Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Меджа Мванги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

– Так вот, Меджа, знакомься.

Меджа кивнул. Майна начал представлять ему арестантов по порядку, слева направо. Всякий раз, назвав чье-то имя, он либо низко кланялся, либо отдавал честь. Это прикладывание руки к голове пробудило в Медже далекие воспоминания. Оно напомнило ему ферму с ее лошадьми, коровами, свиньями и огородами; напомнило толстого хозяина, злого приказчика, тощего, как щепка, повара по имени Бой и стройного озорного парня Майну. Точно так же Майна прикладывал руку к голове и в те времена, когда хотел сгладить свою вину за очередную шалость. Сколько лет уж прошло с тех пор, а он остался все таким же.

– Первый слева – это Чеге, – объявил Майна.

– Два года за так называемое изнасилование, – сообщил Чеге. – Но я объяснял этому болвану судье, что она сама согласилась и…

– Второй – это Нгуги, – продолжал Майна, не дав Чеге договорить.

– Три года за грабеж с насилием, – сказал Нгуги. – Я рад, что у Майны на воле был друг.

Так, одного за другим, Майна представил всех семерых. Каждый, сообщая, за что и на какой срок его посадили, держался весело и непринужденно. Среди них не нашлось ни одного, кого осудили бы меньше, чем на год, по это никого, казалось, не огорчало.

– Девятый раз попадаюсь, и все за грабеж с насилием, – объявил один. – Теперь упекли на два года. Да еще палки. Если этот свинья тюремщик не пощадит, то боюсь, долго не протяну, и в десятый раз они меня уже не увидят.

Арестанты засмеялись, но Меджа не нашел ничего смешного в том, что человека то и дело бросают в тюрьму.

Стали разбирать постели, располагая их рядами на полу. Матрац Меджи оказался между Майной и Чеге. Он лег на спину и уставился на тусклую лампочку. Мысли вихрем кружились в голове. Он в тюрьме, это факт. И в одной камере с ним восемь арестантов. Похоже, что все довольны, жизнь за решеткой их устраивает. Интересно, полюбится ли она ему? В общем-то, если в тюрьме кормят, поят и ничего не требуют, а только держат взаперти и пересчитывают, как скотину, это не так уж плохо. Во всяком случае, лучше, чем на карьере, где ты обречен всю жизнь рубить камни.

Он оглядел потолок и степы, потом перевел взгляд на лампочку. Люди вокруг него тихо лежали, выжидая. Он почти физически ощущал это напряженное ожидание. И знал, чего они хотят. Они хотят знать его историю. Историю, которую очень нелегко рассказать. Он не мог решить, с чего начать, поэтому ждал, когда кто-нибудь не выдержит и начнет задавать ему вопросы. Но рецидивисты девятой камеры оказались терпеливее, чем он предполагал. Они молчали. Лежали на спинах, лицом к потолку и ждали, затаив дыхание.

– А что, разве здесь не раздеваются, когда ложатся спать? – спросил Меджа.

– Раздеваются? – усмехнулся Майна. – А мы здесь не спим. Просто лежим и ждем того дня, когда нас выпустят. Вот закроют все тюрьмы и отправят нас по домам, тогда, может, и выспимся.

Все нервно засмеялись. Меджа улыбнулся.

– Ну, хоть свет кто-нибудь погасил бы, что ли.

– Но тогда мы все пропали бы во мгле, – сказал кто-то.

Меджа шумно вздохнул.

– Это тюрьма, мой друг, а не туристский кемпинг, – напомнил Майна.

Меджа понял, что втянуть людей в посторонний разговор вряд ли удастся.

– А работать здесь заставляют? – поинтересовался он.

– Никакой работы, – ответил за всех Нгуги. – Только едим да лежим. Когда нас загоняют в камеры, всех пересчитывают. Легкая жизнь. Лучше, чем в отеле – платить ни за что не надо.

Наступило молчание.

– А ты что, боишься, как и я, работы? – спросил Майна. – Я думал…

– Нет, я не боюсь работы, – возразил Меджа. – Никакая работа меня не страшит. Ни один из вас даже представить себе не может, как тяжело я работал.

