе цикады. Изредка со стороны шоссе доносился гул автомобилей. А в камере, под недремлющим оком тусклой лампочки, лежали на своих матрасах арестанты и ждали, когда Меджа начнет рассказывать. Но тот, как всегда, медлил, не зная, с чего начать. Достал из кармана пачку сигарет, закурил, затянулся два раза и передал сигарету Чеге. Тот сделал то же самое и передал сигарету дальше. Правила курения знали все. Никому не разрешалось делать больше двух затяжек за раз. Нарушить этот порядок значило проявить эгоизм и расточительность. Сигареты в тюрьме – большая редкость. В щелях стен они не растут.

– Меджа! – позвал один из парней.

Меджа обернулся на голос.

– Что же ты не рассказываешь?

– Что рассказывать-то?

– За что тебя на этот раз посадили?

– Да все за то же, – бросил он нарочито небрежным тоном.

– На чем ты попался? – спросил Чеге.

Все затаили дыхание, приготовившись слушать.

– Мало ли на чем, – уклончиво ответил Меджа. – Угадай.

– Откуда я знаю? – пожал плечами Чеге. – Я помню, как ты говорил о банках и сейфах, где зря пропадают деньги. Так, может, ты…

Меджа покачал головой.

– Попробовал бы сам ограбить банк. И до кассы не успеешь дойти, как тебя схватят. Что я, дурак идти на такое дело?

Наступило молчание.

– А какая разница? – спросил Чеге. – Разве не все равно, что грабить, если хочешь попасть в тюрьму?

Меджа принужденно засмеялся.

– Ты прав. Зря в тюрьму не посадят.

После короткой паузы чей-то голос в дальнем углу сказал:

– Трусы банков не грабят.

Меджа медленно приподнялся на матрасе и взглянул на говорившего. На губах его играла презрительная усмешка.

– Твой ли голос я слышу, Гитур?

– Мой, мой. Говорю так, потому что на себе испытал. Мне-то приходилось грабить банк. В одиночку, с помощью игрушечного пистолета.

– Слыхали мы эту историю, – сказал Меджа. – Много раз.

– Когда выберусь отсюда, то буду самым богатым человеком на свете.

Меджа засмеялся.

– Нет уж, друг. Как был ты жалким воришкой, так им и останешься. Не будет у тебя никакого богатства. Не надо было закапывать деньги в общественном парке.

Гитур вдруг встал. Глаза его сверкали гневом.

– Что? Уж не ты ли…

Меджа покачал головой.

– Нет, не я. Рабочие парка нашли. Хочешь узнать, каким образом? Канаву копали и наткнулись. В газетах писали: «Землекопы нашли клад».

Гитур сел и обхватил голову руками.

– Десять лет. Десять лет… – простонал он. – И все зря.

– Нашли и в байк вернули, – сказал Меджа. – Кретины.

Гитур плакал.

– Раз деньги нашли, то его должны теперь отпустить, – сказал один из арестантов. – Зря пострадал человек.

Никто ему не ответил. Лицо Меджи сделалось серьезным.

Чеге снова спросил:

– Так на чем же ты попался, Меджа?

– Да на пустяке, – вяло ответил тот. После тяжелого дня в суде и нудных допросов ему уже не хотелось говорить. – В тот раз, когда меня отсюда выпустили, я решил бросить воровать. Пошел искать работу.

– Нашел? – спросил Нгуги.

– Нет. У меня был такой вид, что никто и разговаривать со мной не хотел.

– Ну, а дальше что?

– А то, что надо было мне сначала привести себя в божеский вид. Стащил я из автомашины костюм, рубашку, принарядился и отправился в предместье спрашивать, пет ли какой работы. Подошел к одному дому, постучал в дверь и терпеливо жду. Стою так, поглядываю по сторонам и вдруг вижу: на подъездной аллее стоит та самая машина, из которой я костюм стибрил. А в этот момент хозяин открыл дверь и сразу же узнал на мне свой костюм.

Арестанты разом засмеялись.

– После этого я уже не пробовал искать работу, – продолжал Меджа. – Продал костюм и занялся мелким воровством.

– Крупных дел, значит, не было? – спросил Ругуару.

Меджа помедлил с ответом, потом сказал:

– Были. Один раз фургон угнал – от супермаркета.

Арестанты замерли.

