Текст книги "Характерные черты французской аграрной истории"

Автор книги: Марк Блок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

То же происходит с языками (например, с английским в период между нормандским завоеванием и XIV веком), когда они утрачивают свое литературное значение и не упорядочиваются грамматиками и стилистами. В этот период они подвергаются упрощению, и классификации их часто рационализируются; если оставить в стороне некоторые пережитки, встречающиеся в ходе любой эволюции, то можно сказать, что во Франции XI–XII веков каждый держатель, или, говоря языком того времени, каждый «виллан» (житель виллы, как в старину называлась сеньория), является по своему положению «свободным», или «сервом»^{76}.

Свободный виллан связан со своим сеньором только в том отношении, что он держит от него участок и живет на его земле. В некотором роде он представляет собой держателя в чистом виде. Поэтому его обычно называют или вилланом, или «госпитом» (hôte), или «жителем» (manant), то есть такими именами, которые сами по себе указывают, что в основе его повинностей лежит простой факт жительства. Не будем заблуждаться относительно этого прекрасного слова «свобода» (liberté). Оно просто противопоставляется очень своеобразному понятию рабства, что мы сейчас увидим, но не имеет, конечно, абсолютного значения. Виллан принадлежит к сеньории. Вследствие этого он обязан своему господину не только различными повинностями, представляющими собой в некотором роде плату за пользование землей, но также и всеми видами феодальной помощи (в том числе тальей) и повиновения (в том числе подчинение юрисдикции сеньора со всеми его последствиями), которые свидетельствуют о его зависимости. Взамен он получает право на покровительство. Призывая в 1160 году в свое новое поместье Бонвилль (Bonneville), около Кульмье (Goulmiers), госпитов, которые, конечно, будут освобождены от всех цепей серважа, госпитальеры обязуются «охранять и защищать их во время мира и войны, как своих». Группу жителей и сеньора связывает взаимная солидарность. Некий «буржуа» (свободный) из Сен-Дени убит ударом ножа, – убийца платит штраф аббату. Монахи приорства богоматери в Аржантёй (Argenteuil), каноники Парижского капитула, пренебрегли уплатой ренты, которую они обязаны были платить согласно договору, – кредитор наложит арест на имущество держателей или подвергнет аресту их самих^{77}. Но какова бы ни была сила этих связей, они сразу порываются, если виллан покидает свое держание.

Серв также живет обычно на держании. На этом основании он подчиняется тем же обычаям, что и все жители, независимо от их положения. Но он подчинен, кроме того, особым правилам, вытекающим из его собственного статуса. Серв – это прежде всего виллан, но это еще не все. Хотя он и унаследовал старое название римского раба (servus), он вовсе не раб. По правде говоря, в капетингской Франции рабов практически больше не существовало. Тем не менее обычно считалось, что серв несвободен. Дело в том, что понятие свободы или, если угодно, отсутствия свободы, постепенно изменило свое содержание. Эти изменения раскрывают само развитие института рабства. Впрочем, разве социальная иерархия была когда-нибудь чем-либо другим, кроме системы коллективных воззрений, изменчивых по самой своей природе? В глазах человека XI—XII веков свободным является только тот, кто избавлен от всякой наследственной зависимости. Таков виллан в узком смысле слова, для которого перемена держания означает перемену господина. Таков военный вассал; неважно, что на практике он почти всегда связан с тем бароном, под знаменем которого служил до этого его отец, или что после смерти своего первого господина он клянется в верности одному из его потомков (если он не сделает этого, он потеряет свои фьефы). Юридически взаимные обязательства вассала и его сеньора определяются торжественным договором, оммажем, который соединяет только двух человек, причем этот договор заключается добровольно и скрепляется вложением рук в руки. Серв, напротив, является сервом определенного сеньора еще в утробе матери. Он не выбирает своего господина. Следовательно, для него нет никакой «свободы».

