Текст книги "Глориана, или Королева, не вкусившая радостей плоти"

Автор книги: Майкл Муркок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

– Фил – давай в дверь – живо.

Однако наскочил костлявый мечник, разрубая Фила от загривка до поясницы, взрезая его на манер опытного рыботорговца, вскрывающего камбалу. Фил, расщеплен, пал вперед и умер.

Убивец Фила стоял над телом. Он был одышлив, опьянен кошмаром своих же деяний, искал очередной взгляд, что мог его обвинить. Он носил меховую шапку, нахлобученную наискось ради совместимости с искаженным лицом и кривым зубом. Шелковый кафтан убивца был сплошняком в крови, как и галифе. Квайр опознал его и вскричал:

– Луд!

Тот моргнул, двинул мечом, выглядывая из полутьмы.

– Капитан?

Квайр взял себя в руки.

– Ты ведешь сброд?

– Вашим именем, капитан, – сказал Лудли, понукаемый силой привычки. – Вашим именем. – Он стал ловить ртом воздух, как неожиданно погруженный в ледяную воду.

– Моим? – Квайр выгнул губы в отталкивающей усмешке. – Моим, Луд? – Неспешно приближался он к слуге. Безжизнен был его голос. – Ты привел их сюда и сделал сие моим именем?

– Монфалькон дал мне инструкции. Он ведал, что вы оставили меня во главе сброда, – или предположил. Я не знаю. Но вы велели ему подчиняться. Я не мог найти вас, капитан. Разыскивать вас было не в меру опасно. А потом Монфалькон сказал, что Королева приказала нам сие сделать. Что вы согласились. Я решил, он правду говорит. – Он взглянул мимо Квайра на Глориану. – Сказал, вы хотели уничтожить сераль, Ваше Величество. Я что не так сделал?

– Не так? – Глориана разделила Квайрову мерзейшую веселость. – Монфалькон?.. Ах, мстительный угрюмый Ахилл!

– Ваше Величество? – Лудли коробился в поклоне человека, выполнившего непростое задание.

И тут с криком, воссоединившим агонию и месть, Квайр отвел руку и вогнал меч в сердце своего слуги.

– Злодей! – Он всхлипнул. – Мочехлёб буквалистский! – Он вынул меч и нацелился на следующий выпад.

Королева на него заорала:

– Довольно! Отзови их, если можешь. Но довольно смертей!

Квайр успокоился, опуская меч над подергивающимся телом Лудли. Прочистил горло и заговорил громко и ясно:

– Достаточно, парни. – Он знал, что обнаруживает себя, дает ей твердую улику своей причастности к сброду. – Все сюда! Се ваш капитан. Се Квайр.

Медленно, по двое и трое, усталые головорезы являли себя пред ним, почти жаждущие по команде побросать к его ногам свои блещущие мечи.

Он обернулся, говоря Глориане:

– Я сего не делал. То был приказ Монфалькона.

– Я знаю, – молвила она и ушла за дворцовыми солдатами.

* * *

Пока сброд уводили, они с Квайром припали к мертвым детям, ища живых. Таковых не было. Он предполагал, что его арестуют вкупе с ведомыми им людьми, но она сего приказа не отдала и едва ли выказывала эмоции, заглядывая в лица девочек, коих породила.

– Вот что он разумел, Монфалькон, когда просил моего разрешения истребить «всю нечистоту». И вот почему он не дозволил бы инспекцию стен. Он использовал твою ораву против меня. Против нас обоих, в известном смысле. – Она вздохнула. – Он просил разрешения, и я согласилась. Ты помнишь мое согласие, Квайр? Он решил не отвечать.

– Моя первая настоящая попытка независимого государствоуправления. Я наконец ощутила себя у руля. Ты же помнишь, Квайр? После той демонстрации я отослала тебя прочь.

Он кивнул.

– Я дозволила ему убить моих детей. Первое мое решение.

– Ты сего не делала. – Он коснулся до нее. Потом уронил руку. Вотще. Он принялся размышлять о собственном побеге, уверен в том, что вскоре она обратится против него, осознает делимую им вину – поскольку орава и ее командир были его изобретением.

– Найден ли Монфалькон? – вопросила она.

Он потряс головой.

– Бежал в стены, судя по всему. Или, возможно, где-то в Восточном Крыле.

– Бедный Монфалькон. Доведен мною до сего.

