Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Меджа Мванги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

В тот вечер он чувствовал себя настолько подавленным, что готов был хоть в петлю лезть, лишь бы положить конец страданиям. Ему было противно возвращаться на ту улочку, где его ждал Майна, однако, послонявшись без цели по городу, он понял, что больше ему идти некуда. Так и вернулся к товарищу, злой на всех, в том числе на Майну. Но постылей всего был ему жестокий мир, в котором не нашлось места для таких, как он, несмотря на его знание математики, физики и химии.

Меджа не притронулся к пирогу, предложенному Майной, хотя и нехорошо было пренебрегать вниманием товарища.

– Это у тебя пройдет, – сочувственно сказал Майна. – Забудь-ка ты о своих школьных успехах и поучись жить на свете. На себя надо надеяться, а не на аттестат зрелости, черт бы его побрал. Знаешь, Меджа? Теперь я не пошел бы в школу, даже если бы мне за это платили. Почему? Я прожил здесь год и понял: проку от учения – никакого. Мне, по крайней мере, оно ничего не дало.

Меджа сердито взглянул на него.

– Не кипятись, Меджа. Это не поможет. Посмотри лучше, во что превратились твои ботинки. И костюм. С тобой теперь никто разговаривать не будет. А на центральные улицы и соваться нечего. Оглянуться не успеешь, как тебя оттуда попрут.

Слушая Майну, Меджа начал прозревать. Верно, не для них эти красивые улицы с шикарными магазинами, с неоновыми рекламами. В большом городе их грамота годится разве только для того, чтоб написать свое имя. Выбора нет: если не хочешь угодить в тюрьму, влачи на задворках нищенское существование, которое Майна называет «процветанием».

Медленно тянулся вечер. Меджа сидел и обдумывал то, что сказал ему Майна. Да, такова жизнь, и никуда от нее не уйдешь. Мысль эта начинала его успокаивать. Уж Майна-то знает, что значит жизнь в большом городе, каковы тут законы и порядки, знает об извращенных нравах и о том хорошем, с чем ему иногда приходилось здесь сталкиваться. В большом городе, сказал Майна, каждый думает только о себе, на других ему наплевать – пусть заботятся о себе сами. Жизнь – это игра, в которой каждому отведена своя роль, и только эту роль он обязан играть.

Они сидели у канавы за супермаркетом и ждали, когда опять подъедет машина для сбора мусора. До этого устраиваться на ночлег нельзя, иначе рискуешь попасть вместе с мусором на свалку в пяти милях от города. Поэтому всякий раз, как только они замечали приближающегося сторожа или полицейского, им приходилось прятаться в широкой канаве. Если бы они этого не делали, то должны были бы объяснять, почему болтаются здесь, а не сидят у себя дома. Не скажешь же им, что твой дом – это мусорный бак.

Быстро сгустились сумерки, зажглись тусклые уличные фонари. В ночном воздухе повеяло холодом, и разговаривать стало трудно – стучали зубы.

Около десяти часов вечера приехали уборщики и очистили их «дом» от мусора. Меджа и Майна вылезли из своего убежища и смотрели, как огромная машина поглощает содержимое соседних баков. Вот она наконец уехала. Убедившись в том, что поблизости нет ни одного полицейского, они перебежали дорогу и залезли в самый большой из стоявших возле супермаркета баков. Там они прижались друг к другу, стараясь согреться, и тотчас заснули, опьяненные резким запахом гнилых овощей.

С тех пор Меджа уже не искал работы в конторах. По примеру Майны он постарался забыть, что когда-то учился, а потом мечтал устроиться на работу. Правда, первые несколько недель его беспокоила мысль о родных, оставшихся в деревне, – ведь родители ждали от него доброй вести. Они не знали, что именно этой доброй вести никогда от него не дождутся; дурная же весть только огорчила бы их. Конечно, лучше было бы съездить к ним и рассказать всю правду, но где взять денег на автобус? Так что загнал он мысли о родных в самый темный уголок своей памяти, смирился со своим положением и покорно делал все то, что делал его товарищ.