Для обозначения серва служили и другие характерные названия. Его охотно называли homme propre (собственным человеком сеньора), или, что почти равноценно, его homme lige, или homme de corps. Эти названия вызывают мысль о сугубо личной связи. На юго-западе (институты этого края, часто весьма отличные от институтов других провинций, еще мало известны), вероятно, издавна можно было стать сервом только в результате простого факта жительства на некоторых землях; таких людей называли serfs de caselage. Эта ненормальная практика подтверждает вывод, к которому мы приходим и на основе других признаков: система личных отношений (серваж и вассалитет являются лишь одним из ее аспектов), несомненно, имела на значительной части территории юга меньшее распространение, чем в центре и на севере. Повсюду в других местах (несмотря на отдельные попытки сеньоров установить такой порядок, когда поселение на некоторых землях неизбежно должно сопровождаться принятием звания серва) связь сервов с сеньором осталась именно «телесной» (corporelle). С самого рождения серва и даже самим фактом его рождения эта связь была связью «по плоти и кости», как сказал впоследствии юрист Ги Кокиль[81]81
  Ги Кокиль (1523–1603) – юрист и публицист, автор многих трудов по истории и теории обычного права и комментариев к кутюмам Франции и Наварры. – Прим. ред.


[Закрыть].

Таким образом, серв был наследственно прикреплен именно к человеку, а не к держанию. Не нужно смешивать его с колоном поздней империи, от которого он довольно часто происходит по крови, но с которым совершенно не схож по своему положению. Колон, будучи в принципе человеком свободным, то есть, согласно классификации того времени, стоявшим выше раба, был по закону наследственно прикреплен к своему хозяйству; он был, как говорили, рабом не человека (это превратило бы его просто в раба), но вещи – земли. Неуловимая фикция, совершенно чуждая здравому реализму средневекового права, к тому же она могла иметь практическое применение лишь в сильном государстве. В таком обществе, где существовало множество сеньориальных юрисдикции, а над ними не было никакой верховной власти, эта «вечная» связь человека с землей не имела никакого смысла. Юридическое сознание, избавившееся, как мы видели, от пережитков, не видело никаких оснований сохранять это понятие. Раз уж человек ушел, кто его схватит за шиворот? Кто тем более заставит нового господина, возможно уже принявшего его, вернуть его обратно^{78}? Мы имеем довольно много определений серважа, сделанных судами или юристами; до XIV века ни одно из них не упоминает среди характерных признаков этого состояния прикрепление к земле в какой бы то ни было форме. Несомнено, сеньоры были жизненно заинтересованы в том, чтобы обезопасить себя от бегства населения, и не стеснялись при случае силой удерживать своих держателей. Часто двое соседних сеньоров обязывались друг перед другом не предоставлять убежища беглецам. Но эти постановления, находившие свое оправдание в повсеместной власти бана, применялись по отношению к вилланам (называвшимся свободными) в такой же мере, как к сервам. Вот лишь два примера из многих. Монахи Сен-Жан-ан-Валле (Saint-Jean-en-Vallée) и монахини Монмартра заключили договор, в котором обязались не принимать в Мантарвилле (Mantarville) и Бург-ла-Рэне (Bourg-la-Reine) «серbob и других людей, кем бы они ни были», из Сен-Бенуа-сюр-Луара (Saint-Benoît-sur-Loire), a также «сервов и госпитов Парижского собора богоматери». Точно так же, когда мессир Пьер де Донжон заявляет, что постоянное жительство является строгой обязанностью для всякого, кто будет держать землю в Сен-Мартен-ан-Бьер (Saint-Martinen-Bière), он нисколько не заботится о том, чтобы отметить юридические категории среди подданных, которых касается этот приказ^{79}. Уход серва настолько мало изменял его правовое положение, что иногда он определенно предусматривался заранее: «Я дарю святому Мартину, – говорит в 1077 году сир Галеран, – всех моих сервов мужского и женского пола из, Ноттонвилля (Nottonville)… на таких условиях, что, если даже кто-либо из их потомства, мужчина или женщина, отправится в другое место, близкое или дальнее, в другую деревню или в бург, в укрепленный или неукрепленный Город, он, тем не менее, будет связан с монахами теми же узами серважа»^{80}. Когда серв уходит, то в отличие от виллана (вышеприведенный текст, а также многие другие ясно свидетельствуют об этом) он вовсе не разрывает этим свои цепи. Если он устроится в другом поместье, то по отношению к своему новому сеньору он будет отныне обязан обычными вилланскими повинностями. Но по отношению к своему старому господину, которому продолжает принадлежать его «тело» (corps), он по-прежнему будет нести повинности серва. Будучи обязан феодальной помощью обоим сеньорам, он, если это имеет место, платит талью дважды. Таково было по крайней мере право. Практически же многие из этих беглецов терялись в массе бродячих людей. Но сам принцип не подлежит сомнению. Существовало только одно законное средство разорвать столь крепкую связь: торжественный акт освобождения.