Квайр увидел двух немолодых фрейлин Королевы, что явились за госпожой. Он выпрямился. Возложил палец на челюсть. Который путь выбрать? Можно выйти в город и надеяться на корабль – или отправиться обратно в стены, хоть ненадолго: быть может, чтоб отыскать Монфалькона и его прикончить. Королева вскорости станет мстить. Ныне она рыдала. По малом времени ей понадобится козел отпущения. Пришедшие за нею леди были отогнаны. Она поворотила страшный лик свой, дабы взглянуть на Квайра.

– Квайр?

Он ожидал осуждения:

– Вестимо.

– Теперь тебе должно всецело заместить Монфалькона. Ты должен стать моим советником. Моим Канцлером. Я не могу принять никакого решения. Я не желаю.

Квайр открыл рот, потом закрыл его. Прикусил нижнюю губу. Он был совершенно ошарашен. Он сказал:

– Вы оказали мне честь, мадам. – Сие ему грезилось, но никогда им не ожидалось, а менее всего теперь. Вдруг весь Альбион стал его.

Он помог ей встать на ноги. Она, опершись на него, молвила:

– Ты можешь остановить войну, Квайр? Есть ли способ?

Он мешкал.

– Квайр?

Он взнуздал себя и сказал:

– Один способ, может быть. Я уже говорил о нем. Он потребует великой жертвы с обеих наших сторон.

– Я принесу жертву, – ответила она. – Я должна.

– Позже, – сказал он.

Сей успех его мистифицировал. Он чуял поражение. Утром весть доберется до лорда Шаарьяра. Всеславный Калиф поплывет вверх по Темзе, спасая Глориану и Альбион; круша Жакоттов. Но Квайр ощущал лишь одно: он был разочарован, даже перепуган, и вновь не мог объяснить источник сей странной эмоции. Уведя Глориану обратно в опочивальню, он сказал тихо, озадаченно:

– Как ты можешь мне теперь доверять? Я изобличен как лжец и как изменник.

И она отвечала, весьма холодно:

– Я доверяю тебе работу Монфалькона. Кому еще?

Что понудило капитана Квайра задрожать мелкой дрожью и долго бродить в поисках другого ночлега.

* * *

Наутро она во второй раз устроила формальный прием при Дворе. Удостоились аудиенции иные посланники, собирались новые данные разведки, и Квайр в поблекшем черном стоял подле трона, совещаясь с Королевой всякий раз, когда они оставались одни. Неспешно, получая малое удовольствие от совершаемого, он подводил ее к нужной мысли, хотя и не проговаривая решения, на кое намекал. Доктор Ди был призван, однако прислал весточку о том, что хворает и тотчас не явится. И нигде не обнаружились ни Убаша-хан, ни сир Орландо Хоз.

– Что ж, – молвила она, когда повидала всех; когда мастер Бьюцефал рекомендовал лютую и абсолютную войну против всех врагов разом; когда нобили испросили ее оповестить Жакоттов о том, что убивцы их родителя найдены; когда все голоса и все мнения были выслушаны, – как мне должно поступить, Канцлер Квайр?

Он колебался, но вовсе не ради драмы. Он нашел, что затрудняется говорить по другим, более загадочным мотивам. Наконец:

– Одно-единственное решение сохранит мир и Альбион от войны. – Язык заплетался. Он продолжительно облизнул губы.

– Быстро, – сказала она.

Он взглянул ей в глаза. Она смотрела поверх его затылка.

– Я не позволю себя мучить. Как я вижу, ваш совет уже сформирован, Канцлер.

– Ты должна выйти за Гассана аль-Джиафара.

– Что найдет должный отклик в дворянстве.

– И в простолюдье.

Огромное лицо ее моментально погрустнело. Еще одно, меньшее личико на миг выглянуло изнутри, на Квайра, умоляюще. Он отвернулся. Тогда она посуровела:

– Следует послать за лордом Шаарьяром.

– Я призову его сам, – сказал Квайр. Он был близок к облегчению, пусть на мгновение, ибо все было кончено. Он освободился от обязательств перед Шаарьяром. Он без остатка выполнил обещанное. И он ощущал лишь усталость, необъяснимое страдание. Очень тяжело зашагал к дверям Палаты Аудиенций.