– Как-то вечером стоял я на стреме. Фонари на столбах были разбиты, и в темноте я с трудом разглядел у задних ворот супермаркета громадный фургон. Я рассудил так: раз фургон стоит у магазина, значит – с ценным грузом. И, судя по всему, тяжело груженный: кузов-то так к земле и прижало. Ну, думаю, будет чем поживиться. Открывай двери и бери что хочешь. И кругом – ни души. Вот это удача! Но тут я остановился и подумал: не торопись, парень, взялся за дело, так доводи его до конца. Возьму-ка я весь этот груз, да сразу и разбогатею. Когда-то я умел управлять трактором, и это мне помогло, потому что трактор от большого грузовика мало чем отличается. Представился, стало быть, мне случай использовать свои знания. Отпереть дверцу кабины особого труда не составило – замки-то на грузовиках и на особняках почти одинаковы. Сел я за руль и тронулся, не обращая внимания на знаки «стоп». Так и выехал из города безо всяких помех, а милях в тридцати свернул в кусты и остановился ждать до утра. – Меджа умолк и широко улыбнулся. Остальные терпеливо ждали продолжения рассказа. – До рассвета я даже не вздремнул пи разу. Слишком волновался. Не терпелось поскорее узнать, насколько я разбогател. Сбыть краденый товар – не проблема, я знал несколько надежных адресов. Как только зачирикали птицы, я вылез из кабины, сладко зевнул, потянулся, точно большой жирный кот, и направился к задней стенке грузовика… И тут я понял, что надо мне улепетывать обратно в город. Потому что угнал-то я не товарный фургон, а машину для сбора мусора. «Фургон» мой был полон отбросов.

В камере раздался взрыв хохота. Смеялись все, в том числе и сам рассказчик. Потом Чеге спросил:

– А деньги приходилось брать?

– Приходилось, – ответил Меджа. – На деньги-то я зарился не хуже всех вас.

– И сколько ты взял?

– Пятьдесят центов.

– И это все деньги?

– Все, что я обнаружил в сумочке, которую стащил. И то за мной гнались целый день. Весь город обежал.

– Из-за этого ты сюда и попал? – насмешливо спросил Ругуару.

– Нет. Не поймали они меня тогда.

– А что было дальше?

– Долго рассказывать.

– А нам спешить некуда, – сказал Нгуги. – Мне, например, еще три месяца сидеть.

– Ну, раз охота слушать – расскажу. Брожу я как-то по одной из центральных улиц и вижу: мужик, обогнавший меня, уронил десятишиллинговую бумажку. Я быстренько нагнулся и подобрал ее, думая, что никто не заметит. Дудки! Обернулся я назад, а на меня уже с десяток людей уставились, наблюдают, что я с этой бумажкой сделаю. А что я мог с ней сделать? Окликаю я этого мужика громко, чтобы все слышали, и с невинным видом протягиваю ему деньги. А он ласково так поблагодарил меня, сунул их себе в карман, да еще и рукой сверху погладил. А потом скроил умную улыбочку и скрылся в толпе. Обидно мне стало, что в дураках я остался. Ну, ринулся я ему вдогонку да и вытащил деньги обратно.

– И тут он застиг тебя? – спросил Ругуару.

– Да заткнись ты, – оборвал его Меджа. – Не застиг. Ни он, ни кто другой. Разжился я десятью-то шиллингами, решил покутить по этому случаю. Купил бутылку самогона, напился как свинья и пошел по улице, точно мэр города. Так разгулялся, что разбил несколько витрин. Никто не пробовал остановить меня, потому что страшен я был, мог покалечить кого угодно. Но нашелся-таки один, который не испугался. Он собаку прогуливал. Встал передо мной и смотрит. Я представился ему, как полагается, и помочился на собачью морду. Тогда и этот человек мне представился. Он оказался полицейским и собака его… тоже полицейской. Я сразу протрезвел и бросился было наутек, да недалеко мне удалось уйти.

Новый взрыв хохота.

– На суде я, конечно, не признал себя виновным. Откуда мне было знать, что он из полиции? Но судья не стал меня слушать и приговорил к трем неделям тюрьмы. А три недели не в девятой камере – срок большой. Мне это было не по душе, и я бежал. Два дня скрывался в Шенти-ленде, а на третий встретил одного друга, и он пригласил меня отметить первую годовщину своего освобождения из тюрьмы. Я согласился. Надо же было как-то успокоить расшатанные нервы. Он достал бутылку хорошего джина, и мы распили ее. Потом горланили песни и даже подрались, но кончили мирно и снова вышли на улицу. И снова я вел себя как мэр города и орал во все горло.

– И что же? Опять поссорился с полицейской собакой? – спросил Нгуги.

– На этот раз – нет. Встреть я тогда собаку, обязательно протрезвел бы. Но я ее не встретил. Шатался по городу и орал до тех пор, пока не охрип. Наконец, чуть не валясь с ног от усталости, остановил какую-то машину и попросил подвезти. Куда? А черт его знает, отвезите куда-нибудь. К моему удивлению, хозяин не стал мне перечить. Подвез.