Какие повинности и юридические ограничения связаны с той зависимостью, в которой находится серв? Вот самые распространенные из них.

Сеньор (даже если по отношению к другим держателям он лишен права высшей юстиции) является единственным судьей своего серва по уголовным делам, где бы последний ни жил. Это приводило к усилению политической власти сеньора и приносило ему довольно ощутимые выгоды, ибо право судить весьма прибыльно.

Серв может брать жену (или крепостная – мужа) только среди сервов того же сеньора; эта мера должна была обеспечить господство сеньора и над детьми серва. Иногда, однако, парень или девушка настойчиво просили и добивались разрешения жениться или выйти замуж вне сеньории (formarier). За деньги, разумеется. Это еще одна статья доходов.

Сервы, мужчины и женщины, должны платить сеньору ежегодную подать – шеваж (chevage). Снова выгода, впрочем, довольно незначительная, так как главное назначение этого поголовного налога состоит в том, чтобы свидетельствовать о состоянии серважа.

В некоторых случаях (или в некоторой степени) сеньор наследует серву. Развились две различные системы наследования. Первая встречается главным образом на крайнем севере и представляет собой почти полнук> аналогию с обычаями, широко распространенными как в Англии, так и в Германии. Согласно этой системе, в случае смерти серва сеньор получает небольшую часть его наследства: лучшую вещь из движимого имущества, лучшую голову скота или же очень небольшую сумму денег. Другая система, называвшаяся обычно правом «мертвой руки» (mainmorte), является специфически французской и, кроме того, наиболее распространенной в нашей стране. Если у серва остаются дети (постепенно вводится ограничение – если дети жили вместе с ним), сеньор не получает ничего; если же остаются только непрямые родственники, то сеньор забирает все. Отметим, что обе системы предполагают наследственность держания, которая установлена обычаем столь же прочно для серва, как и для виллана (кроме исключительных случаев), поэтому в хартиях сервы обычно называются владельцами наследственных имуществ (heredes). Словом, каков бы ни был принятый способ взимания, доходы были или очень малы, или очень нерегулярны. Земли было еще слишком много, а рабочих рук не хватало для того, чтобы несколько участков земли были бы для сеньоров (которые к тому же, как мы увидим далее, переходили к ликвидации собственных доменов) соблазнительной добычей.

Рассматривать серва только как человека, наследственно прикрепленного особенно крепкими узами к более могущественному, чем он, лицу, это значит иметь неполное представление о серваже. Вследствие двойственности, которую следует считать одной из наиболее ярких особенностей этого института, статус серва превращает его не только в подданного одного господина, но и в члена низшего и презираемого класса (с точки зрения социальной иерархии). Он не может давать показания в суде против свободных людей (исключение составляют сервы короля и некоторых церквей в силу положения их господ). Церковные каноны, мотивируя это слишком большой зависимостью серва, а фактически просто применяя к нему правила, касавшиеся некогда рабов, запрещали ему вступать в духовное сословие, если только он не получит освобождения. Звание серва, бесспорно, накладывало на человека пятно (macule); но оно представляет собой также (а в то время – прежде всего) связь одного человека с другим.

