Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Меджа Мванги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Майна кивнул.

– Хорошо, я отнесу. – Он повернулся и побежал к дому. Потом остановился. – А как я объясню, откуда они взялись?

Меджа хотел было сказать, что это уж не его забота, но, зная подлую манеру Майны сваливать свою вину на другого, ответил:

– А ты положи – и все. Если хочешь, можешь повторить то, что говорил раньше. Скажи, что не знаешь, откуда они взялись.

На лице Майны заиграла лукавая усмешка.

– Смотри, Майна, – предостерег Меджа, – не вздумай соврать повару, будто эти кексы ты отнял у меня. В тот момент, когда ты их тащил со стола, я барахтался на середине ручья. Сам Жирный боров подтвердит. Это он столкнул меня в воду.

Майна посмотрел на одежду приятеля. Только сейчас он заметил, какая она мокрая и грязная. Он насмешливо поднял брови.

– Ага, поймал-таки тебя хозяин. Я знал, что поймает. Ты ведь всегда отлыниваешь от работы. – Майна захохотал и побежал прочь.

Меджа смотрел вслед приятелю и качал головой. Озорные повадки Майны раздражали его и в то же время восхищали. Только бы поесть да повеселиться – вот и все его заботы. Ни горе, ни разочарования не способны его расстроить. Удивительно: два грамотных парня живут тут словно в колонии принудительного труда, получая лишь десятую долю заработка, на который, при их образовании, они вправе рассчитывать, а Майне хоть бы что – было бы весело. Школьные годы и городские задворки казались ему теперь столь же далекими, сколь далекими были родные. Иногда, правда, и на него, как на всякого человека, нападала меланхолия, по это случалось не часто. Вывести его из равновесия могло лишь что-нибудь очень важное – например, слишком уж явное жульничество приказчика, норовившего каждый день недодать Майне муки. В таких случаях Майна говорил Медже:

– Если приказчик не бросит эти штучки, я больше молчать не стану. Пусть отдает что положено.

Что касается Меджи, то он своих родных не забывал. Но вспоминал он их по-разному: то с сожалением и тоской, то с чувством странного отчуждения.

Хотелось послать им письмо, но он не знал, что писать. Лучше было бы просто навестить их, но о чем с ними говорить? О том, как он скитался по городским задворкам? Он знал, что отец и мать ждут от него помощи, но он и не мечтал накопить столько денег, сколько им надо. При таком заработке ничего не отложишь. Шестидесяти шиллингов, получаемых ими ежемесячно, едва хватало на существование, и тем не менее Меджа ухитрялся, отказывая себе в самом необходимом, откладывать по одному фунту в месяц. Родным же требовалось на повседневные нужды, по крайней мере, в двадцать раз больше. Это значит, думал Меджа, что дефицит в их семейном бюджете составляет двадцать фунтов ежемесячно.

Меджа гнал от себя эти неприятные мысли и старался, как и его товарищ, жить жизнью бездумной. В разговорах они редко вспоминали своих родных, близких – все их помыслы поглощала мечта о пропитании и о том, где приклонить голову, когда приходит ночь. Их окружал темный, холодный, тоскливый, жалкий мир.

Меджа нес с ручья уже третье ведро воды, когда встретил на полдороге поджидавшего его перепуганного Майну.

– Все напрасно, – сокрушенно объявил он.

– Что напрасно? – спросил Меджа. – Ты хочешь сказать, что Бой не поверил тебе, когда ты все свалил на меня?

– Хуже. В то, что кексы стащил ты, он поверил. Но он разозлился, когда увидел, какие они грязные. Сказал, что испечет для хозяина новые, а эти съест сам. Вот Старая жаба! Как только я подумал, что кексы достанутся ему, так невмоготу мне стало. Я опять их стащил, Меджа.

Меджа поставил ведро на землю и тяжело вздохнул.

– Теперь уж ты окончательно испортил дело, – сказал он с отчаянием. Но, подумав немного, спросил себя: «С какой стати отдавать эти кексы Бою? Мне все равно терять нечего – паек-то ведь уже урезали наполовину». – Ну, где твои кексы? – спросил он.

– Да здесь они. – Майна показал рукой на карманы, в голосе его слышалось радостное возбуждение.