Майна научил его многому: как уберегаться от опасности, как не ввязываться в чужие дела, а главное – не попадаться на глаза полиции. Полицейский, делая обход, не любит, чтобы у него путались под ногами, и тут уж не жалуйся, если он нарушил твой покой и выгнал из бака. Этот бак надо ценить, он служит и источником пропитания, и местом отдыха.

Наступил жаркий сезон с его неизбежными спутниками – тучами мух и пыльным ветром, гулявшим по маленьким улочкам и переулкам. И люди и животные задыхались. От сухости кожа у Майны и Меджи начала шелушиться. Съедобных продуктов в баках стало меньше, приходилось чуть ли не вырывать их у бродячих собак. Вонь разлагающихся отбросов сделалась невыносимой, и конторские курьеры с их нескончаемой почтой, прежде пользовавшиеся в целях экономии времени переулками, теперь старались ходить только по главным улицам. Улочки и переулки были предоставлены бродягам и нищим. Как ни странно, имеете с увеличением количества пыли и мух возросло людское население этих улочек: среди пришельцев Майна встретил и некоторых своих старых дружков, только что выпущенных из тюрьмы и намеревавшихся начать в трущобах новую жизнь. Майна советовал Медже держаться от этих людей подальше. Он считал, что тот, кто однажды попробовал тюремной жизни, рано или поздно снова попадет за решетку.

Майна стал искать выход из создавшегося положения: конкуренция усиливалась – медлить было нельзя. Он посоветовался с Меджей, и они решили поискать заработка в предместьях города. Обычно это была случайная работа, которую они выполняли под бдительным оком толстых хозяек: рубили дрова на зиму, поливали огород или клумбу. Заработав таким способом немного мелочи, они позволяли себе роскошь выпить в каком-нибудь киоске по чашке чая. Иногда Майне удавалось раздобыть целую сигарету, которую он растягивал на два дня.

Но вот жаркий сезон кончился, начались дожди. Равнодушное небо изливало на дороги свою долю несчастий. Канавы наполнились дождевой водой, перемешанной с мочой, жить в сточных трубах стало небезопасно. На улицах стояли лужи и дул холодный ветер, заставлявший парней искать укрытия в углах и тупичках. Пищевые продукты, выбрасываемые из супермаркета, размокали и становились несъедобными задолго до того, как попадали в руки парней.

Теперь, когда наступили холода и приспело время колоть дрова, все, у кого было две руки и кто хоть немного владел топором, ринулись в зажиточные пригороды. Конкурировать с этими ордами Майне и Медже было не по силам, поэтому они нашли другой источник заработка. Старая помятая алюминиевая посуда, медная проволока, фляги, консервные банки и прочий металлический лом в больших количествах можно было обнаружить в мусорных баках. Майна и Меджа собирали все это и продавали человеку, который был связан с главным скупщиком. Все, что имело хоть какую-нибудь ценность, попадало через посредника на огромные склады, расположенные на окраине города. Но никто не знал, куда отправлялось это «добро» дальше.

В этот сезон «большого бизнеса» парии поняли одно: что бы ты ни делал, как бы добросовестно ни трудился, достойного вознаграждения не получишь. Все норовят тебя обмануть – от оборванца – скупщика металлолома до толстухи хозяйки, для которой колешь дрова. «Ну хватит», – скажет она и исчезнет в глубине дома, куда ты не смеешь войти, чтобы потребовать плату. А в это время к дому подъезжает возвратившийся со службы ее муж, и ты вынужден убираться восвояси, пока он тебя не увидел.

А скупщик утиля – и того хуже. Он не торгуется, он диктует:

– Двадцать центов.

– Двадцать центов? – не верит Майна. – Да одна вот эта фляга потянет на шестьдесят. Здесь, по крайней мере, два фунта металла. Двадцать центов!

«Король» металлолома измеряет парней презрительным взглядом.

– Я-то хорошо знаю цены. Таких фляг сейчас на складе полно. Затоварились, понятно?

Майна с сомнением качает головой. За две недели труда они с Меджей всего-то десяток таких фляг нашли, а скупщик говорит «затоварились».