Сервы встречались почти по всей Франции или под этим названием, или, как это было в некоторых отдаленных районах (Бретань, Руссильон), под другими и с некоторыми отличиями в их положении[82]82
  Бретонские mottiers и quevaisiers находились на таком положении, которое можно определить как разновидность серважа; это хорошо показал Сэ. Руссильонские homines de remensa, бесспорно, являются сервами; если их избегали называть именно сервами (servi), то только потому, что этот термин в Руссильоне обозначал рабов в собственном смысле слова, которые были там довольно многочисленны вплоть до конца средних веков; см. данную книгу, стр. 145–146.


[Закрыть].

При изучении положения людей в средние века никогда не нужно, как правило, слишком долго останавливаться на терминах, изменяющихся в зависимости от районов и даже деревень. Да разве могло быть иначе в раздробленном обществе, где не было свода законов, юридического обучения и центрального правительства (единственных сил, способных унифицировать терминологию)? Никогда не нужно также поддаваться гипнозу деталей, которые сами по себе тоже обладают бесконечными нюансами, ибо в каждодневной практике все регулировалось сугубо локальными обычаями, которые неизбежно фиксировали и увеличивали расхождения, даже если последние были при своем возникновении совсем незначительными. Если же придерживаться основных принципов, то можно очень быстро заметить, что эти важнейшие понятия, соответствующие самым главным направлениям общественного мнения, очень просты и в то же время почти везде одинаковы. В зависимости от провинции и даже от сеньории сервы различались как по своему названию, так и по положению. Но при всем этом разнообразии в XI–XII веках имелось (быть может уже европейское, во всяком случае французское) понятие серважа. Его-то я и пытался охарактеризовать.

Однако один район стоит особняком – Нормандия. Серваж, по-видимому, здесь никогда не был особенно развит. Самый близкий к нам по времени текст, в котором есть упоминание о людях, определенно принадлежащих к этому классу, очевидно, был составлен вскоре после 1020 года. Как и для полей неправильной формы области Ко, ключ к разгадке этой аномалии дает, возможно, заселение. В английской «области датского права», то есть в той части Англии, которая испытала сильное скандинавское влияние, положение сельской массы сохранило тот же характер свободы. В этой области он ощущается гораздо сильнее, чем в других частях страны. Это сопоставление, во всяком случае, наводит на размышления.

За исключением Нормандии, сервы не только были повсюду распространены во Франции, но почти везде они были гораздо многочисленнее простых вилланов. Они составляли большинство сельского населения, жившего под властью сеньории.

В этом классе постепенно смешались «в результате медленной и скрытой революции»[83]83
  Я заимствую это выражение у Герара, одного из историков, который, несмотря на несколько схоластическую форму своего изложения, бесспорно, отличается наиболее глубоким пониманием социальной эволюции средневековья: «Polyptyque d'Irminon», t. I, 2, p. 498.