Они сели тут же, на тропе и, пренебрегая опасностью, принялись за еду. Меджа знал, что в краже обвинят его. Об этом позаботится Майна, выступит свидетелем обвинения. Ну, и что потом? Все те же полбанки муки и полбутылки молока.

– Знаешь, Меджа, отчего они грязные? – спросил Майна, набивая рот кексами. – Я их в саду, в земле прятал.

– Ты прятал, а я виноват. Разве это справедливо?

Майна хихикнул.

– Не сердись, Меджа. Какая тебе разница, кто виноват? Все равно ведь Бой невзлюбил тебя и никогда не полюбит. Он и сам не раз говорил мне об этом. Ты же здесь червь земной, батрак. Работа у тебя такая, что хуже быть не может. Разве что свиней опять пошлют кормить, но они у тебя с голоду передохнут. Ты и так на половине пайка существуешь. Если же меня с кухни прогонят, то мы совсем лишимся подкорма. Так что пусть лучше меня считают невиновным.

Меджа начал догадываться, почему Майну сделали поваренком. Бой боялся парня. С самого начала боялся. Поэтому и решил держать его поближе к себе – так ему было спокойнее. Майне никогда не приходило на ум, что в случае, если он попадет в немилость, его место на кухне способен занять Меджа. Он был убежден, что Меджа непригоден ни к чему, кроме мотыги и лейки, что и руки, и ноги, и даже крепкая молодая спина его товарища созданы специально для того, чтобы трудиться в огороде, ухаживать за растениями. Да и что Меджа смыслит в кухонном ремесле? Пробовал же он устроиться несколько месяцев назад в арабский ресторан, а что получилось? Работа на кухне, тем более на кухне белого фермера, требует сообразительности, и Майна много раз говорил об этом приятелю. Следовательно, удел Меджи – либо трудиться в огороде и не жаловаться, либо возвращаться на городские задворки. Пусть выбирает.

– Что приуныл? – спросил поваренок земляного червя.

– Я не приуныл. Я только гадал: сколько было кексов? Всего восемь штук?

– Нет, их было десять, – ответил не моргнув глазом Майна. – Но я же не собирался возвращать их повару за «спасибо». Я потребовал от него вознаграждения.

– Ты хочешь сказать… – с возмущением начал Меджа.

– А что тут плохого? – перебил его Майна. – Остальные-то мы едим вместе с тобой.

Меджа промолчал. Препираться с этим нахалом бесполезно. Такого не переспоришь. Но была у Майны и хорошая черта: всем, что ему удалось украсть на кухне, он делился с другом. Единственное, от чего он предпочитал отказываться, – это от своей доли ответственности за проделки. Приязнь Майны к Медже была столь велика, что он позволял ему брать всю вину на себя.

– Сейчас мы получаем половину пайка, – сказал Меджа. – Всего двенадцать унций муки и несколько граммов молока. Не разживешься. А теперь, наверно, и еще уменьшат. Я уже пробовал делить его на две части – получаются дробные числа. Однако дроби есть не будешь.

– Ну что ж, – весело сказал Майна. – Нам остается только голодать. Но меня это не беспокоит. В случае чего морковью с твоего огорода поживимся.

– Не тут-то было, – вздохнул Меджа. – Старик повар всю морковь уже перетаскал на кухню.

Майна нахмурился.

– Значит, там у тебя ничего съедобного не осталось?

Меджа покачал головой.

– Все бурьяном поросло. Ни единой морковки.

– Морковочки захотели, мальчики? – пробасил кто-то у них за спиной.

Услышав знакомый голос, Меджа и Майна разом вскочили на ноги.

– Стало быть, задумали ночью в огород залезть. Но за такие дела выгоняют с работы.

– Да мы не… – начал было Меджа, по, почувствован на себе укоризненный взгляд Майны, замолчал.

Между тем хозяин продолжал:

– Верно я сказал приказчику, что перекармливает вас. Считайте, что пайки вам обоим урезали, да и денежную плату сократят наполовину. – Он засмеялся, обнажив два ряда ровных зубов. Складки жира на его толстой шее подрагивали, точно ожерелья.

Меджа и Майна молчали. Они знали, что достаточно им выразить хоть малейшее недовольство, как их моментально отправят обратно в город. Так они и стояли, пока хозяин не скрылся из вида.