Подавая знак лакеям отворить двери, он уже знал, что по иную их сторону нарастает некое волнение. Замер, вслушиваясь. Затем ухмыльнулся. Его охватывал особый род восторга. Он распознал наконец один из голосов. Они требовали впустить их внутрь.

– Отчего ты медлишь? – крикнула она через пустой холл.

Он пошел обратно в направлении престола.

Она завопила:

– Квайр! Что там?

Он зашелся смехом.

– Ты свободна от меня, я полагаю. – Он спокойно уставился в ее изумленные глаза. Отчего ему сделалось так радостно? – И никакого оправдания войне. Мне следовало убить старика. Однако же мое мышление слишком окольно. Я его спас. Я вновь предан извилистостью собственных мозгов!

– Оставь загадки! – приказала она. – Кто за дверьми?

Те распахнулись с другой стороны, но замедленно. Они явили группу: Убаша-хан в татарском боевом доспехе, вручающий шамшир в ножнах одному из Почетных Гвардейцев Королевы; сир Орландо Хоз, в пыли и ярости, в нагруднике и шлеме; Алис Вьюрк с черно-белым котом, торжествующе щерясь на Квайра; графиня Скайская в мужском наряде, немытая и изможденная; и сир Томас Жакотт, истрепанный, сальный, грязный, багровоокий, в дерюжной робе.

– Уна!

Все они глядели на Квайра, никто – на Королеву, хотя та и выкрикнула имя подруги.

Квайр ответил улыбкой девочке, что вызволила узников, коих – обоих – изначально выманила к нему.

– Твое вожделение вероломства развилось даже более, чем я полагал, юная Алис. Так ученик ищет превзойти учителя.

– Всегда охоться на крупнейшую дичь. – Алис Вьюрк задорно смеялась ему в лицо. Ни тени ехидства ни в ней, ни в нем.

За ним восставала Королева.

– Уна!

Квайр был почти весел.

– Альбион спасен! Альбион спасен! А гнусные планы Арабии все спутаны! – Он продолжал оттанцовывать назад, ища побега.

Они, грозя ему, двинулись в Палату Аудиенций.

– Уна!

Графиня Скайская запнулась, потом присела пред Королевой в реверансе.

– Ваше Величество. Алис Вьюрк явилась свидетельствовать против своего господина…

– Ты поверишь хоть слову сей распутницы, да? – возопил Квайр сатирически, отбрасывая за спину плащ, дабы обнажить меч. Он по-прежнему носил алый кушак, уступку страсти. – Какие же у вас двоих доказательства? – Нож вылетел на свободу. – Вы когда-либо меня видели?

Он знал, что не видели. Он был осторожен, скрывался за капюшоном. Но точно так же он знал, что обречен.

– Сир Томас! – Королева возликовала, узнавая в конце концов старшего Жакотта. Она развернулась к сиру Орландо: – Гонца, немедля, в Кент. И другого в Портсмут.

– Уже, Ваше Величество, – сказал Хоз. Он пошел на Квайра, что был у двери, коя вела его в его ведомство, в покои Монфалькона. – Мы избавлены от войны. Но теперь мы должны избавить себя от Квайра. Раз и навсегда.

– Ура! – воскликнул капитан, вытягивая из-за пояса сомбреро, топорща перья и надевая шляпу. – Добродетель торжествует, а бедный Квайр осужден, опозорен, отставлен!

Поцелуй, послан по воздуху недоуменной Глориане, казался искренним. Квайр шмыгнул за портьеру. Хлопнула дверь. Сир Орландо Хоз и Убаша-хан ринулись следом, призывая других на помощь. Квайр щелкнул замком.

Наконец вломившись в покои, они не узрели ничего, кроме слабого огня за решеткой, и кружились в осеннем свете пылинки, как если бы Квайр, злокозненный дух, был экзорцирован полностью.

Глава Тридцать Третья,
В Коей Королева Глориана и Уна, Графиня Скайская, Обозревают Прошлое

– Я не ощущаю вины, – молвила Глориана уныло, – и думаю, что и не должна. Но, выходит, чувство – сильное чувство – из меня ушло. Сераль превращался в музей несбывшихся чаяний. Мои дети… – Она вздохнула. – Я никогда толком не осознавала себя, Уна.

Графиня Скайская, в увесистом костюме для путешествий, взяла подругу за руку. Они были одни в Покое Уединения. Глориана облачилась в темные цвета, дабы соответствовать теням поздней осени. Снаружи моросило.