[Закрыть] потомки людей, обладавших различным юридическим статусом: испомещенных рабов, колонов, вольноотпущенников по римскому или германскому праву и, может быть, мелких аллодистов. Статус некоторых из них, несомненно самых многочисленных, изменился постепенно, без специального договора, в результате одного из тех незаметных сдвигов, столь естественных в обществе, где все основывалось только на прецеденте и неустойчивой традиции. Другие сознательно отказались от своей свободы. Картулярии сохранили нам много примеров этих отдач самих себя. Многие бывшие свободные крестьяне попадали в цепи рабства, якобы по своей собственной воле (на самом деле чаще всего из страха перед опасностями изолированного существования, под давлением голода или угроз). Это было новое рабство, ибо старые названия незаметно для людей, без конца употреблявших их, постепенно приобрели значения, очень далекие от их первоначального смысла. Когда после вторжений умножились связи зависимости, для их обозначения не было создано совершенно новых терминов. Создавшийся постепенно сложный словарь многое заимствовал, в частности из терминологии рабского общества. Это имело место даже тогда, когда дело касалось не наследственных отношений и притом более высокого порядка: термин «вассал» происходит от кельтского, а затем римского слова, обозначавшего раба; обязанности вассала составляют его «службу» (service) – слово, которое в классической латыни было применимо только к рабской повинности (в отношении свободного человека надлежало говорить officium). С еще большим основанием эти смысловые изменения были часты в более низкой сфере узко наследственных связей. В каролингскую эпоху юридический словарь тщательно сохраняет за рабами название servi, но в повседневной речи оно уже распространялось на всех подданных сеньории. Завершением этой эволюции явился серваж; под старым ярлыком пред нами предстал один из главных элементов изменившейся социальной системы, в которой преобладали отношения личной связи, регулируемые в деталях обычаями отдельных групп.

Что принес этот институт сеньорам? Бесспорно, большую власть, а кроме того, отнюдь не малые доходы. Но в смысле рабочей силы они получили немного. Серв являлся держателем, который неизбежно расходовал свои силы главным образом на своем участке, кроме того, его повинности, как и повинности других держателей, обычно были зафиксированы кутюмой. Рабовладельческий строй предоставлял в распоряжение хозяев прежде всего рабочую силу. Система серважа давала ее сеньорам лишь в очень ограниченных размерах.

* * *

Две особенности, в основном касавшиеся самой структуры французской сеньории конца XII века, противопоставляли ее как галло-франкской сеньории раннего средневековья, так и большинству современных ей английских и германских поместий: распадение манса, неделимой податной единицы, и сокращение барщинных работ. Оставим пока в стороне первый вопрос и сосредоточим наше внимание на втором.

Нет больше ремесленной барщины. Несомненно, сеньоры сохранили привычку вознаграждать отдельных ремесленников, которых они в небольшом числе поселяли вокруг своей усадьбы, пожалованием держаний (которые, как и все держания, обязанные главным образом службами, называются обычно фьефами). Но в своей массе держатели не поставляют уже больше изделия из дерева или дранку, ткани или одежду; поставка кос или копий лежала теперь на обязанности только редких фьефов кузнецов; двери гинекеев закрылись. В начале XII века мэры Шартрского собора богоматери, то есть сеньориальные служащие, управлявшие различными поместьями, заставляли еще жителей прясть и ткать шерсть, но для своей собственной выгоды и незаконно; нет никаких свидетельств того, что запрещавшие им это вымогательство каноники сохранили бы для себя доход от этой повинности^{81}. Отныне сеньоры удовлетворяли свои потребности за счет повинностей, требуемых с городских ремесленников, если они имели под своей властью город; гораздо чаще – за счет труда домашних ремесленников, оплачиваемых предоставлением земли или как-нибудь иначе; главным же образом – за счет покупок на рынке.