– Да-а, – протянул уныло Майна. – Мало им половины пайка, теперь еще и деньги отнимут.

Окрик Боя заставил его замолчать. Надо идти на кухню объяснить, куда опять девались кексы.

Меджа задумчиво смотрел ему вслед. Кому бы ни принадлежали слова насчет того, что беда никогда не приходит одна, человек этот прав. Только непонятно, отчего так бывает. Хорошо еще, что они успели съесть эти злополучные кексы до появления хозяина, иначе тот не преминул бы спросить, кто позволил выращивать кексы на цветочных клумбах. Этот верзила – мастер задавать ехидные вопросы.

Меджа поплевал на сгон огрубелые ладони и нагнулся было к ведру, как вдруг увидел бегущего в его сторону Майну, за которым гнался с веником в руке Бой. Стало быть, старик не поверил, что Майна непричастен к пропаже кексов. Что ж, тем хуже для Майны. Меджа пожал плечами, поднял ведро с водой и пошел поливать цветы. Обычная домашняя ссора, какое ему до нее дело? Его дело – бороться в огороде с сорняками.

3

Меджа выбрал из посудины остатки еды и отправил себе в рот. Тем временем Майна вылизывал свою тарелку. Покончив с этим, принялся за пальцы. Неторопливо, методически он облизал все пальцы правой руки, начиная с мизинца и кончая большим. Меджа с интересом наблюдал. В очаге чуть теплился огонь, свет маленькой жестяной коптилки бросал на стену хижины уродливые тени.

Вся мебель в их жилище состояла из двух деревянных ящиков, заменявших нм стулья, и самодельной полки, на которой они хранили свою скудную утварь (две жестяные кружки, две жестяные тарелки, большую банку и две алюминиевые кастрюли). У одной степы лежал прямо на земляном полу тюфяк Меджи, у другой – Майны. Поверх тюфяков были постелены мешки и разное тряпье. Очаг, построенный из трех больших камней, помещался в центре хижины.

– Неплохой был ужин, – сказал Майна и швырнул тарелку на полку. Мыть посуду он будет утром.

Меджа громко рыгнул.

– Ты прав. Овощи, правда, пересолил немного. Да и мучная похлебка была бы вкуснее, если бы ты подольше подержал ее на огне.

– Много ты понимаешь в поварском деле, – проворчал Майна. – Когда я доверяю тебе готовить, так получается бог знает какое варево. Даже собаки Жирного борова не стали бы есть.

– Кстати, о Жирном борове, – вспомнил Меджа. – О чем ты так горячо спорил с его сыном сегодня?

– Хотел доказать ему, что я учился в школе. Я что-то напевал про себя, а он услышал, и мы разговорились. Он не поверил мне, когда я сказал, что сдал эти чертовы выпускные экзамены. Считает, что я должен бы тогда служить, как и он, в городе. В прошлом году он сдал все экзамены, кроме одного. Так же, как и ты. И с тех пор служит. Поэтому ему не понятно, что привело меня на ферму. Я ответил, что мне правится работать на кухне, а он поверил.

Меджа засмеялся.

– Еще бы не поверить. Посмотреть на тебя со стороны, так можно подумать, что лучшего места, чем кухня, для тебя не существует. А сказал ты ему, что я люблю ухаживать за цветами?

– По твоему виду этого не скажешь. Не удивительно, что тебя постоянно в чем-нибудь ущемляют.

– Знаешь, о чем я думаю? – нахмурился Меджа. – Надоело мне быть везде пасынком. То паек урежут, то жалованье. Терпенья уже не хватает. Когда человек работает, его надо кормить. Если так дальше пойдет, я…

Майна захохотал.

– Что тут смешного? – рассердился Меджа.

– Смешно подумать, что ты можешь вернуться в трущобы. Добровольно.

– А может, я не в трущобы, а на центральную улицу пойду. Для разнообразия.

– Ты? – удивился Майна. – Это при твоей-то нерасторопности? Да тебе там и часа не продержаться. Там быстрота и хитрость требуются. И смекалка. И сердце у тебя должно быть львиное. Потому что если попадешься, то должен быть готовым ко всяким испытаниям.

Меджа криво усмехнулся.

– Вот в тебе-то, значит, нет ни расторопности, ни хитрости, ни смекалки. II сердце у тебя величиной с горошину.

– Это почему же?