Королева отвечала подруге:

– Но ты восстановилась, Уна, нет?

– Если честно, – сказала та, – я отчасти разделяю твою дилемму, ибо знаю, что должна была испытать больший ужас. Однако же в моем заточении было нечто успокоительное. С меня снялась всякая ответственность. И сир Томас Жакотт, раз уяснив, что я ему друг, оказался добрым товарищем. Мы подолгу беседовали. Нас погребли столь глубоко и побег был столь немыслим, что можно было выбирать любые темы из множества. То был, во многих отношениях, выходной. Для склонных к фатализму, во всяком случае.

– Но ты ведь останешься при Дворе?

– Я могу возвратиться. Но не тотчас же. Мне потребен воздух Ская.

– И ты возьмешь Убаша-хана с собой?

– В качестве гостя. – Уна улыбнулась. – Он безбрачен, сказал он мне. Обет.

– Аха. Обет. – Она отдалилась.

– Ты все чахнешь по Квайру?

– Он изменник.

– Жакотт так не считает. Жакотт придерживается мнения, что он пал жертвой лорда Монфалькона.

Глориана пожала плечами:

– Что ж, оба уже исчезли.

– Я не таю на него зла, – сказала Уна. – Ибо ты, Глориана, так его любишь.

– Я не люблю ничего.

– Ты любишь Альбион.

– Я люблю себя. То и другое – одно. – Ее тон не был горек. Хуже того: он был безнадежен.

Уна колебалась.

– Я останусь. Если ты полагаешь…

Глориана покачала огромной головой.

– Езжай на Скай со своим татарином. – Она сдвинулась с места, как похоронный барк, дабы встать у окна, изгоняя из комнаты свет. – Ты рисковала жизнью ради Державы. Я не дам тебе рисковать душой ради ее символа.

– Ах, Глориана!

Подруги обнялись. Уна заплакала, но не было слез в хладных очах Королевы.

Глава Тридцать Четвертая,
В Коей Прошлое Всплывает Вновь и Старые Враги Кладут Конец Своей Распре

Альбион, поскольку война была избыта и арабийский флот рассеялся еще прежде встречи с Томом Ффинном и Жакоттами, вновь познал оптимизм, и наконец возродилось Рыцарство. Королева строила планы Странствия, сожалея лишь о том, что ей не может содействовать графиня Скайская. Сир Орландо Хоз сделал предложение Алис Вьюрк и получил согласие. Ныне, когда Квайрово влияние улетучилось, он обнаружил в ней невинность. Сира Амадиса Хлебороба с женой пригласили во дворец, и те, явившись, приняли формальные контробвинения, хотя основной целью Королевы было предложить сиру Амадису должность Канцлера, а с нею и эрлство. Тот же упросил дозволить ему вернуться в Кент. Он сказал, что утратил вкус к государствоуправлению. И Глориана познала одиночество, равного коему не ведала никогда, и всякую ночь чахла по злодейскому своему любовнику, и голос ее разносился по опустевшим туннелям и склепам сокрытого дворца, покинутому сералю, и слышны были ее рыдания; но никогда не упоминала она имени возлюбленного, даже там, во тьме балдахина. Осень день за днем делалась холоднее, но год по-прежнему был неестественно тепел. Татария оттянулась от границ с иноземьем. Короля Касимира переизбрали королем Полония. Леди Яси Акуя, потеряв надежду на Убаша-хана, возвернулась в Ниппонию. Гассан аль-Джиафар был принят как жених принцессой Софией, сестрой Рудольфа Богемского, а лорд Шаарьяр был вызван в Арабию для экзекуции и явно удручился, когда приговор отменили. Последние листья ниспадали с деревьев и сугробами возлежали на тропах. Сир Орландо Хоз был сделан Канцлером, главой Тайного Совета, адмирал же Ффинн стал заодно с ним главным советником Королевы. Мастер Галлимари и мастер Толчерд представили еще одно популярное зрелище, на большом дворе, Механической Харлекинады, посещенное Королевой, аристократами и простолюдинами. Сир Эрнест Уэлдрейк предложил в плаксивых виршах руку и сердце леди Блудд, коя пьяно и рьяно приняла предложение. Гермистонский тан, неосознанно подбивший лорда Монфалькона на последнее мщение, исчез в ревущем шаре мастера Толчерда и более в Альбион не возвращался. Доктор Ди оставался в своих апартаментах, противясь визитам даже самой Королевы. Его эксперименты, сказал он, имеют первостепенную ценность и не могут быть узримы несведущими. Его ублажили, хотя к нынешнему моменту считали вконец рехнувшимся. Множились гипотезы о судьбе Монфалькона, коего большинство полагало наложившим на себя руки, и Квайра, что очевидно скрылся через Паучью дверь и влился в полусвет прежде, чем сбежать за кордон. Королева обходила обоих безмолвием. Графиня Скайская, как и обещала, ничего не сказала о Квайре и отказалась его обвинить. Сир Томас Жакотт не отступался от убеждения, что злодеем, бросившим его в темницу, был Монфалькон. Сир Орландо Хоз хранил молчание по двум резонам: он был от природы тактичен и должен был защищать репутацию невесты. Джозайя Патер эмигрировал в Мавретанию.