Почему же они перестали требовать с держателей эти работы, которые в свое время доставляли замку или монастырю столько предметов, вероятно, очень топорных, но все-таки годных для употребления и не обременявших сеньора никакими расходами на оплату рабочей силы? Замена замкнутой экономики экономикой, основанной на обмене? Эта формула, несомненно, довольно точно характеризует явление, если рассматривать его изнутри сеньории. Но можно ли думать, что сеньориальная экономика была вовлечена в общий для всей страны развитый обмен я подверглась в свою очередь действию всеобщего потрясения, которое, увеличивая повсюду количество производимых для рынка товаров, облегчая и ускоряя обращение, ценностей, сделало в конце концов широко практикуемую покупку более выгодной по сравнению с замкнутым производством? Эта гипотеза была бы приемлемой лишь в том случае, если бы исчезновение ремесленной барщины последовало бы за возрождением торговли подобно тому, как результат какой-либо социальной перестройки следует обычно за своей причиной, то есть с некоторым запозданием. Кроме того, поскольку возобновление более активного обращения не сразу сказалось во всех частях Франции, долгое время то там, то здесь продолжали существовать пережитки повинностей старого типа. Но, насколько позволяют судить источники, к сожалению очень скудные, процесс исчезновения этой барщины видимо завершился везде в начале XII века, следовательно, слишком рано и слишком единообразно для того, чтобы его можно было приписать прогрессу торговли, находившейся в то время еще в весьма зачаточном состоянии. Больше оснований считать его одной из сторон той очень глубокой и общей перемены, которая произошла тогда в жизни всего сеньориального организма и, несомненно, в свою очередь оказала воздействие на развитие французской экономики в целом. Вероятно, настало время, когда новое изобилие товаров на рынках побудило сеньоров увеличить свои покупки. Но, может быть, сначала рынки расширились до неведомых ранее масштабов для того, чтобы во многом удовлетворить новые потребности сеньоров? В едва лишь начатом изучении обмена изменения в сеньории должны, по-видимому, занимать первостепенное место. Сущность важной метаморфозы, которую претерпел между IX и XII веками этот старый институт, станет еще яснее после рассмотрения земледельческой барщины.

Возьмем для сравнения конкретный пример. Деревня Тиэ (Thiais), к югу от Парижа, принадлежала (по крайней мере с периода правления Карла Великого и до революции). монахам аббатства Сен-Жермен-де-Пре (Saint-Germain-des-Près). При Карле Великом большая часть владельцев свободных мансов была обязана здесь тремя рабочими днями в неделю (из них два дня – на пахоту, если она имела место, один – на ручные работы), кроме того, они обязаны были обработать под свою полную ответственность четыре квадратных перша (13–14 аров) сеньориальной земли на озимом поле и два перша на яровом и, наконец, выполняли по воле сеньора извозную повинность. Для некоторых других мансов продолжительность ручных работ устанавливалась сеньорами произвольно. Что касается рабских мансов, то с каждого из них требовались обработка четырех арпанов (35–36 аров) монастырского виноградника, а пахота и ручные работы «по получении приказа». В 1250 году эта местность была освобождена от серважа; по этому случаю ей была дарована хартия, содержавшая общий регламент повинностей. Уничтожены были только обязанности, связанные с серважем. Другие были просто записаны в соответствии с обычаем, который считали древним, но который на деле сложился лишь в начале века. Никаких следов обработки участками. Каждый держатель обязан был аббатству барщиной: один день в году на покос и, если он имеет тягловый скот, девять дней пахотных работ[84]84
  Для Тиэ (Thiais) каролингского периода («Polyptyqye d'Irminon», XIV) к свободным и рабским мансам следует добавить три гостизы, подвергавшиеся различному обложению. Об освобождении см. «Polyptyque d'Irminon», éd. Guérard, t. I, p. 387.


[Закрыть]. Следовательно, десять дней в году для держателей, наиболее отягощенных повинностями. Ранее держатели, наиболее защищенные от произвола сеньора, обязаны были отработать на него сто пятьдесят шесть дней в году. Правда, такого рода сравнение не совсем точно. Мане мог иметь в своем составе много семей. В 1250 году, напротив, барщину обязан был нести, по-видимому, каждый глава семейства. Но если даже предположить, что на каждом мансе в среднем сидели только две семьи (чего в действительности не было), разница остается огромной.