– Если таких фляг, как ты говоришь, полно, тогда взял бы да и собирал их сам. Зачем к нам-то за ними ходишь?

– Ну, мне некогда с вами болтать, – отмахивается скупщик. – Продаете или нет? У меня и без вас дел много. – Сказав ото, он берется за свой мешок, делая вид, что хочет уйти.

Меджа прикидывает: десять фляг по двадцать центов за штуку – итого два шиллинга. Да металлолома на шиллинг. Все же три шиллинга лучше, чем старые фляги. Есть-то их не будешь. Майна же готов растоптать все эти фляги и послать скупщика к чертям.

– Погоди, – останавливает Меджа скупщика. – Двадцать пять центов за штуку, идет?

– Двадцать.

– Мошенник, – ругается Майна.

В конце концов вышло так, как хотел старик. Довольный покупкой, он зашагал, прихрамывая, прочь, а парни, укрывшись от моросящего дождя, смотрели ему вслед и думали о том, как будут жить дальше. Меджа взглянул на деньги, лежавшие у него на ладони. Все монеты старые, расплющенные; посередине каждого десятицентовика зияет дырка – вещественное доказательство того, что деньгам – грош цепа. Одни железки отдал, другие взял. Ну и сделка! Меджа покачал головой. Вот бы получить доступ к главному скупщику – тому, что с капиталом! Но главный скупщик стоял где-то на верху лестницы, они же с Майной – на самой низкой ее ступеньке. Подниматься по этой лестнице умеет только бессовестный оборванец-посредник.

– Если бы я мог связаться с главными скупщиками впрямую, – проговорил Меджа вслух. – Если бы я мог, то собрал бы на улице все баки и обменял бы их на настоящие деньги.

Майна вяло улыбнулся.

– А где бы мы тогда спали?

Меджа в раздумье почесал затылок.

– Для сна один бак сохранили бы.

– В нем не было бы нужды. – Майна похлопал друга по спине. – Сидели бы за решеткой, и деньги у нас давно отобрали бы.

Они принужденно засмеялись.

Дождь перешел в ливень. Теперь все канавы и баки зальет водой, и придется искать другие места для ночлега.

2

Старик ковылял по улице, озираясь выпученными близорукими глазами по сторонам. Время от времени он останавливался, с трудом оборачивался назад или заглядывал в мусорные баки, стоявшие тут и там на тротуаре. От одуряющей вони его большой широкий нос морщился. Послеполуденное солнце палило нещадно, и старик чувствовал себя в крахмальном белом костюме очень стесненно. Его сандалии, надетые на босые ноги, внутри сделались скользкими от пота. Из промежутков между ремешками робко выглядывали грубые, в мозолях пальцы.

Дойдя до конца улицы, старик остановился и, достав из кармана пиджака заскорузлый платок, вытер им лицо и шею, потом заросшую редкими волосами голову. Тем временем его глаза с красными прожилками непрестанно шарили по обеим сторонам дороги. Пешеходы, спешившие поскорее выбраться из этого вонючего квартала, проходили мимо, не замечая его. Но и старик не обращал на пешеходов никакого внимания. Он лишь вглядывался в затененные закоулки и что-то бормотал про себя. Потом свернул налево и поплелся по узенькой улочке за супермаркетом. Справа от него находилась площадка для стоянки автомашин, а слева тянулись высокие, неприступные задние стены магазинов. «Они должны быть где-то в этом районе, – думал он. – Помню, я их тут видел». Он вынул из кармана старые часы: время позднее, надо поскорее найти этих парней да возвращаться, а то ужин не успеешь приготовить. Хозяин не желает слушать никаких объяснений, если еда запаздывает. Старик ускорил шаги.

Нашел он парней напротив супермаркета. Одежда на обоих висела лохмотьями, сквозь дыры в ней чернело грязное голое тело. Перед ними грудой лежали на старой развернутой газете порченые фрукты. Юноши ели, о чем-то разговаривая вполголоса, и не заметили подошедшего. Старик нерешительно кашлянул; парни вскочили, как но команде, и уставились на него в напряженном ожидании. Они были похожи в эту минуту на диких кошек, готовых к прыжку.