– Сам-то ты на центральную улицу не совался, верно?

– Один раз сунулся, – с грустью сказал Майна. – Работу искал. Только погнали меня назад в трущобы, и с тех пор я уж не рисковал.

– Стало быть, ты… – начал было Меджа.

– Ну, хватит, – оборвал его Майна.

Меджа засмеялся, по тут же понял, что его другу сейчас не до смеха. Майна был явно не в духе. Это случалось с ним редко, но если случалось, то он старался не вспоминать трущобную жизнь в городе. В такие минуты он сидел молча, уставившись невидящими глазами в одну точку, а иногда прятался где-нибудь в кустах и тихо плакал там, перебирая в памяти картины детства, предаваясь мечтам. Потом мрачное настроение проходило, он вытирал слезы, напускал на себя беззаботный вид и бодрый, веселый возвращался к реальной жизни. Никто бы и не подумал, что всего несколько минут назад он был совсем не таким.

Меджа, подбрасывая время от времени в огонь ветки, украдкой поглядывал на товарища.

– Извини, Майна, – сказал он, хотя и понимал, что извиняться ему, в сущности, не за что. Просто хотелось вывести Майну из меланхолии. Ему нравилось, когда его друг улыбается и отпускает шуточки по адресу хозяина, Боя и ненавистного приказчика.

Но Майна молчал, вперив взгляд в степу и крепко сжав зубы. Глаза его казались холодными, неживыми.

Было слышно, как снаружи моросит дождь и жалобно трещат ночные насекомые. Холодный ветер, проникавший в хижину сквозь щели в двери, колебал огонек коптилки.

– Ты на меня сердишься? – спросил Меджа, зная ответ наперед.

– Нет.

– В чем же дело?

Майна вздохнул.

– Так, мысли всякие. Питаемся объедками, спим в мусорных баках, скитаемся по трущобам, как будто у нас нет своего дома. И всем на нас наплевать. – Майна сделал паузу и перевел взгляд на товарища. – Помнишь, что я сказал, когда впервые встретил тебя на задворках – голодного, но еще прилично одетого? Помнишь, Меджа?

– Насчет того, что нигде нет работы?

– Нет. Я объяснял тогда, почему не хочу возвращаться дамой.

– А, помню. Потому что ты не земляной червь?

– Да, именно. – Майна снова уставился в темную стену хижины. – Только причина была другая. Я скрыл от тебя правду. Правда же заключается в том, что мне некуда возвращаться. У отца всего два акра земли. Негде было даже небольшую хижину поставить. Так что жилье он купил в деревне, а земля вся пошла под пашню. Дома у меня остались трое братьев и две сестры. Земли для такого семейства мало.

Майна вздохнул. Меджа смотрел на него и скреб пальцем шершавый подбородок, заросший черной щетиной.

– Посылая меня учиться, родители надеялись, что когда-нибудь я устроюсь на службу и заживу самостоятельно, – продолжал Майна. – Отец не делал из этого никакой тайны. Он сам это сказал, Меджа. Не шутя сказал. Свою долю отцовского состояния я потратил на образование. Это он мне тоже сказал. Понимаешь теперь, почему я не могу вернуться в деревню? Это было бы нечестно с моей стороны, потому что мои братья и сестры не учились. Но ведь я учился усердно, я рассказывал тебе, каким зубрилой был в школе. Да и не по своей вине не могу устроиться.

Меджа кивнул и промычал что-то невнятное. У него пересохло во рту. Слушая Майну, он мысленно сопоставлял его печальную историю со своей собственной.

– Так что, Меджа, дело тут совсем не в том, что я боюсь работы. Родные и сами не хотят моего возвращения, хотя, наверно, мне в этом бы не признались. Мой приезд ухудшил бы их положение. Я навещу их только в том случае, если устроюсь на службу. Куплю отцу одеяло, матери пальто и поеду – пусть знают, что я еще жив. Хочешь – верь, хочешь – нет, а сейчас, пока я без работы, для них я все равно что умер. Зачем я им нужен, если ничем не могу помочь? Да и отец так считает. Может, ты думаешь, он жестокий? Нет, если бы ты только знал, в каких условиях они там живут! Отец рассуждает правильно. Если мне когда-нибудь доведется побывать дома, я так и скажу ему.