Иногда перемены были еще более значительными. Две хартии, регламентировавшие обычаи и копировавшиеся в XII веке повсюду, в конце концов получили широкое распространение во многих областях. Это были хартии Бомона в Шампани и Лорриса в Гатинэ, которые не содержали больше никаких принудительных земледельческих работ. Правда, в противоположность им, в некоторых местных кутюмах серв еще считается «обязанным барщиной по воле сеньора» (corvéable à merci), как и каролингский servus, но эти случаи крайне редки, и, вероятно, они лишь пытаются утвердить принцип, на практике достаточно лишенный смысла. Зачем сеньору такое количество рабочих дней? Мы увидим, что, как правило, они не нужны ему. Пример с Тиэ (Thiais), несомненно, является обыденным и нормальным случаем. Обработка участками исчезла полностью. Поденная работа еще существует, но и она сведена к минимуму. И этот достигнутый к 1200 году этап был почти окончательным. Таким был обычный распорядок барщин при Филиппе-Августе, таким он остался в основном еще и при Людовике XVI.

Априори возможны два объяснения этого невероятного уменьшения земледельческой барщины: или сеньор нашел новый источник рабочей силы для обработки своего домена, или же он свел к минимуму сам домен[85]85
  Сеньор мог получить некоторое количество рабочих рук от держателей и без барщины, заставляя их сыновей и дочерей некоторое время служить у себя; такова Gesindedienst, сыгравшая большую роль в некоторых немецких сеньориях (правда, начиная с конца средних веков и особенно на востоке). Но, хотя в капетингской Франции кое-где и наблюдались попытки сеньоров навязать, по крайней мере своим сервам, принудительный домашний труд, эти попытки всегда были единичными и не имели большого практического эффекта.


[Закрыть].

Первому предположению противоречат факты. Действительно, где мог найти сеньор рабочую силу, не считая барщины? В рабстве? Оно окончательно умерло, ибо рабов невозможно было достать. Конечно, войны не прекратились. Но уже считалось немыслимым, чтобы война христиан с христианами доставляла рабов. Религиозное учение признавало всех приверженцев христианского общества (societas Christiana) членами одного и того же Великого Града, которые не могут порабощать друг друга, оно запрещало обращать в рабство пленников, за исключением неверных или – иногда с некоторым колебанием – схизматиков. По этой причине в средние века рабы встречались в большом количестве лишь в тех местах, куда их, печальных жертв набегов, совершавшихся вне христианского или вне католического мира, легко было доставлять: на восточной границе Германии, в Испании периода Реконкисты в тех странах Средиземного моря, где корабли выгружали для рынков пестрый человеческий скот – африканских негров, «смуглых» мусульман, греков и русских, похищенных татарскими или латинскими корсарами. Само название esclave, заменившее старое слово servus в его первоначальном значении (смысл которого, как мы знаем, изменился), является лишь этническим термином; esclave (раб) или slave (славянин) – это одно и то же. Сам язык указывает на происхождение тех несчастных, которым пришлось окончить свои дни в германских пограничных замках или в услужении у итальянских горожан. Следовательно, во Франции XII века (оставляя в стороне некоторые единичные случаи) рабство существовало еще только в среднеземноморских провинциях. Но даже там – в отличие от некоторых иберийских районов, например Балеарских островов, – людской товар был слишком редким и слишком дорогим, чтобы его можно было широко использовать на полевых работах. Рабов использовали в качестве слуг, служанок или наложниц, но совсем или почти совсем не использовали как батраков и батрачек.

Что касается сельскохозяйственного наемного труда, то он, конечно, никогда не утрачивал полностью своей подсобной роли. По мере роста населения его значение, по-видимому, даже возрастает. Некоторые монашеские ордена, особенно цистерцианцы, прибегнув сначала для разрешения проблемы рабочей силы к созданию особой группы монахов низшего звания (братьев-конверсов), в конце концов решились после этого обратиться в довольно широких масштабах к наемному труду. Но чтобы обработать с помощью этих работников сеньориальные домены, сходные по величине с mansi indominicati прежних времен, нужен был многочисленный сельский пролетариат. Его, конечно, не было и не могло быть. Франция, хотя и более населенная, чем прежде, не была перенаселена; при отсутствии всякого серьезного технического прогресса работа на старых держаниях и на тех, которые возникли в период больших расчисток, продолжала занимать большое количество рабочих рук. Наконец, в силу общих экономических условий крупным предпринимателям было трудно содержать или оплачивать многочисленных рабочих.