– Что же такое ты делал? Таким, как ты, здесь не место.

– Я попал сюда за грабеж, друзья мои. Но я не сразу начал грабить. Сперва я работал. Не как вы.

– Расскажи, что с тобой было, – попросил Майна. – С того момента, как мы расстались возле супермаркета.

Меджа стал припоминать все, что с ним приключилось за эти годы. Ему не меньше хотелось рассказать свою историю, чем другим – услышать ее.

– Так вот, – начал он, – когда ты кинул мне что-то в руки…

– Яблоки, – прервал его Майна.

– Что там было, я не знал. Ну, а служащий супермаркета…

– Ты работал в супермаркете? – спросил Чего.

– Да, мы чистили там мусорные баки, – сказал Майна.

– Может, мне замолчать? – с досадой спросил Меджа. – Кто-нибудь другой хочет рассказать мою историю?

Уж если поведать о себе, так с чувством собственного достоинства. Это ведь не одна из тех маленьких грязных историй, которые так часто можно услышать. То, что он скажет, надо слушать не прерывая, с уважением к человеку, познавшему жизнь на собственном горьком опыте.

– Ладно, продолжай, не будем больше перебивать, – успокоил его Майна.

Меджа вздохнул.

– Да, лучше не надо. А то сами и рассказывайте… – Он помолчал немного, потом продолжал: – Уж больно служащий супермаркета интересовался этими яблоками. Он погнался за мной, когда увидел, что ты бросил мне пакет. Я бежал что есть мочи. И не подозревал, что умею так быстро бегать. Потом к служащему присоединились еще люди, в том числе полицейские. Так мы обежали, наверно, полгорода. Я испугался. Избавиться от них было трудно, и я не знал, как быть. Поэтому все петлял и петлял по закоулкам, пока не выскочил на центральную улицу, а там…

Майна вскрикнул и тут же, поймав на себе взгляд Меджи, извинился. Остальные, опершись локтями и положив головы на ладони, смотрели на Меджу, не сводя глаз. Безумное выражение его лица действовало на них возбуждающе.

– Все случилось так неожиданно, что мне самому не верилось, – продолжал Меджа. – Со всех сторон меня обступали люди, и бежать было некуда. Не помня себя от страха, я кинулся прямо под колеса автомашины. – Он вздохнул и поднял для всеобщего обозрения свою обезображенную шрамами руку. – Вот, смотрите.

Арестанты удивленно свистнули. Никто не проронил ни слова.

– Мне все же повезло. Машина ехала не очень быстро. Поломало всего несколько ребер, да колено повредило, и вот – еще руку. Ну, и много царапин. Шесть месяцев валялся в больнице, прежде чем заросли переломы. Врач сказал, что хромота останется на всю жизнь.

Меджа умолк. Арестанты переглянулись.

– А полиция? – спросил Майна.

– Приходили из полиции. Спрашивали, что у меня было в пакете. Я сказал, что по знаю – не успел взглянуть. Они не поверили мне, долго допрашивали, но так ничего и не добились. Потом я поправился. Рассказал сиделке свою печальную историю, и она сжалилась, дала мне денег на дорогу.

– И ты… – невольно вырвалось у Майны. Он вспомнил ферму, старика Боя и весь передернулся.

Меджа не забыл, как они зарекались тогда на ферме не возвращаться к своим родителям, и чувствовал неловкость. Отвечая Майне, избегал смотреть ему в глаза.