Двор возродился в прежнем веселии, и Глориана председательствовала над ним изящно и достойно, пусть смех ее всегда был всего лишь вежлив, а улыбки, весьма редкие, не более чем тоскливы. Она оставалась любима так же, как была любима всегда, но казалось, что страсть, некогда гнавшая ее к радостям плоти, ныне испарилась. Она преобразилась в богиню, почти живую статую, прочный, добрый символ Державы. Она заимела привычку гулять ночами в своих садах, без сопровождения, и проводила немало времени в лабиринте, исходив его вдоль и поперек, так что он сделался ей абсолютно ведом. И все-таки она в нем разве что не жила. По временам слуги, выглядывая из окон, наблюдали в лунном сиянии ее бестелесные голову и плечи, что дрейфовали, точно левитируя, над верхами тисовых изгородей.

Время Глорианы шло, час за медленным, одиноким часом, и она не заводила любовников. Свои личные часы она проводила с сиром Эрнестом и леди Уэлдрейк и выжившим ребенком, Дуэссой, чей сын много лет спустя явится на свет, дабы унаследовать Державу. Она наставляла Дуэссу к умеренности, коей никогда не знала сама, чтобы уравновесить веру Романтики реалистическим пониманием.

Однажды ночью, когда она разоблачалась ко сну, к ее двери прибыл с посланием дворцовый слуга. Она прочла колеблющиеся слова. Писал доктор Ди. Он желает видеть ее одну, молил он, потому что умирает, и совесть его отягощена кое-чем, что необходимо рассказать. Она нахмурилась, раздумывая, не пройти ли хоть часть дороги со свитой, потом решила, если он и правда умирает, не тратить время. Оттого надела поверх сорочки огромное и тяжелое парчовое платье, обула босые ноги в комнатные туфли и отправилась в Восточное Крыло, к апартаментам доктора Ди, прихватив свечу. Путь к доктору Ди лежал через зябкую старую Тронную Залу, еще называемую Герновой Палатой, куда она вечно отказывалась входить. Ее стало знобить от отвращения к месту и будимым им воспоминаниям. Она не была здесь после смерти отца. Заодно с большей частью своего поколения она невзлюбила стрельчатый, или «сарацинский», архитектурный стиль, находя его варварским и бесчеловечным. Ей мстилось, что она вновь вошла в стены, и только забота о старинном друге вела ее вперед. Если не считать единственного столпа лунного света, что разбивался о плиту и окружающую мозаику пола, образуя лужу, палата погружена была во тьму, в коей доминировали гигантские обезьяноидные скульптуры и неравномерные сводчатые потолки. Она приостановилась. Бояться было нечего – теперь, когда сброд перевезли на новые восточные земли Империи, – кроме расплывчатой памяти. Однако, пересекая палату близ пьедестала нависающего трона, она вроде бы услыхала рядом некий шум и воздела свечу, позволяя желтому свету литься на ступени.

С весны она видела немало крови, особенно в серале той жуткой ночью. Она узнала ободранное, погубленное лицо волхва, чей беззубый рот открывался и закрывался, чьи глаза плотно запахнулись, когда по ним ударил свет. Кровь на его бороде, кровь на разорванной ночной рубашке, составлявшей его облачение, кровь на руках и ногах.