Меджа подложил в огонь несколько веток; они оказались сырыми, и повалил густой дым. У него заслезились глаза.

– Может, скоро побываешь, – сказал он.

Манна пристально посмотрел на него и качнул головой.

– Нет. Ты меня не понял.

– Понял, – возразил Меджа. – Тебе деньги нужны. Не бойся, на дорогу мы соберем как-нибудь. Я отдам тебе свою получку за этот месяц.

– Нет, Меджа. Спасибо тебе за предложение, но это мне ни к чему. Если я скажу родителям, что устроился на работу, то они подумают, что я утаиваю от них деньги. Не поверят они, что мне здесь недоплачивают. Они рассчитывают получать от меня переводы ежемесячно. Им деньги нужны, а не мои объяснения. Их ни в чем не убедишь.

Меджа пожал плечами. Майна вздохнул.

– Может, ты возьмешь мою получку? – предложил Майна. – Может, тебе самому хочется съездить и…

– Нет, спасибо, – отказался Меджа. – Я ведь тоже не могу туда ехать, только по другой причине. Родители обрадуются мне независимо от того, есть у меня деньги или нет, устроился я на службу или пет. Но я чувствую себя должником перед ними и поэтому не могу явиться к ним ни с чем. Боюсь, что на это мне не хватит смелости.

– Значит, так никогда и не поедешь?

– Не знаю, Майна. Правда, не знаю. Хотелось бы поехать, но… Может, когда-нибудь и соберусь.

– А пока?

– А пока буду здесь. Пусть думают, что я умер.

– Это самое лучшее. Значит, будем вдвоем.

Дождь на улице пошел сильнее, заглушая шум ночных насекомых и грызунов. Жалобно лаяли хозяйские собаки. Майна прислушался и улыбнулся.

– Знаешь, что это за сучка тявкает так надсадно?.

– Да, знаю, – с улыбкой ответил Меджа.

– Которая это?

– Та, что на приказчика похожа.

– Неверно.

– Ну та, что на Боя.

– Тоже неверно.

– А, плевать. Все они одинаковы. Собака есть собака.

– Вот и ошибаешься, – ухмыльнулся Майна. – Ни одна из них на собаку не похожа. Ты как-нибудь присмотрись к ним повнимательнее. Сучка, похожая на Боя, не имеет зубов. Та, что похожа на приказчика, имеет тридцать два зуба и у нее постоянно течет из носа. И днем и ночью. Эта собака не может улавливать запахи. Да и все другие органы чувств у нее бездействуют. Не удивительно, что муку нам никогда не отмеривают равными долями.

Сев на своего любимого конька, Майна начал сыпать остротами и небылицами. У каждого животного на ферме оказался свой двойник в образе человека. Есть свинья, похожая на хозяина; корова, похожая на их школьную учительницу с непомерно большой грудью; старый мул, напоминающий сборщика утиля: один гремит своими костями, а другой – железками, которые таскает на горбу в мешке. Нашелся даже кролик, который храпит и кашляет, как Меджа. Хотя Майна никогда этого кролика и в глаза не видел, он убежден, что тот внешностью своей похож на Меджу. Ведь для того, чтобы издавать одинаковые звуки, надо иметь одинаковые рты. Было якобы несколько случаев, когда Майна будил Меджу среди ночи, чтобы послушать такой же храп, доносившийся, точно эхо, из далекого леса.

– Да перестань ты болтать, – не вытерпел наконец Меджа. – Слышал я уже эти байки. Еще вчера вечером.

Майна взглянул на друга с притворным удивлением.

– Разве? Что же тебе еще рассказать?

– Ничего не надо рассказывать. Налей мне молока.

– Какое там молоко! На этой ферме нет ни капли настоящего молока. Одна лишь забеленная водица.

– Ну, налей хотя бы забеленной водицы.

– Зачем? Ты лучше на ручей сходи. Там, по крайней мере, вода чистая.

Меджа махнул рукой, поднялся на ноги, налил себе в кружку снятого молока и сел у очага. Тем временем Майна рассказал несколько сальных анекдотов, которых наслушался в деревне. Меджа эти анекдоты знал почти наизусть. Голова у него в эту минуту была занята цветами, за которыми он ухаживал. Дождем их теперь хорошо промочит.

– Пошли спать, – предложил Майна, утомленный своей болтовней.