– Да, и я поехал домой. Куда же еще мне было податься? Тебя я возле супермаркета не нашел. Вот и поехал. Только домой все равно не попал. Почти у самых ворот сестренку встретил, ну и… В общем, понял, что возврата к прежнему нет. Тошно мне стало, и я повернул обратно. Так никого, кроме сестренки, из родных и не повидал. Побоялся встречаться. – Он помолчал немного. Остальные смотрели на него, стараясь по выражению его лица угадать, о чем он думает. – Сел в попутную машину и поехал в город, хотя и не понимал зачем. Главным для меня было уехать подальше от дома. Подружился с одним человеком, и тот помог мне устроиться на каменоломню. – Меджа вспомнил грохот дробильной машины, глаза его машинально сощурились, защищаясь от воображаемой пыли. – Там мы долбили каменную стену. Сначала эта работа была мне не под силу, но потом, когда друзья подкормили меня и научили, я стал орудовать молотом и кайлой не хуже других. Работа была тяжелая, зато мы неплохо питались. Со страшной силой рубили мы камни, а машина превращала их в щебень. Так и добывали себе пропитание. Жил я в крохотной жестяной хижине вместе с другом Нгиги. У него жена, маленькие дети, но он потеснился и дал мне место. Вместе ели и вместе работали. Да и вообще, веселая собралась там компания. В субботние вечера устраивали выпивку и танцы. Было там несколько девушек, и мы танцевали с ними. Иногда из-за них случались драки. Они причиняли нам больше хлопот, чем камни. Вы бы посмотрели, как эти великаны дерутся своими ломами. Они и меня научили. Пришлось научиться, чтобы выжить. Полицейские туда редко заглядывали, а если и заглядывали, то лишь для того, чтобы прогнать посторонних. Так мы и жили: работали, ели и пили. Но слишком уж усердно трудились. Скоро там и камней-то не осталось – одна земля. Целую гору мы срыли. Начисто. И это пас очень огорчило, потому что кончилась работа. Большинство из нас лишилось заработка. Не стало ни танцев по субботам, ни выпивки. Неделю спустя нас рассчитали. Хозяин поехал искать новые места для добычи камня и пожелал взять с собой лишь тех, кто согласен работать за половину зарплаты. Согласились только семейные – надо же им было как-то кормить своих жен и детей. Хозяин собрал оборудование и инструменты и уехал. Мы же, оказавшись вдруг никому не нужными, отправились в город. К счастью, у одного из моих спутников нашлись друзья и родственники, так что на первых порах мы не очень тужили. Ночи проводили под крышей, а днем околачивались на окраинах или в парках. Пытались найти работу, но почти без успеха. День тут, день там, а постоянного ничего. Потом мы начали догадываться, что изрядно надоели приютившим нас людям. Говорить они ничего не говорили, но видом своим показывали, что пора и честь знать. Надо было быстрее сматываться, пока не выгнали. Так мы и сделали и оказались на улице.

К тому времени у моего приятеля появились разные идеи. Опыта у нас не было, да и побаивались мы вначале. А потом привыкли, пристрастились к воровским делам. Чем только мы ни занимались. Лазили по карманам, выхватывали сумочки, обманывали, грабили. С шайкой связались и совсем погрязли в темных делах. Только людей не убивали, а так все делали. Приятель мой был дерзкий, отчаянный. В шапке его очень ценили. Шли за ним куда угодно. Ну, а я… – Меджа принужденно засмеялся. – Я ему помогал. Мы так обнаглели, что стали вламываться в дома средь бела дня.

Арестанты слушали, затаив дыхание. Любопытство их достигло высшей точки. Теперь они услышат главное, узнают, на чем Меджа попался.