Стариком овладели любопытство и испуг одновременно.

– Не бойтесь, – робко пробормотал он. – Я не обижу вас.

Парни переглянулись.

– А мы не боимся, – сказал один из них. – Ты не можешь нас обидеть.

Старик беспокойно переступил с ноги на ногу. Чувство страха подсказывало ему, что надо убираться отсюда, подальше от этих дерзких парней, но что делать, если хозяину понадобились две пары молодых и дешевых рабочих рук? И где их искать, эти рабочие руки, если не здесь?

– Я хочу помочь вам, – сказал он.

Майна и Меджа снова переглянулись.

– Слыхал, Меджа? – со смехом спросил Майна. – Эта старая ворона хочет нам помочь.

Меджа тоже засмеялся, но более сдержанно. Он осмотрел старика с головы до ног – от красной фески до изношенных сандалий. Худой, потный, дрожащий, с длинными отвислыми усами, он был похож на одну из тех мокрых голодных крыс, что обитают в канавах.

– Мы не просили у тебя никакой помощи, – сказал Майна. – Позаботимся о себе сами.

Старик опасливо посмотрел по сторонам и подошел ближе. Парни немного отступили и тоже огляделись вокруг, думая, что тот, возможно, увидел полицейского.

– Слушайте, ребята, – взволнованно заговорил старик. – Вы мне понравились, вот я и…

– Зато ты нам совсем не понравился, – прервал его Майна.

– Погоди, Майна, – сказал Меджа. – Давай выслушаем его. Пусть скажет, кто он такой и чего от нас хочет.

Старик облизал губы и улыбнулся, обнажив беззубые десны. С уголков его рта стекала тягучая коричневая от табачной жвачки слюна. Майна смотрел на него с отвращением.

– Меня зовут Бой, – сказал старик. – Мой…

– Бой? – переспросил Майна. – Ты что, старик, потерял дорогу в богадельню? Так ты не здесь ее ищешь. Хотя мы и сами не знаем, где она. Мы еще там не были.

Старик не мог сдержать дрожи в теле. Он снова достал из кармана платок и вытер лицо и шею.

– Так что же тебе надо, Бой? – спросил Меджа, делая Майне знак молчать. – Ну? – Он чувствовал, что у старика важное дело, иначе он не рискнул бы появиться в этом районе, о котором ходит дурная слава.

– Мой хозяин… Мой хозяин хочет двух мальчиков…

– Ах ты, собака! – крикнул Майна и угрожающе двинулся на старика. Он слышал, что некоторые хозяева посылают слуг в бедные кварталы за мальчиками для своих утех. Тогда это казалось ему выдумкой, но вот сейчас…

Меджа в недоумении смотрел то на старика, то на Майну.

– Что ты сказал? – спросил он, становясь между ними. – Чего хочет твой хозяин?

– Мальчиков. Работать у него в огороде. Он хорошо платит. Он – белый. Неплохой человек.

– Пусть идет к… – начал было Майна.

– Сколько платить будет? – спросил Меджа.

Бой смущенно откашлялся.

– Сколько не знаю, но он не обидит. Кормежку получите, жилье и…

– «Жилье», – передразнил Майна. – Скажи ему, пусть он живет со своей бабушкой.

– А где твой хозяин? – спросил Меджа, не обращая внимания на слова товарища.

Бой взглянул на Майну, стоявшего в угрожающей позе, потом снова на Меджу.

– На ферме, в двадцати милях от города. А сегодня сюда приехал, за покупками. Если вы согласны у него работать, то с ним и поедете на ферму.

Меджа обернулся к Майне.

– Как ты считаешь?

Майна сделал брезгливую гримасу и, подняв с земли апельсин, протянул Медже.

– На, отдай ему. Пускай отнесет своему гнилому хозяину.

Лицо Меджи напряглось от волнения. Он недоуменно смотрел то на протянутую руку с апельсином, то на товарища. Какая муха его укусила?

– Ты что, не хочешь работать?

– Хочу, да не там. – Майна покачал головой. – Пусть кто другой едет, а меня избавь.