Он встал, собрал с пола грязную посуду и небрежно перекидал на полку. Потом потянулся, зевнул и направился к выходу. В хижину проник холодный ветер. Огонек коптилки затрепетал и погас. Меджу окутало облако дыма от очага, и он закашлялся.

– Закрой дверь-то! – крикнул он.

– Вот помочусь и закрою, – со смехом сказал Майна.

Стоя в дверях, он чувствовал, как на ноги ему падают капли дождя. Он направил струю теплой мочи в ночной мрак, но встречный ветер гнал ее обратно. Меджа тем временем ворчал, задыхаясь от дыма.

Майна сделал шаг назад, закрыл дверь и запер ее на ржавый железный засов, прикрепленный с помощью двух согнутых гвоздей. Потом подпер дверь деревянным ящиком, повернулся лицом к Медже и молодцевато козырнул.

– Так что дверь закрыта, заперта на засов и приперта ящиком, – доложил он. – Можно ложиться?

– Хоть ложись, хоть убирайся к черту – мне все равно, – добродушно проворчал Меджа. – Только холода не напускай.

Он подул на угли, и огонь разгорелся. Зажег лампу-коптилку. Но фитилек был сух и горел слабо – в банке кончалось масло.

– Прожорливый черт – этот светильник, – сказал он. – Завтра вечером надо опять подоить трактор.

– Очень уж бдительный там сторож, – пожаловался Майна. – Не нравится он мне. Прошлый раз чуть было меня не поймал. Только я потянул из бака горючее, а он включил фонарик и направил в мою сторону. Я с испуга полный рот дизельного масла хватил. Ну, думаю, влип! К счастью, он не заметил меня и ушел. Боюсь, что скоро нам придется обходиться без света.

– А уборочные комбайны? – спросил Меджа. – По-моему, по ночам они остаются без присмотра.

– Гениальная мысль! Как же это я сразу не подумал.

Они расправили на тюфяках свои тряпки и легли, накрывшись одеялами. В тот же миг погас сам собою и фитилек коптилки.

– Черт возьми! Ты только взгляни на этих тварей. – Меджа лежал на спине, лицом к закопченным стропилам.

– Божьи творения? Звезды небесные? – спросил Майна.

– Какие еще небесные? Земные.

Теперь их увидел и Майна. От света очага их глазки сверкали, точно звезды. Глаз было много – они образовали круг по той линии, где стены соединялись с крышей. Темно-серые зверьки не двигались. Они наблюдали.

– Убирайтесь, чертовы ублюдки! – крикнул Майна.

Ни одна пара светящихся точек даже не моргнула.

– Кажется, они не понимают, – сказал Меджа. – Попробуй говорить на их языке. Расскажи им что-нибудь интересное, что они хотели бы услышать. Скажи им, что ты не вымыл посуду. Я уверен, они обрадуются. – Он громко рассмеялся.

Майна осторожно потянулся рукой к потухшей лампе.

– Я знаю, чем их пронять, – сказал он. – Ну-ка, сволочи, посмотрим, как вам это понравится!

Он только еще замахивался жестяной банкой, а глазки уже исчезли. С крыши посыпалась сажа. Меджа закашлялся и стал на колени, отплевываясь и протирая глаза. Банка, падая, угодила ему в спину. Меджа охнул и, схватив банку, бросил ее в хохочущего Майну. Тот увернулся, и банка попала в полку с посудой. Раздался грохот. Майна, укрывшись с головой одеялом, смеялся.

– Слышал, как пищал их вожак? – спросил он.

Меджа не отвечал. Он все еще протирал глаза.

Майна высунул из-под одеяла голову и осмотрелся вокруг. Угли в очаге потускнели, в комнате стало почти совсем темно. На стропилах снова засветились глазки, и в тот же миг пушистые зверьки всей своей массой ринулись в атаку.

– Берегись! – крикнул Майна, первым обнаружив опасность. – Крысиная рать пошла на штурм!

Он снова нырнул под одеяло и подоткнул его под себя. Меджа сделал то же самое. Теперь хижина, лишенная света, оказалась во власти жирных крыс. Сначала они штурмовали полку, где среди немытых тарелок и кастрюль одиноко лежала банка из-под коптилки. Вылизав посуду, начали рыскать по всей хижине, пожирая на пути все съедобное. Потом стали искать подступ к скрытым под одеялами мозолистым ногам парней.