– Вот почему я и угодил сюда, – ответил Меджа на их немой вопрос. – Мы вломились в дом белого человека, уехавшего в отпуск. Можно сказать, всю квартиру обчистили. Целую ночь трудились. Успели даже вскрыть сейф и шкафчики в нем. Денег, правда, было мало. Мы не знали, как распорядиться награбленным добром за один прием, поэтому спрятали его в лесу, а потом по частям сплавляли перекупщикам. К несчастью, хозяин вернулся домой до того, как мы избавились от его вещей. Он поднял на ноги полицию, и та, уж не знаю, каким образом, напала на наш след. Одного из наших арестовали, и он выдал шайку. Не просто заговорил, а выложил все, как было. Конечно, ни от кого нельзя ожидать, чтобы он, оказавшись в полиции, был немой, как рыба. В чем-то он вынужден бывает признаться. Но этот человек рассказал слишком много. За нами началась круглосуточная слежка. Полиция прямо по пятам за нами шастала. И вот настал тот памятный день, когда мы должны были сбагрить последнюю часть добычи. Как было условлено, мы взяли такси и приехали на безлюдную лесную дорогу. Перекупщиков предупредили заранее, а что касается водителя такси, то ему было безразлично, куда нас везти. Лишь бы платили. На мне был костюм преуспевающего делового человека, а двое наших ребят оделись как грузчики. Оставив машину на обочине дороги, мы углубились в лес, где находился тайник. Никто из нас, конечно, не подозревал, что там нас ждут двое полицейских. Обнаружив засаду, мы кинулись обратно к такси, однако машины на месте не было. Едва шофер увидел полицию, как завел мотор и удрал. Мы бросились врассыпную, по полицейские оказались не дураки: увидели, что я хромаю, и кинулись за мной. Я понял, что убежать от них не смогу, и остановился. Решил принять бой. Я был сильнее их обоих, поэтому разделался с ними довольно быстро. Но только я хотел скрыться в чаще, как подъехала машина с полицейскими и двумя огромными псами. Псы выскочили да за мной. А я – на дерево. Кричу полицейским, что слезу, мол, если они уберут собак. Те согласились. Но тут я пожалел, что не поставил еще одного условия: чтобы меня не били. Едва я спустился, они, перед тем как втолкнуть меня в машину, дали мне жестокую взбучку. Собак послали в лес, в погоню за моими товарищами, но те успели скрыться. Через несколько часов они вернулись и забрали оставшиеся вещи. А я оказался в полицейском участке. – Меджа сделал паузу и оглядел сосредоточенные лица своих слушателей. – Несколько дней до суда они продержали меня в полиции. Все допытывались о моих друзьях. Мои показания их не удовлетворяли, за что мне снова изрядно попало. Не думал я, что они такие звери. Потом пришел тот белый, чтобы опознать свое барахло и ответить на вопросы следователя. Мне пришлось столкнуться с ним лицом к лицу. Нелегкое это было испытание, я вам скажу. Первое, что он сделал, – это заявил, что костюм, который был на мне, принадлежит ему. Он описал этот костюм подробно, вплоть до последней пуговицы. Следователь проверил: все оказалось правильно. Меня заставили снять пиджак и брюки. Потом белый присмотрелся к рубашке и заявил, что она тоже его. И снова он сказал правду, и мне пришлось снять украденную рубашку. Можете представить, как я чувствовал себя в этот момент. Ботинки, носки, нижнее белье – все было собственностью того белого человека, и все мне пришлось с себя снять. Кто-то из полицейских сжалился надо мной и прикрыл меня одеялом. В этом наряде я и предстал перед судом. – Меджа выждал, когда стихнет смех, и продолжал: – Судья решил это дело без проволочек. Я сразу признал себя виновным – другого выхода не было. Это понравилось и судье, и всем остальным. Он отчитал меня именем закона и вынес мягкий, как он сказал, приговор: полтора года тюрьмы за участие в ограблений. Теперь полиция разыскивает остальных, но я думаю, у нее ничего не выйдет. Вот так, в одеяле, точно чучело, меня и привезли сюда, в камеру номер девять.

Арестанты, довольные рассказом, отвалились на спины.

– Есть вопросы? – спросил Меджа.

Никто не ответил.

– Удовлетворены?

– Удовлетворены, – ответил за всех Майна. – Теперь понятно, почему ты попал в нашу камеру. Да еще в этой тряпке, как твои предки.

– Наверно, ты первый такой арестант, – сказал Чеге. – Вряд ли еще кого привозили сюда в одеяле, накинутом на голое тело. Тебя могут даже занести в книгу знатных гостей.

– Вопрос теперь в том, что я надену потом, когда меня выпустят, – сказал Меджа.

– А одеяло? – спросил Майна.

– Одеяло отправили обратно.

– Я тебе свое отдам, – предложил, подумав, Нгуги. – Тебя выпустят раньше, поэтому ты успеешь вернуть его мне, когда добудешь для себя одежду.

– Или сам привезешь, если не сможешь прислать, – подсказал другой заключенный. – Тебя тут всегда примут в тюремном-то одеяле.

В камере засмеялись.

– А ты, Майна, за что сюда угодил? – спросил Меджа.

– Не поверишь, – ответил Майна.

– Изнасилование? – Меджа нарочно назвал самое невероятное преступление…

– Нот.

Нгуги хихикнул.

– Убийство?

– И не убийство.