– Несколько месяцев назад ты говорил, что готов на любую работу, – удивился Меджа. – Так же, как и я. Ну что ж, не хочешь, не надо. А мне так хоть бы и на огороде. Лишь бы платили. Оставайся один в этой вонючей дыре, если правится.

– Ты не понимаешь, что говоришь, – сказал Майна. Рука его все еще сжимала апельсин. – Его хозяину баба нужна, а не работник.

Меджа в замешательстве посмотрел на Боя. Наконец тот начал понимать, на что намекает Майна. Догадка эта и у него вызвала отвращение.

– О чем это он? – с беспокойством спросил Бой.

– У твоего хозяина… есть жена? – спросил, в свою очередь, Меджа.

– Жена и четверо детей, – ответил старик. – Так что не беспокойтесь. Ему работники для огорода нужны. Будете работать самостоятельно. А за платой он не постоит.

Майна смущенно молчал, избегая смотреть Медже в лицо.

– Вот видишь, – со смехом сказал Меджа. – Твое больное воображение всегда рисует тебе какие-нибудь пакости.

Майна бросил апельсин на землю.

– Пускай твой хозяин убирается к…

– Значит, не желаешь? – опять спросил Медяка.

– Я не червяк, чтобы копаться в земле.

Меджа отвел глаза от товарища и огляделся вокруг. Грязная улица, вонючие мусорные баки. Совсем было привыкнув не замечать окружающих запахов, он вдруг с новой силой ощутил, как трудно дышать этим воздухом. Ему казалось невероятным, что кто-то может отвергнуть работу, где бесплатно кормят и обеспечивают жильем. Он посмотрел на опрятный костюм старика.

– Ну, а я поеду. Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь. Пошли, Бой.

Если Майна не хотел копаться в огороде, то Меджа готов был на все, лишь бы платили. Но более всего он мечтал выбраться из городских трущоб, питаться по-человечески и иметь убежище, где можно поспать и укрыться от дождя, ветра и холода. Если бы хозяин Боя обещал только питание и жилье, он все равно бы согласился.

По Майна не пожелал оставаться один в городе. Слишком долго они прожили вместе, чтобы вот так взять и расстаться. Уж коли дождь, ветры и скупщики утиля их не разлучили, то какой-то там выживший из ума старикашка тем более не разлучит.

Бой был доволен. Более выгодной сделки не придумаешь. Хозяин хотел дешевых рабочих рук, а не профессионального садовника, вот он и подобрал ему двух молодых ребят. Как раз то, что нужно. А Бой получит хозяйскую благодарность. К сожалению, благодарность – это все, на что он может рассчитывать. О прибавке жалованья нечего и заикаться. Хозяин поднимет такой крик, что не обрадуешься. Бой уже знал все наперед и не роптал. Недаром он сорок лет прослужил в его доме.

Хозяину, дородному мужчине (весил он двести пятьдесят фунтов), было безразлично, кто трудится у него на огороде. Важно лишь, что работали хорошо за самую минимальную плату.

Бой уверял Меджу и Майну, что белый хозяин даст им возможность работать самостоятельно. Но это оказалось враньем. Старик ничего не сказал о приказчике, для которого сколько ни сделаешь – все плохо.

Территория формы оказалась обширнее, чем они предполагали. Плоская, обдуваемая ветрами и почти всегда сухая равнина. Усадьба окружена кедрами, ограждающими ее от ветра. На высоких столбах за домом укреплен примитивный ветряной насос для перекачки воды из ручья в чан.

На почтительном расстоянии от усадьбы и непрестанно поскрипывающего ветряного насоса расположился рабочий поселок. Хижины тесно сгрудились, уступая место посевам пшеницы и кукурузы, которые для хозяина были важнее. Покорные, понурые, как и их обитатели, работающие на полях изо дня в день, без отдыха, за мизерную плату, эти ветхие, покосившиеся строения представляли собой жалкое зрелище. К хижинам лепились, борясь за жизненное пространство, курятники, собачьи конуры и крошечные огороды.

С раннего утра, когда восходит солнце, не предвещая ничего радостного, дети копошились вместе с курами и собаками в пыли и ждали, когда солнце скроется за горизонтом и с далеких полей возвратятся их матери, чтобы приготовить единственную за весь день горячую пищу.