Меджа энергично заворочался, желая отпугнуть их, но это привело лишь к тому, что из-под него выбился край одеяла. Один из зверьков проник через прореху внутрь. Началась возня. Меджа вскочил на ноги и стряхнул крысу на пол.

– Нет, так больше нельзя, – с отчаянием сказал он. – Эти чудовища сожрут нас во сне.

Меджа огляделся вокруг и осторожно опустился на свое тряпье. Затем укрылся одеялом, укрепил «оборонительные позиции» и, сдерживая дыхание, приготовился к отражению штурма. Крысы не заставили себя ждать и атаковали. Но к Медже они пробраться уже не могли, а лишь бегали по полу, гремели на полке посудой и лазали по камням очага. Майна притворно храпел.

Внезапно они услышали слабый, но настойчивый стук в дверь. Шел еще сильный дождь, и человеку, стоявшему за дверью, явно не терпелось войти. Парии прислушались к знакомому гнусавому голосу.

– Это Бой, – сказал Меджа. – Иди открывай своему кухонному начальству.

– Министр голода и денежных штрафов собственной персоной, – сказал Майна, не высовывая носа из-под одеяла. – Это ты, Старая жаба?

– Да, я, – сказал Бой.

Майну душил смех, тело его извивалось и вздрагивало. О пушистых зверьках он уже забыл. Меджа тоже засмеялся.

– Пускай крысы выстроят почетный караул, – сказал Меджа. – Добро пожаловать, ваше величество Старая жаба.

Парни дружно захохотали.

Бой стоял наполовину под дождем, наполовину под выступом крыши и ждал, когда его впустят. Стараясь не промокнуть, он прижался к двери, но гвозди, державшие засов, не выдержали тяжести его тела. Они жалобно скрипнули, засов упал, и дверь распахнулась. Крысы повскакали на стропила. Издав испуганный крик, Бой влетел в хижину, споткнулся о деревянный ящик и покатился по полу к самому очагу. Это произошло так неожиданно, что несколько мгновений он сидел, не чувствуя под собой раскаленной золы.

По хижине гулял холодный ветер. Парни высунулись из-под своих пыльных одеял и с любопытством огляделись в темноте. При слабом ночном свете, проникавшем через раскрытую дверь, они различили фигуру старика. Тот сидел на том месте, где полагалось быть очагу, и жалобно охал. Меджа и Майна молча за ним наблюдали. Казалось, даже ночь на какое-то мгновение затаила дыхание.

Неожиданно старик вскочил на ноги, точно раненый зверь, потрогал руками обожженный зад, дико закричал и кинулся к выходу. Но тут он снова споткнулся о тот же ящик и растянулся на мокрой земле под дождем. Потом, вскрикнув еще раз, пустился бежать к своей хижине. Вопль его мгновенно потонул в шуме дождя.

Меджа вздохнул.

– Весь почетный караул насмерть перепугал, – сказал он, вглядываясь в темный дверной проем. – Теперь уж эти волосатые твари ни за какие коврижки сюда не придут.

Майна засмеялся.

– Как ты думаешь, здорово он обжегся? – спросил Меджа.

– Едва ли. Ты же видел, как резво он помчался домой. Ну, а если и обжегся, кто в этом виноват? Никто его сюда не звал. Или, может, ты звал?

Меджа не ответил.

– Ну, тогда спи. И нечего его жалеть.

В хижину снова рванулся влажный ветер.

– Закрой дверь, – сказал Меджа.

Майна сбросил с себя одеяло и посмотрел на раскрытую дверь.

– Ты думаешь, он не вернется?

– Закрой дверь, – нетерпеливо повторил Меджа.

Майна встал и подошел к двери. Выглянул на улицу, хихикнул, захлопнул дверь и стал шарить рукой в том месте, где должен был лежать засов. Но засова не было.

– Куда этот старик засов подевал? – Пошарив еще немного, он нащупал ящик и припер им дверь. Затем ощупью добрался до своей постели.

– По-моему, ты запирал ее на засов, – сказал Меджа.

– Точно. Ай да Бой. Силища какая. – Майна повернулся на бок. – Слушай, Меджа. Ты когда-нибудь задумывался над тем, кому идет половина наших пайков? Я уверен, что белому хозяину она ни к чему.