– Ди. – Она взобралась на пьедестал и поставила свечу на ступеньку, чтобы возложить голову доктора на колени. – Что такое? Какой-то приступ? – Однако теперь она видела, что он весь покрыт ранками. Его покусало будто бы целое племя крыс. – Вы можете стоять? – Видно, он экспериментировал с животными, решила она. Звери сбежали и напали на него в ночи.

Он прошептал:

– Я шел к вам. Она более мне не подчиняется. Когда Квайр пропал… Я боялся, что она умертвит и вас тоже.

– Что за существо сделало сие? Я должна предостеречь дворец.

– Вы… Она есть вы…

Глориана попробовала Ди на весомость, чтобы понять, в силах ли она его нести. Он был тяжелым стариком. Теперь он бредил и поднять себя не позволил бы. Она улыбалась, пытаясь поставить его на ноги.

– Я? Есть только одна я, доктор Ди. Пойдемте.

Он сел на ступени, рука на ее плече. Открыл глаза, и она увидела взгляд и лицо любовника, знакомство коего с ее взглядом и ее лицом сокровенно. Ей сделалось страшно. Он сказал:

– Она была вами. Но сошла с ума. Сперва такая смирная. Ее сделал для меня Квайр. Плоть. Она была совсем как плоть. Он был гений. Я пытался поставить такой же опыт – в металле, – но не преуспел, как не преуспел мастер Толчерд. Потом Квайр исчез. Я более не мог платить ему, я полагаю, зельями, ядами…

– Квайр сделал – что?

– Он сделал ее. Симулякр. Мне было стыдно. Я хотел признаться. Но втянулся так глубоко. Она столь славно утешала меня столь долго, Ваше Величество. Я не мог заполучить вас, но она была почти вами.

– Почти? – Она помнила его страстность. – О, дорогой доктор Ди, что именно вы сделали и как погубил вас Квайр?

– Она обезумела. Бросалась на меня. Я ее оглушал. Снадобья, коими снабжал меня Квайр, иссякли, и я боялся экспериментировать, хотя и старался. Она уже стала неустойчива. Ныне она желает меня убить. За то, что я ее использовал, говорит она. Но ведь ее создали с сей целью. Она будто очнулась – сделалась истинно живой…

– Где она? – Глориана бросила попытки следить за его бессвязицей.

– Пошла за мной. Она вон там. – Он повел головой. Она подняла свечу, увидела темную тень на камне за обезьяноидными статуями. Его стала бить дрожь.

– Пошли, – сказала она. – Вставайте.

– Я не могу. Вам лучше уйти отсюда, Ваше Величество. Я во всем вам признался. Не думайте обо мне слишком плохо. Мой разум был хорош и до последнего всегда служил вам, как вы знаете. Яды. Я жалею об отравах. Я позволял Квайру меня убеждать.

Раздался великий шум, как если бы что-то тяжелое и металлическое волочилось по мозаичному плитняку, но тень не тронулась с места.

Глориана не могла разглядеть источник, пока внезапно в столп лунного света, падавший на знакомый каменный брус, не забрел старик в железном наряде, в античных доспехах, с неимоверным двуручным черным мечом на плечах. Его красные глаза раскалила привычка к ярости. Его серые лицо и борода были тонки, щеки – впалы. То был Монфалькон, одетый в боевой костюм своей юности.

– Он изобрел для меня наисовершеннейший симулякр, – продолжал Ди, едва замечая пришельца. – Бездушное создание. Я мог, однако, боготворить его – обходиться с ним по моему хотению – и никакой вины. Или почти никакой…

– Симулякр! – Безразличный, тяжелый глас Монфалькона гремел в холле, пока он оборачивался, дабы узреть тень, коя теперь, при звуке, задвигалась. – Ты старый кретин! Се живая женщина.

Ди задышал быстро и мелко:

– Нет, нет, Монфалькон. Близнеца не было и быть не могло. Никогда никто не говорил о близнеце, иначе я бы знал. И все наблюдали за рождением, верно же? Ах, – он улыбнулся, – может быть… из другого мира, как мне грезилось однажды? Вдруг Квайр обрел ее там?

– Есть только один мир. – Монфалькон пробряцал еще несколько шагов, оперся о плиту. – Остолоп! Се мать!

– Флана? – Голосок Ди слабел. – Флана умерла при родах.