И в этом самом поселке, где маленькие дети и щенки находились, в сущности, на одинаковом положении, Майне и Медже предстояло жить. Каждому из них выделили по отдельной хижине, но они настолько привыкли коротать ночи в мусорных баках вместе, что ни тот, ни другой не пожелал оставаться в одиночестве. Поэтому они договорились занять только одну хижину, а от второй отказаться. Но трудно было решить, в которой из них поселиться. Сначала друзья внимательно осмотрели обе хижины снаружи: стены той и другой покосились, старые, дырявые соломенные кровли кишели мышами. Затем они зашли внутрь. Хижина Меджи представляла собою падежное убежище для блох. Стена, образующая замкнутый круг, была сплошь усеяна клопиными гнездами. Пол – неровный, бугристый, покрытый толстым слоем пыли – наверное, не подметался с сотворения мира. С крыши зловеще свисали, прогибая ее, сгустки сажи, похожие на гигантские сталактиты. Видимо, строивший эту хижину никак не мог решить, какой из двух проемов в стене предназначить для двери, а какой – для окна, потому что окно, расположенное всего на высоте одного фута над землей, было гораздо шире и выше двери.

Хижина Майны выглядела несколько лучше: стена не такая шершавая, пол не бугрист, копоти вроде меньше. К тому же и блох но какой-то таинственной причине совсем незаметно. Мыши и клопы, правда, были, но они, почему-то решил Майна, не такие голодные и, следовательно, должны быть менее кровожадными. Одним словом, друзья сочли домик Майны более пригодным для жилья.

Бой, перед тем как уйти, дал им несколько наставлений. Каждый вечер в шесть часов им будут выдавать (при условии, если приказчик останется доволен их дневной выработкой) по банке маисовой муки и по бутылке снятого молока. В шесть утра все рабочие собираются у продуктовой лавки, где получают задание на день. Туда же ходят вечером за съестными припасами. Хижина Боя находится неподалеку, так что, если что-нибудь понадобится, они могут обращаться к нему. Давая эти наставления, старик ничего не сказал ни о посуде для приготовления пищи, ни о постельных принадлежностях, полагающихся новым рабочим.

Вечером Майна и Меджа отправились за своим пайком. У продуктовой лавки собралось все население поселка. Они стали в длинную очередь, медленно подвигавшуюся к двери лавки, где между мешком с мукой и флягой, наполненной тепловатым, только что сепарированным водянистым молоком, стоял дюжий приказчик. Меджа, подошедший первым, натолкнулся на его испытующий взгляд.

– Новенькие?

– Да.

– Из города?

– Да.

– Где там работали?

Меджа замялся. За него ответил Майна:

– Нигде.

Приказчик с неприязнью посмотрел сначала на одного, потом на другого, показывая, что городские шалопаи ему не по нутру.

– А отец твой чем занимался? Он должен был в школу тебя послать. Или он посылал, а ты сбежал? Так?

Меджа смущенно переступил с ноги на ногу и взглянул на огромную фигуру приказчика. Весь вид этого человека – большой живот, массивные руки, толстые круглые щеки, заплывшие жиром злые глазки – как бы подчеркивал его превосходство над другими.

– Наши отцы живут не в городе, – сказал Майна. – А в школу они нас посылали, и мы не сбежали.

– Знаю я вас, городских, – проворчал приказчик. – Заносчивы больно. Здесь-то вам воли не будет.

Люди, стоявшие в очереди, начали ворчать. Кто-то громко пожаловался на то, что его долго заставляют ждать. Приказчик метнул взгляд в сторону жалобщика, помедлил еще немного, потом не торопясь насыпал в мерную банку муки и протянул Медже.

– Если кто устал ждать, может уходить, – сказал он.

Меджа растерянно посмотрел на банку с мукой.

– Где твой мешок?

– У нас нет мешков, – сказал Манна.

– А бутылки?

– И бутылок нет. И даже не в чем пищу варить.

– Где ваши пожитки?

– Нет у нас никаких пожитков.