– На этот вопрос тебе должен ответить сам министр недопланирования и недоразвития экономики, – сказал Меджа.

– Может, он приходил прочесть нам лекцию на эту тему, – предположил Майна. – Надо объяснить ему, что мы устали слушать его дурацкие советы.

– Одиноко ему, наверно, – сказал Меджа. – Хочется поболтать с кем-нибудь. Что делать, если, кроме нас, не нашлось у него собеседников.

– В другой раз пусть платит мне, если хочет, чтоб я его слушал. Уж больно умен. Сам-то дерет с нас деньги за каждый пустяк.

– Как ты думаешь, есть у него семья, дети? – спросил Меджа.

– Вряд ли. Он, наверное, всю жизнь был занят стряпней для чьей-нибудь супруги, а о том, чтобы обзавестись собственной женой, некогда было подумать. Странный человек – даже детей не любит. Это ведь он прогнал малышей, которые каждый вечер после ужина вертелись около кухни.

– Разве?

– Да. Когда-нибудь я еще поинтересуюсь, почему он это сделал.

Наступило долгое молчание. Меджа начал размеренно сопеть.

– Меджа! – позвал Майна.

– Да?

– Ты думаешь, мы со временем станем взрослыми и у пас будут жены и дети?

– Не знаю.

– И я не знаю.

Снова долгая пауза.

– Меджа!

– Ну, что еще?

– У тебя была когда-нибудь девушка?

– У меня три сестры.

– Я не об этом. Девушка. Ну, подружка.

– А что? – Меджа уже не дремал.

– Ничего. Была?

– Нет, – солгал Меджа. – А у тебя?

Майна ответил не сразу.

– Была. – Он вздохнул. – Знал я одну девушку. Толстушка такая. Мы гуляли. С ней мне было хорошо. В школе я писал ей записки, потом стали прогуливаться вместе. Веселое было время. Мы очень дружили, Меджа. А сейчас она, наверно, на меня даже и не взглянула бы. Да и я не стал бы с нею встречаться. – Майна снова вздохнул. – Ты меня слушаешь, Меджа?

– Да, – ответил Меджа, вспоминая собственные детские увлечения.

– Мы много мечтали вместе. Я обещал написать ей, как только устроюсь на службу. И тогда сбудутся ее мечты. Но сейчас об этом нечего и думать. Никогда наши мечты не сбудутся. Мы…

– Ладно, спи, – сказал Меджа.

– Тебе не интересно?

– Нет.

– В общем, ты прав, Меджа. Нет смысла вспоминать. Одно лишь расстройство.

Майна умолк, прислушиваясь к шумам ночи и к шелесту дождя, мерно бившего в соломенную кровлю. Все это навевало сентиментальное настроение.

Вдруг Майна негромко вскрикнул и, нащупав клопа, раздавил его. Потом поднес руку к носу и поморщился.

– Видел, как Бой кубарем влетел в хижину и угодил прямо на горячую золу? – со смехом спросил он.

Меджа пробормотал что-то в ответ и захрапел. Сначала тихо, потом все громче и громче.

– Перестань храпеть!

Храп продолжался.

Майна пошарил рукой возле постели, чтобы бросить чем-нибудь в приятеля, и, ничего не найдя, повернулся на бок. Пора спать. На полке опять звякнула посуда.

– Так, видно, от вас и не избавишься, проклятое племя, – проворчал он. – А я-то думал, министр нагнал на вас страху.

Крыса не удостоила его вниманием. Дождь полил сильнее, завыл ветер. Сильно застучала и наполовину раскрылась дверь. Залаяли хозяйские псы.

Еще месяц спустя Бой двигался как-то скованно. Никто не видел его сидящим. На кухне он целые дни проводил на ногах. Даже обедал стоя. И только вечером, придя домой, вконец измученный, валился ничком на постель и засыпал. Он никому но решался рассказать о том, что произошло. Да и как расскажешь, – ведь хозяин на смех поднимет. Каждый вечер он лежал в изнеможении на своей постели и раздумывал о том, как отомстить обидчикам. Конечно, он мог бы просто посоветовать хозяину уволить парней. Но Бой боялся, как бы тот не заподозрил, что это – из чувства мести.