– Тогда что же?

– Хищение.

– Хищение чего?

– Молока.

Все, кроме Меджи и Майны, покатились со смеху.

– Молока? – недоверчиво переспросил Меджа. – Зачем? Сколько молока?

– По пятьдесят, по восемьдесят бутылок в день. В течение недели.

– Зачем?

– Жена родила мне ребенка, – Майна говорил с видом озабоченного отца, – по у него не оказалось рта, чтобы сосать грудь. Ему нужно было молоко, вот я и воровал.

– И ребенок, не имея рта, выпивал по пятьдесят бутылок в день? – с улыбкой спросил Меджа. – Весь в отца пошел. Я не удивлюсь, если ты скажешь, что он уже и разговаривать умеет.

– В этом все и дело, – сказал Майна. – Ребенок заявил, что не любит молока, поэтому мне пришлось пустить его в продажу. Ну и, конечно, тут вмешалась полиция.

Наступило молчание. Арестанты, зевая, настраивались спать.

– Ты не сказал, на сколько тебя осудили, – напомнил Меджа.

– На один год. Через четыре месяца выпустят. Так что без меня тут останешься. Но ты не беспокойся. Я тебя еще застану здесь, когда снова сюда вернусь.

Кто-то захрапел. В тишине барака этот храп звучал как рев бульдозера, работающего на полную мощность. Меджа повернулся на бок. Майна последовал его примеру.

– Выключай мотор! – крикнул Меджа храпуну.

Никакого эффекта.

– Эй, стукните его, чтоб заткнулся.

– С удовольствием, – ответил чей-то голос.

Раздался глухой удар. Храпун заворчал, повернулся на бок и снова заснул, бормоча что-то невнятное. Храп прекратился.

Меджа вздохнул и натянул на голову одеяло, от которого сильно пахло ДДТ.

Лампочка бросала тусклый свет на укутанные в одеяла тела. За стенами камеры спала вся тюрьма, кроме надзирателей и охранников на сторожевых вышках. Со стороны шоссе донесся гудок автомобиля, мчавшегося сквозь ночь по направлению к спящему городу.

11

Дождь лил не переставая в течение трех месяцев. Ручей, отделявший деревню от полей, превратился в бурлящий поток, люди не могли проникнуть на поле, чтобы взглянуть на посевы.

Сначала поля жадно впитывали влагу, и к черному холодному небу потянулись стебельки кукурузы. Но дождь все шел и шел, и вот уже из промокшей земли вылезли украдкой и распустили первые листки пучки зловредной сорной травы. Они ждали, что из деревни придут люди и выдернут их, но никто не приходил; тогда молодые всходы выпустили следующую очередь темно-зеленых листьев и замерли в ожидании. Стебли кукурузы тоже подросли и окрепли, начали развиваться стержни початков. Дождь лил не переставая, крестьяне не появлялись, и сорняки осмелели и принялись расти наперегонки с кукурузой, ослабляя, а то и заглушая менее рослые стебли. Скоро они созрели, посеяли вокруг себя семена. Появились и тоже устремились к страшному черному небу новые всходы молодых здоровых сорняков. И опять не пришли крестьяне – ручей все еще невозможно было перейти.

И вдруг, однажды утром, тучи исчезли, солнце залило синее небо ярким теплым светом. Паводок через несколько дней сошел, и крестьяне взялись за уничтожение сорных трав, уже достигших к этому времени гигантских размеров и сильно угнетавших кукурузные стебли. Работа эта требовала быстроты, ибо все говорили, что дождь наверняка скоро возобновится. Закончив прополку, люди стали ждать дождя. Но дождя не было ни в тот месяц, пи в последующий. Его по было целый год.

Кукуруза начала рыжеть, речка постепенно мелела и и конце концов высохла до самого дна. Подул холодный ветер, закрутил пыльные вихри. Кукурузные стебли не могли ни расти, ни снова уйти в землю, им оставалось только беспомощно стоять, отдавшись воле ветра. С каждым днем они все больше и больше выгорали от зноя.

В деревне, по другую сторону речки, слышались печальные голоса крестьян, смотревших с мольбой в глазах на безбрежное синее небо и не находивших на нем ни единого облачка. Истощились запасы продовольствия, и женщины плакали, высыпая в котелки остатки зерна.