– В городе-то вы в чем-то готовили?

– Ничего мы не готовили.

– Что же вы тогда ели, черт побери? – Приказчик начинал злиться. – Ах да, я забыл. Ведь вы, городские, привыкли питаться в ресторанах. Жаль, что у нас нет ресторанов. Придется вам учиться готовить самим. Так что поищите себе какую-нибудь посудину, пока я не запер лавку.

Друзья вышли из очереди. Они были в отчаянии. Где взять посуду? Тут они вспомнили Боя, предлагавшего им свои услуги. Тот настолько раздобрился, что даже продал им две жестяных кружки, две тарелки, две алюминиевых кастрюли, два старых одеяла и несколько пустых мешков.

В тот вечер они впервые, расположившись в собственной хижине, ели ужин собственного приготовления. На это у них ушла большая часть свободного времени. Конечно, своя еда лучше, чем порченые фрукты, которые они добывали в мусорных баках.

После ужина пришел Вой. Он стал рассказывать им о порядках на ферме. Обращался с ними как с приемными детьми и требовал почтительного к себе отношения. «Послушаетесь моего совета – дела у вас пойдут хорошо; не послушаетесь – всякое может случиться».

Когда их «попечитель» ушел, они развернули при свете гаснущего очага свои тряпки и стали готовиться ко сну.

– Чудно тут как-то, – сказал Майна. – Этот приказчик. Все знает и всем распоряжается. Народищу здесь уйма, я он гоняет всех, как стадо баранов. Этот повар, старик Бой. Очень уж ему хочется услужить нам за деньги, которые мы еще не заработали. Да, жизнь здесь не такая, как в городе. Там – каждый себе хозяин и в чужие дела не лезет. – Майна окинул взглядом полутемную хижину. – Однако здесь все-таки лучше, и тепло. Совсем непохоже на наш закоулок возле супермаркета.

Меджа молчал.

– Знаешь, Меджа, вряд ли я полюблю этого приказчика.

– Да и ты не очень-то ему нравишься, – проворчал Меджа и повернулся на бок.

В первые несколько месяцев Майну и Меджу перепробовали на многих видах работ – никак не могли определить, где лучше всего их использовать. Как ни странно, никому не приходила в голову мысль развести их: раз уж они делили между собой зарплату одного взрослого, пусть и делают одну и ту же работу. Сначала им поручили пасти коров; но поскольку они больше увлекались охотой на кроликов, чем пастьбой скота, то уже через неделю их сместили с этого «поста». Нельзя заниматься, с надеждой на успех, и тем и другим одновременно. Работа на сельскохозяйственных машинах и на пшеничных полях, раскинувшихся на обширном, насколько хватало глаз, пространстве вокруг усадьбы, также оказалась им не по плечу. Тогда их послали в свинарник – убирать навоз и задавать корм животным. Но случилось так, что в тот самый сезон, впервые за много лет, племенной хряк хозяина фермы не завоевал медали на сельскохозяйственной выставке. За это старшего свинаря уволили, а вместе с ним отстранили и Меджу с Майной.

Потом они оказались во фруктовом саду. Здесь, как и всюду на ферме, тоже был «старший» – пожилой садовник с морщинистым лицом. Он неохотно принял парией, считая, что городским шалопаям нечего делать во фруктовом саду.

Скитаясь по городским закоулкам, Меджа и его товарищ ели только гнилые апельсины, здесь же, в саду, свежих, спелых апельсинов было сколько душе угодно. Были там и другие фрукты, но ими парни не особенно увлекались, а вот апельсины поглощали в огромных количествах. Дело кончилось тем, что старший садовник перестал пускать их в сад и отправил на приусадебный участок, где росли только цветы и овощи для хозяйской кухни.