Несомненно, сеньоры допустили такое сокращение земледельческой барщины лишь потому, что они либо примирились с уменьшением своих доменов, либо сами осуществили его. Поля, в свое время доверенные держателям для обработки участками, постепенно были включены (Эдмон Перрэн прекрасно показал, как это происходило в Лотарингии^{82}) в держания тех людей, которые первоначально обязаны были их возделывать. Что касается более значительной части первоначального домена, обрабатывавшейся поденно, то из одной ее части были созданы мелкие фьефы для вооруженных вассалов, которых знатные бароны X–XI веков вынуждены были содержать в большом количестве^{83}. Эти воины в свою очередь поспешили, очевидно, зачастую раздать свои участки крестьянам, которые платили им повинности. Другую, самую значительную часть домена сеньор сам уступил держателям из числа старых жителей или новым поселенцам. Часто держатели должны были платить за это пропорциональную часть урожая (обычно от одной трети до одной двенадцатой), которая называлась champart («часть урожая»), terrage или agrier. Земли, с которых поступали повинности этого типа, были в каролингскую эпоху очень редким явлением, а для капетингской Франции, напротив, довольно частым. Этот контраст можно объяснить лишь тем, что большинство парцелл, обязанных подобными повинностями, возникло в результате нового распределения земли. Этим же объясняется и особый юридический характер, присущий во многих местах держаниям по шампару. Сначала сеньоры отнюдь не считали раздробление своих доменов окончательным. Монастырь св. Эверта в Орлеане, реорганизовавший около 1163 года, как управление имуществом, так и свою духовную жизнь, сначала не счел возможным обрабатывать «своим собственным плугом» свои земли в Булэ (Boulay) и передал их крестьянам. Затем каноники сочли более выгодным самим эксплуатировать эти земли и добились разрешения Людовика VII и папы Александра III вернуть те земли, которые они передали крестьянам^{84}. Следовательно, шампар – типичная для новых земельных раздач повинность – в принципе часто считалась несовместимой с наследственностью держания. В Турени, Анжу и Орлеанэ юристы XIII века еще признавали за сеньором право присоединять к своему домену поля, единственную повинность которых составлял терраж^{85}. До 1171 года на шампарных землях Митри-Мори (Mitry-Могу), в сеньории Собора парижской богоматери, владельцы могли меняться по желанию каноников; аналогичные земли в Гарше ((larches) в сеньории Водуана дАндильи (Beaudoin dAndilly) вплоть до 1193 года вовсе не передавались по наследству; кутюмы деревни Боре (Borest) в Валуа (Valois), записанные в течение XIII века, содержат постановление, согласно которому в случае продажи этих земель сеньор ничего не получает, «так как в старину никто не имел на них права наследования^{86}». Но не будем заблуждаться (примеров достаточно, чтобы напомнить нам об этом): на практике наследственность устанавливалась постепенно – путем определенных соглашений (как в Митри-Мори или в Гарше) или в силу давности (как в Боре). Сеньоры мирились с этим процессом или не мешали ему. Крупные домены перешли в конечном счете к крестьянам именно в форме вечных держаний, похожих в основном на старинные держания. Во многих сельских местностях некоторые картье, издавна раздробленные подобно соседним на множество мелких парцелл, еще и сегодня носят такие названия, как «барщина» (Les Corvées), вызывая в представлении далекие времена, когда они входили в состав домена и обрабатывались принудительным трудом держателей.