– Не умерла. Я видел, как ее насиловали, и я видел итог насилия через девять месяцев. Ей было тринадцать, когда она понесла Королеву. Нас всех заставили смотреть – на оба события. Герн был горд собой. В конце концов, до тех пор се был единственный раз, когда ему удалось проникнуть в женщину. По какой-то причине Флана, моя дщерь, сумела его привлечь. Флана?

Тень застонала.

Глориана воспряла. Она не желала слушать сию историю. И все они ее теперь устрашали. Монфалькон устало вещал:

– На сем камне он силой взял мою дочь, и на сем же камне он силой взял мою внучку. Дважды за всю жизнь он был способен на деяние. Я видел и то и то. Кровь всегда была скверна, со всех сторон. Ныне я сие понимаю. Я искал выжечь знание из себя. Я возвысил Глориану до ее положения. Но кровь была скверна. Ныне – кончено. И я уничтожен, ненавидим теперь всеми, ибо я любил Альбион. История будет помнить вашего преданнейшего слугу, Ваше Величество, как злодея.

Тень встала, бормоча что-то под нос. Глориана оледенела. Ее рот пересох, и ее глаза отказывались закрываться. Монфалькон поманил безумицу:

– Иди, Флана. Иди к своему отцу и своей дочери.

Та двинулась в свет со специфической грацией. Она выглядела молодо, как бывает иногда с помешанными, хотя лицо ее было изуродовано, а кудри, золотистые, как и у дочери, местами перекрашены.

– Вот и она, – сказал лорд Монфалькон. – Она бежала в стены после твоего рождения, Глориана, и оставалась там, пока Квайр не заарканил ее, не одурманил ее, не отдал ее Ди в обмен на его тайны и его снадобья. Я бы узнал, но я отказывался исследовать стены по тем же, что и ты, причинам. Я скрыл факт существования Фланы от самого себя. Она любила тебя. Вероятно, любит и сейчас. Ты любишь свою маленькую девочку, Флана?

– Нет, – молвила безумица невнятно, перепуганно. – Она плохая. Она прогнала единственного верного жениха.

– Она видела, как насилует тебя Герн. Смотрела из укромного места в стенах, – сказал Монфалькон. – Он ждал, пока ты не станешь ровно того же возраста, и взял тебя силой в твой день рождения. Ты помнишь, Глориана?

– А Двор продолжал наблюдать. Плотоядный, похотливый Двор. – Она сказала: – Я помню. Мама…

Безумица помчалась к Монфалькону, что взял ее за руку. Он сказал:

– На колени.

Она была ему покорна. Взглянула в глаза своего отца. В глаза своего героя. Улыбнулась и преклонила колени.

Ее голова покоилась на плите, и Монфальконов меч вознесся прежде, чем Глориана успела крикнуть:

– Нет!

Клинок упал. Золотистая голова отлетела от плеч. Ди заскулил и тоже лишился жизни.

– Плоть от твоей плоти, – сказала Глориана. – Почему? – Она покинула Ди и поползла вверх по ступеням, одолевая их одну за одной, прочь от трупов.

– Развращенная плоть, – безмятежно разъяснил Монфалькон, опять водружая палаш на плечи и не отрывая взгляда от своей жертвы. – Ей надлежало умереть вместе с остальными девочками. Но она согласилась на предложенное Герном. Дабы спасти свою жизнь. Остановить ее я не мог. Потом родилась ты, и я вознадеялся, что ты придешь и искупишь все здесь содеянное. Однако ты последовала за нею по пути развращения, совсем скоро. Моя супруга и мои мальчики стали следующими. Я не мог отдать ему сыновей, видишь ли, или жену. У него было скверное воображение, как у большинства чудовищ. Каково сие, быть во власти едва не безмозглого зверя! Все-таки я ждал. Строил планы, лелеял стремления. Я хотел, чтобы ты стала златой статуей, наделила смыслом все мои муки. Ты и Альбион. И без малого тринадцать лет казалось, что мои труды, мои жертвы были не напрасны, что совместно мы достигнем Века Добродетели. Затем и ты отдалась чудовищу. А ныне я убью тебя и положу сему конец.

Сего она ожидала. Взывать к нему Глориана не могла. Она закарабкалась по ступеням, минуя одну за одной, быстрее и быстрее, а он шел за нею, поскрипывая железом, сосредоточась взглядом на ее горле. Она добралась до трона и, сама не понимая, что делает, на него воссела. Он замер.

– Вскоре он может начаться снова, – объявил он. – Когда скверная кровь истребится раз и навсегда.