– Куда? – спросил Чеге.

– Куда бы ты думал? – Меджа улыбнулся тусклой лампочке. – Машина-то была полицейская.

Вся камера загрохотала. Никто не спал. Некоторые курильщики гашиша закашлялись.

– Чем же кончилось дело? – спросил сквозь смех Ругуару.

– Кончилось тем, что меня отправили в девятую камеру.

– На какой срок?

– О, на целый год. Побег из тюрьмы – грех не пустячный.

Наступило молчание. Некоторые арестанты, вспомнив о своих сроках заключения, явно загрустили. Одни ворочались с боку на бок, стараясь заснуть, другие недвижно лежали, уставившись в потолок.

– А меня через месяц выпустят, – сказал голос, приглушенный одеялом.

– Не забудешь принести бутылку самогона, когда вернешься сюда?

– Откуда ты взял, что я намерен вернуться?

Ругуару засмеялся.

– А где же еще найдется пристанище такому дьяволу, как ты? Хотя бы временное? Разве что в аду.

– Не я один такой, – возразил тот же голос. – Уж если мне это место годится, то тебе – тем более. Такие пьяницы, воры и насильники, как ты, заслужили полное право на это чертово логово. Скажу тебе вот что: когда отсюда выберусь, заживу по-честному.

И пальцем не дотронусь до чужой собственности.

– На что будем спорить? – со смехом спросил Чеге.

– Хочешь зажить по-честному, – насмешливо сказал кто-то. – Как бы не так. Тебе же легче за решетку попасть, чем стать честным человеком.

– Что касается меня, – сказал Меджа, – то я, если вырвусь отсюда, даже и не вспомню про вас, кретинов. Пока вы здесь, я и не подумаю возвращаться. От ваших речей мозги набекрень.

– У полоумных они всегда набекрень, – сказал Чеге.

Кое-кто в камере хихикнул, а Чеге, которого никто не мог превзойти в озорстве, издал дикий вопль и резанул воздух таким звуком, что арестанты засмеялись еще громче.

За дверью послышались решительные шаги надзирателя. В камере номер девять наступила тишина. В смотровом окошке появился большой, в красных прожилках глаз. Вроде все спокойно, никаких признаков дебоша.

– Эй, заткнитесь там! – крикнул надзиратель. – Что здесь – камера или палата умалишенных?

– И то и другое вместе, – донесся из-под одеяла приглушенный голос.

Никто не засмеялся.

Надзиратель выругался, его красный глаз снова обшарил помещение. Тихо. Время – без четверти двенадцать. Глаз удалился, окошечко закрылось.

Нгуги встал, сходил в угол к параше. Сонно зевнул и лег обратно на свою постель. Взглянул на пустующее место на полу, где прежде спал Майна.

– Интересно, что с Майной, – сказал он. – Давно уж пора ему быть здесь.

У Меджи вздрогнуло сердце. Он тяжело вздохнул. Стало быть, они ничего не знают. Смотритель им не сказал. Сказать сейчас? Или не говорить, пусть сами как-нибудь узнают. Он лежал на спине и думал.

– Разве вы не слыхали? – невольно вырвалось у него.

– Про что? – Это был голос Чеге.

– Про Майну.

– Ну? Женился он наконец на этой жирной корове?

Меджа покачал головой.

– Работу нашел? – спросил Чеге.

В камере засмеялись.

– Не угадал, – сказал Нгуги. – Я знаю. Его избрали на важный пост. Теперь он – его величество мэр города Шенти-ленда.

Арестанты захохотали. Шенти-ленд переименован в город! Город в городе. С собственным гербом. И Майна, главный прохвост в городе прохвостов, избран его мэром.

Скоро они заметили, что Меджа не смеется вместе с ними, а лежит на спине и с грустью смотрит на лампочку на потолке. Его большие глаза блестели от слез. Арестанты перестали смеяться и, сев на своих матрасах, стали молча наблюдать за ним. Еще ни разу им не приходилось видеть Меджу плачущим. Такие, как Меджа, из-за пустяков не плачут.

– Он помер? – спросил Ругуару сдавленным голосом. – Все-таки удавился?

– Нет, Майна не удавился. – Меджа старался говорить спокойно. – Не такой он человек. Он домой отправился, хотя и клялся, что ни за что туда не воротится. Из-за меня пошел и убил там двоих.

– Кто они были?

– Муж и жопа. Об этом в газетах писали. Его арестовали на другой день утром в пятнадцати милях от деревни. Весь грязный и в крови… Отчаянный.

Наступила мертвая тишина. И люди, и стены камеры, и даже тусклая лампочка, казалось, застыли от потрясения.

– Зачем он это сделал? Он же не убийца.