Послали за сельским колдуном. Тот достал свои принадлежности, долгое время висевшие за ненужностью на стропиле крыши, и разложил их на черном от копоти коврике. Сначала богам, а потом богиням были принесены в жертву петухи. Но это не помогло. По-прежнему горячий огненный шар поднимался каждое утро в точно определенное время над горизонтом, нисколько не смущаясь горем и страданиями, которые причинял земле. Колдун, поняв свое бессилие, сложил талисманы, коврик и повесил обратно на стропило, потом пожал сутулыми плечами и лег на тюфяк в углу хижины. Он сделал все, что мог – пусть теперь боги решают. А солнце между тем поливало порыжелые кукурузные поля своим палящим, губительным светом.

Деревня бедствовала. Люди, животные исхудали от голода. В сотый раз собралась сельская комиссия. Где выход? Кто-то вспомнил про городское кооперативное объединение, скупавшее в этой деревне в урожайные годы молоко и продукты земледелия. Конечно, эта организация поможет голодающим. В город отправилась делегация, составленная из самых уважаемых стариков. Ходоки пробыли там целых две недели. Сельчане с нетерпением ждали их, полагая, что все это время они были заняты заготовкой продовольствия и отправкой его в деревню. Но вот делегация вернулась. Никакой помощи она не добилась, зато привезла делегацию кооперативного общества, которая должна была убедиться в том, что старики не слишком сгущали краски, рассказывая о затруднениях, с которыми столкнулись крестьяне. Делегация пробыла в деревне недолго. Уезжая, она торжественно обещала вернуться с продовольствием, но не вернулась. Крестьяне выждали, сколько требовали приличия, и послали в город вторую делегацию. Вторая делегация вернулась быстрее первой. Она сообщила, что кооперативное объединение переехало в другое здание и не оставило адреса. Таким образом, рухнула последняя надежда. Гибли коровы и другой скот. Люди умирали от голода. Некоторые в отчаянии распродавали свое имущество и уходили прочь. Те, в ком еще теплилась какая-то надежда, посылали сигналы бедствия колдуну.

И опять чародей достал свои талисманы. Принесли на заклание богам последнего тощего, больного петуха. Произнеся новые, более сильные заклинания, колдуй выполз из хижины и с надеждой взглянул на небо. Много дней еще пройдет, прежде чем из крошечного облачка вырастет дождевая туча. Старик покачал головой и поплелся обратно в хижину. Порывистый ветер, дувший с противоположного берега речки, обдавал деревню горячей пылью. Торжествующе сияло солнце, расточая улыбки выжженной земле. Она гордилось своей работой. Очень гордилось.

Дождь пришел, когда его уже не ждали. Такой же проливной, как до великой засухи. С колдуном расплатились. Земля покрылась зеленой растительностью, уцелевший скот отъелся и нагулял жиру. У коров набухло вымя, телята радостно мычали и резвились. Дети допоздна играли на лугу, над деревней снова зазвучали песни и смех. Люди стали приветливее, благодушнее и на богов больше не гневались. Прошел слух, что кто-то видел, как рыскал по зазеленевшему кукурузному нолю представитель кооперативного объединения. Что ж, пускай рыскает. Теперь, когда плохие времена миновали, никто уже не помнил зла.

Именно в эти дни красоты и изобилия в родную деревню вернулся после более чем десятилетнего отсутствия Майна.

Солнце уже угасало, и спускались сумерки. Небо на западе залилось золотистым огнем заката, подул, шевеля кусты и травы, холодный ветер. Над деревней собрались дождевые тучи, и чувствовалось приближение грозы.