Работать на огороде оказалось труднее, чем в саду. Здесь за ними присматривали и сам хозяин фермы (причем угодить ему было труднее, чем приказчику), да к тому же Бой, от которого не ускользало ничто, словно вместо глаз у него были радары. Казалось, он видел сквозь стену, ему не требовалось выходить из кухни, чтобы угадать, кто отлынивает от работы. Это был уже не тот старик, с которым они познакомились в городе. Тогда он производил впечатление усталого, исстрадавшегося человека, сочувствующего парням и готового им помочь. Теперь он относился к ребятам свысока, точно хозяин, разговаривал покровительственным, самоуверенным тоном и непрестанно отдавал ненужные распоряжения. Как бы добросовестно Май-па и Меджа ни работали, он всегда был чем-нибудь недоволен. А когда переставал понукать ими Бой, за дело брался сам хозяин. У него же расправа короткая. Он никому не позволял отдыхать даже стоя, не то что сидя. Если хозяин или приказчик заставали кого-нибудь из рабочих без дела, на него немедленно обрушивалась кара.

Как-то пополудни, в один из тех знойных дней, когда дремотная лень становится просто необоримой, хозяин, проходя по берегу ручья, наткнулся на спящего Меджу. Ни слова не говоря, он поднял парня с земли и пинком ноги столкнул на самую середину ручья. Вынырнув из воды, Меджа ухватился рукой за прибрежную водоросль и осыпал руганью кретина, вздумавшего без всякого предупреждения играть с ним такие шутки. Когда же он протер глаза и увидел, на кого кричит, то слова застряли у него в горле. Он думал, что его столкнул кто-нибудь из молодых рабочих, а не хозяин, массивная фигура которого маячила на берегу ручья. Его жирное тело буграми выпирало из одежды, а расплывшееся круглое лицо искривилось ехидной самодовольной улыбкой.

– Значит, я паршивый кретин, так? – прогудел хозяин.

– Нет… нет, господин, – залепетал Меджа. – Я думал, это кто-нибудь другой.

– Как же ты посмел спать? Разве я за это плачу тебе? – Улыбка на лице хозяина исчезла.

– Я не спал. Я только…

– Ясно. Ты только прикидывал, сколько ведер воды должен натаскать для дома, не так ли?

Именно этим Меджа занимался, перед тем как задремать, но хозяину он ничего не сказал, видя, как тот снова заулыбался своей гаденькой улыбкой.

– Я знаю, почему ты лодырничаешь, – продолжал хозяин. – Тебя закормили. Вот погоди, с Боем поговорю. Моя ферма не место для несовершеннолетних преступников.

Меджа был вне себя от ярости. Несовершеннолетние преступники! Ему хотелось сказать, что он знает, кого здесь действительно закормили, но, взглянув на толстые, как окорока, ручищи и на огромное брюхо хозяина, удержался. Если этим рукам дать волю, то такому, как он, юнцу не поздоровится.

– Ну, что ты уставился на меня, как старая жаба? Бери ведро и – марш на огород. С водой, конечно. – Сказав это, хозяин зашагал, тяжело дыша, вверх по отлогому откосу к дому.

Меджа выбрался кое-как из тины, взял с берега ведро, зачерпнул воды и медленно поплелся по тропинке.

По дороге ему встретился Майна, которого недавно «повысили», назначив поваренком. В награду за то, что он «вел себя лучше», чем Меджа. Насколько Меджа мог судить, ничего заслуживающего поощрения Майна на ферме не сделал. Он лишь наловчился сваливать вину за свои проделки на других, в том числе на него, Меджу.

– Ну, как дела в огороде? – спросил Майна.

– Сорняки замучили. Воруй сколько хочешь. А на кухне как?

– Заваруха. Повар раскричался, говорит, что оставил на столе кексы, а они исчезли. Я все время там находился, а кто их взял – не видел. Ей-богу, не видел, Меджа.

Меджа посмотрел на оттопыренные карманы приятеля.

– На этот раз тебе, брат, не удастся свалить вину на меня. Лучше отнеси эти кексы обратно, пока паек не урезали.

– Да я не… – начал было Майна, но, поймав многозначительный взгляд Меджи, осекся и переменил тон. – Ладно, Меджа. Хотел тебя угостить, но раз ты против, верну их обратно.

– Если хочешь знать, меня уже лишили половины пайка. За то, что я отдохнул немного у ручья. Надеюсь, что хоть твоя доля останется в целости. Иначе голодать будем. Верни кексы.