Она испугалась за выжившего ребенка.

– Пойдем, – сказал он, указуя на плиту. – Ты умрешь там, где родилась. Ты не должна была существовать. Ты – кошмар.

Она издала судорожный звук, моля его не столько сохранить ей жизнь, сколько сохранить свою душу и жизнь правнучки, коя, чего он пока не ведал, спаслась от мстящего сброда.

– Грех на грех, – молвил он. – Мне нужно было прекратить сие. Слишком далеко все зашло, и Альбион чуть не был разрушен. Пойдем.

– Нет.

Он протянул серую, облеченную в перчатку руку и почти нежно коснулся ее запястья.

– Пойдем.

Великая сила ее вся была истощена. Она примирилась. Она медленно встала и была покорна. У ног ее стала оплывать свеча.

Она достигла круга лунного сияния. Продолжая держать ее за руку, Монфалькон отпихнул с плиты безглавое тело матери. Глориана, обморочна, пала на колени. Пала в кровь.

Из галереи к ней обратился неласковый, довольный голос:

– Аха, Глори. Я вижу, ты нашла старинного своего дружка.

Монфалькон зарычал и прижал ее голову к граниту.

– Вот и я, – сказал Квайр. Он будто беседовал, словно бы с Глорианой. – Он искал меня неделями. Таковы кошки-мышки, в кои мы играли, Монт и я, внутри стен.

– Ах! – Она высвободилась и поползла обратно к пьедесталу.

Монфалькон споткнулся о труп своей дочери, восстановил вертикальное положение и, нагоняя Глориану, стал медленно заносить палаш.

Тогда Квайр спорхнул вниз по лестнице, рапира в маленькой ручке, черный плащ парит, сомбреро сметено, густые волосы скачут вкруг длинного лица; рванул к Монфалькону, как терьер к медведю, и встал перед ним, ухмыляясь.

– Вот он я, Монт.

Широкое лезвие со свистом ринулось вниз, дабы полновесно сокрушить Квайрову защиту. Квайр отпрянул, и Монфалькон устрашающе возликовал в полный голос. Квайр уравновесился свободной рукой и попытался достать кинжал из ножен на бедре, но те соскользнули слишком далеко за спину. Тогда он нырнул и оказался за спиной обертывающегося Монфалькона, тот же нанес боковой удар, чтоб разрубить Квайра пополам на уровне талии. Но Квайр в танце отскочил, целя ответный укол в единственную незащищенную плоть Монфалькона – его серое лицо. Меч тронул Монфальконову щеку, ровно под глазом, и был отбит железной дланью. Палаш взлетел вновь.

Глориана закричала обоим:

– Нет! – Она не стерпела бы новых убийств. Она скорее умерла бы сама.

Квайр улыбался, когда его тонкий клинок поразил Монфалькона в правое око и вонзился в голову.

Обрушение падшего серого лорда эхом, эхом, эхом отзывалось внутри Глорианы. Она зажала уши. Она закрыла глаза. Она плакала.

Сквозь тьму Квайр приблизился к ней, и вновь она стала пятиться, карабкаясь, к трону, словно боялась его так же, как боялась своего деда.

Квайр остановился.

– Я спас тебя, Глори.

– Се неважно, – сказала она.

– Что? Никакой признательности? Ноль любви?

– Ничего, – сказала она. – Ты хорошо меня обучил. Ты обучил меня любить лишь самоё себя.

Он был доволен победой над Монфальконом. Он близился с прежней своей развязностью.

– Но сегодня я – герой, а не злодей. Разве я не оправдался хоть немного? Поцелуй, по меньшей мере, Глори. Для твоего Квайра, что любит тебя сердечно и будет любить тебя всегда.

– Ты лжец! Ты не способен любить. Ты тварь, сотканная из одной ненависти. Ты имитируешь любую эмоцию. Ты не чувствуешь почти ничего.

Он поразмыслил над сказанным.

– В общем верно, – согласился он. – Так и было. – Двинулся вновь. – Но теперь я тебя люблю. – Вложил меч в ножны. – Я пойду. Но сперва скажи мне спасибо.

– Как долго ты здесь был? Как долго наблюдал? Позволил драме развернуться вплоть до кульминации – и стал действовать? Разве ты не мог спасти жизнь сей несчастной – моей матери, кою ты использовал столь скверно?