Медленно и мучительно взбирался Майна по крутой извилистой тропе к кукурузным полям на той стороне речки. Несмотря на то что вечер выдался холодный, лицо его покрылось испариной: слишком трудно было его слабым ногам нести исхудавшее тело. Сильно билось сердце, и мучила одышка. Он то и дело останавливался отдохнуть и в эти короткие мгновения думал о доме и о родных. Давно он уже уехал в город искать работу. Помнят ли его родители? За эти годы он вырос, возмужал, повзрослел. Но порядочного человека из него не получилось. Он стал полнейшим ничтожеством – вором, грабителем, рецидивистом. Распознают ли они в нем, болезненном, измученном, родного сына? После стольких лет разлуки. Ему так осточертела городская жизнь, что отчий дом казался единственной отрадой. А ведь совсем недавно он и мысли не допускал о возвращении домой. Поэтому и связался с воровской шайкой. Однако и надежды на Бритву не оправдались. Сара вдруг вспомнила, что она женщина, а не разбойница, и сбежала от своего возлюбленного. Бритва рвал и метал, но ничего не мог поделать. Он так часто угрожал пустить в ход свой нож, что его уже перестали бояться. Дисциплина в шайке развалилась. Люди больше не верили в его способность руководить. Бегство Сары вывело его из колеи, он пил беспробудно. Через несколько месяцев его нашли мертвым в придорожной канаве. Он умер от алкогольного отравления.

Шайка осталась без главаря. Некоторые пытались занять место Бритвы, по безуспешно. Подметальщик, приучая товарищей к дисциплине, слишком злоупотреблял силой и однажды убил одного из них. За это его повесили. Пробовал свои силы и Профессор. Этот старался подчинить себе людей убеждением, но потерпел полное поражение. В конце концов он сошел с ума. Ему так и не удалось заставить одноглазого Каменобойца смотреть на вещи так, как смотрел он сам. Когда Профессора вели в сумасшедший дом, он плакал словно младенец. Потом нашлись другие смельчаки, в том числе Майна. Но Майна пошел на попятную, как только обнаружил, что ему не сладить с одним из взбунтовавшихся воров. Он понял, что рано или поздно был бы вынужден пойти на убийство. Так и рассыпалась эта компания, точно куча песка во время бури. Одинокий, лишенный опоры Майна пустился искать свою бывшую подружку Делилу, но неудачно. Ее не оказалось пи в старом Шенти-ленде, ни в новом. Он решился заглянуть в бар «Дружба», однако там работала уже другая девушка. Она сообщила, что Делила уволилась еще два года назад и собиралась выйти замуж. Еще один удар судьбы. Нашла-таки Делила себе настоящего жениха. Осе, что оставалось от добрых старых времен, была хижина Бритвы в Шенти-ленде. Майна незаметно прокрался туда, отыскал веревку, сделал петлю и привязал одним концом к перекладине крыши. Возвратясь домой, его бывшие товарищи увидели его висящим на веревке. Они вынули его из петли и, обнаружив, что он еще дышит, принялись приводить в чувство. Когда он пришел в себя, они сказали ему, что не одобряют его малодушия.

– Не в малодушии дело, – с трудом проговорил Майна. – Вы не понимаете. Я просто…

– Да понимаем мы, – сказал один из них. – Очень хорошо понимаем. Тебя тюрьма страшит. А чего ее бояться? Все мы там будем. Так что не бойся.

Майна покачал головой.

– А я и не боюсь. Мне уж ничто не страшно. Каких только преступлений я не совершал. И почти за все отбывал наказания. За последние пять лет больше времени провел за решеткой, чем на свободе. Пока сидел, все думал: что еще сделать, когда меня выпустят? Выйдя на волю, приводил свои планы в исполнение – и снова в тюрьму. А теперь надоело. Опротивело. Зачем такая жизнь? Никому я не нужен.

Друзья задумались. Один из них возразил:

– Нужен. Родным нужен. Матери, отцу.

Майна взглянул на говорившего и опять покачал головой.

– Им – нет. Для них я уже умер. Куда угодно поеду, только не к ним.

– Разве тебя никто не любит? Мы, например, любим. А родные? Ну, хотя бы родители?

Майна вздохнул и опустил голову.

– Любить-то они любят.

– И ты их, наверно, любишь.

– И я люблю, – вяло проговорил он, вперив глаза в пустоту. – Да, я люблю их. Даже слишком. Поэтому и не решусь к ним ехать. Не могу. Не имею права.

Наступило молчание. Все сочувственно смотрели на понурую фигуру Майны. Все, кроме одного. Этот спокойно сидел в стороне и, слушая чужие речи, разглядывал свою изуродованную руку. Казалось, ему было безразлично то, что происходит вокруг него. Время от времени он бросал взгляды на человека, только что вынутого из петли. Он вспомнил первую встречу с Майной в городе. Тогда Майна был другим – веселым, беззаботным. Кто мог подумать, что он когда-нибудь станет покушаться на собственную жизнь? Предприимчивый, никогда не пасующий перед трудностями, он помогал Медже справиться с меланхолией. Медже не верилось, что человек, когда-то учивший его жить, сам теперь задался целью во что бы то ни стало умереть.

– Можешь остаться с нами, Майна, – сказал кто-то.

Меджа метнул на него сердитый взгляд.

– Незачем ему оставаться.

Парни с изумлением уставились на Меджу.

– Да, незачем. Разве он сказал, что среди нас есть друзья, с которыми он хотел бы остаться? Да и что ему дружба? Ему этого мало, понимаете? – Он бросил Майне веревку. – На. Иди вешайся. Это успокоит тебя. Вешайся – и дело с концом. Только не в нашей хижине. Иди. Убирайся.

Кто-то из присутствующих хотел вмешаться, но Меджа взмахом руки заставил его замолчать. Здесь, в полутемной хижине, его рука, как самая сильная, пользовалась властью.

– Лезь в петлю и умри, – с горечью продолжал Меджа. – Надеюсь, это разрешит твои душевные проблемы. А не разрешит – не надо. Все равно ведь тебя не будет в живых. В этом мире нет места для трусов. Убирайся.

Хижина затаила дыхание. В воздухе витали страх, негодование и растерянность. Взгляд Майны скользнул по веревке, лежавшей у его ног, потом по лицам товарищей и остановился на лице Меджи. По его глазам было видно, как он взволнован. Чувство отчаяния, угнетавшее его, сменилось теперь чувством неодолимого стыда. Он открыл было рот, словно хотел сказать что-то, по тут же закрыл его. Он понял, что ему брошен вызов. Он кивнул, поднял с пола веревку, на которой совсем недавно висел, кивнул еще раз и двинулся к выходу.

Все, кто был в хижине, смотрели ему вслед. На глазах у некоторых появились слезы.

– Да, вот еще что, – сказал Меджа.

Майна остановился и ждал, теребя веревку.

– Сделай так, чтобы петля затянулась потуже. Будет жаль, если тебя снова кто-нибудь спасет по ошибке.

Майна кивнул и вышел.

Один из членов шайки бросился было догонять Майну, но Меджа преградил ему путь.

– Прочь с дороги, ты…

– Не надо ему мешать, – медленно проговорил Меджа. – У него свои счеты с жизнью. Он пи у кого не просит помощи. Пускай справляется сам, никто не должен вмешиваться. Оставь его в покое.

– Но ведь оп…

– Сволочь ты, – не выдержал другой член шайки. – Наплевать тебе на людей, ты только…

Меджа обернулся на говорившего.

– Что оп, брат тебе? Не психуй. Тосковать по нему не станешь. Очень скоро забудешь. И все забудут. («Все, кроме меня», – подумал он.) Не очень-то вы горевали, когда умер Бритва. А Майна чем лучше?

– Если он повесится, я…

Меджа усмехнулся и спросил:

– Что тогда? Ты тоже повесишься?

Ответом ему было молчание. Кое-кто уже начал понимать, к чему он клонит.

– Да не повесится он. Вы плохо его знаете. И домой не поедет.

– Но как он будет жить без товарищей? Куда пойдет?

– Не знаю, – задумчиво ответил Меджа. – Но только не домой. В атом я уверен.

Но тут Меджа ошибался. Майна был настолько потрясен враждебным выпадом друга, что возненавидел его сильнее, чем саму жизнь. Нет, не пойдет он в могилу. Не на такого напали. Пусть знают, что он не совсем еще конченый человек. Ему бросили вызов, и он его принял. Пойдет прямо домой и не остановится, как Меджа, на полдороге. Если родители не захотят принять его, то пусть убьют на месте. Своими руками. Так думал Майна, идя пешком в родную деревню, расположенную в тридцати милях от города.