Текст книги "Жена с характером. Развод для попаданки (СИ)"

Автор книги: Мария Шарикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11

Глава 11

Грейсон вышел в коридор и прикрыл за собой дверь спальни Аурелии. Сердце колотилось где-то

в горле, а в висках стучало, не от похмелья, хотя голова слегка гудела, а от чего-то

другого, более смутного и тревожного.

Он прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.

Он спал в её постели. Он, герцог Уэстклифф, который клялся себе никогда не приближаться к

этой женщине, который построил вокруг своего сердца неприступную крепость… Он проснулся

сегодня в её кровати, укрытый её одеялом, с её запахом в ноздрях.

И Аурелия была прекрасна. Спящая, с распущенными волосами, разметавшимися по подушке, с

приоткрытыми губами, с ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки. Он смотрел на неё

несколько минут, не в силах отвести взгляд, и в груди росло что-то тёплое и мучительное.

«Ты дурак, Грейсон», – сказал он себе, открывая глаза и отталкиваясь от стены.

Коридор был пуст. Слуги ещё не начали утреннюю суету, и только где-то внизу слышались

приглушённые голоса и звон посуды. Грейсон прошёл к себе быстрым шагом, стараясь не шуметь,

хотя каждый скрип половицы казался ему оглушительным.

В спальне его встретил Харрис,как всегда, бесшумный и невозмутимый. Дворецкий уже

приготовил всё для бритья: тазик с горячей водой, мыло, кисточку, опасную бритву с рукоятью

из слоновой кости. На столике дымился кофе.

– Доброе утро, ваша светлость, – произнёс Харрис, не поднимая глаз. – Я распорядился подать

завтрак в кабинет, как вы любите.

– Благодарю, – ответил Грейсон, садясь перед зеркалом. – Харрис.

– Да, ваша светлость?

– Вы ничего не видели сегодня ночью?

Харрис замер на секунду, потом медленно покачал головой.

– Я спал, ваша светлость. Как и вся честная прислуга.

Грейсон усмехнулся уголками губ. Харрис служил его отцу тридцать лет, а ему самому уже

двенадцать. За это время дворецкий научился не замечать того, что не положено замечать.

– Хорошо, – сказал Грейсон. – Можете идти.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон взбил пену, нанёс её на щёки и подбородок и начал бриться. Медленно, тщательно, как

делал каждое утро. Лезвие скользило по коже, снимая отросшую за ночь щетину, и он смотрел на

своё отражение в зеркале. Усталые глаза, тени под ними, морщины у рта… Он выглядел на свой

возраст, хотя обычно казался моложе.

Грейсон думал о Аурелии. О том, как она сидела в углу кровати, прижимая одеяло к груди, и

смотрела на него – испуганно и в то же время с каким-то странным теплом. Она не выгнала его.

Она могла бы его выгнать, разбудить, позвать слуг, устроить скандал. Вместо этого она

позволила ему уснуть, а сама примостилась рядом.

«Я не должен был этого делать, – подумал он, проводя бритвой по шее. – Я нарушил своё

слово. Я обещал не входить в её комнату без разрешения».

Но он вошёл. И она не прогнала его.

Закончив бриться, Грейсон ополоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и провёл рукой

по гладкой коже. Так то лучше! Теперь он чувствовал себя человеком, а не опустившимся

пьяницей.

Он оделся,выбрав серый сюртук, который делал его старше и солиднее, белую рубашку,

тёмно-серый галстук. Сегодня не нужно было никого соблазнять. Сегодня нужно было работать.

В кабинете его уже ждал завтрак. Кофе, тосты, ветчина и сыр. Грейсон ел без аппетита,

механически жуя и запивая горьким кофе. Мысли возвращались к Аурелии снова и снова.

«Хватит, – сказал он себе, отодвигая тарелку. – Ты герцог. У тебя есть дела».

Он подошёл к письменному столу, сел и взял перо намереваясь ответить на несколько писем.

Но он даже не успел начать. В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Грейсон, откладывая перо.

На пороге появился Харрис.

– Ваша светлость, прибыл курьер из Лондона. С письмом от мистера Уилсона.

Грейсон выпрямился. Поверенный ответил быстрее, чем он ожидал. Возможно, новости были

важными.

– Пусть войдёт.

Курьер, запылённый, уставший, в дорожном плаще, вошёл и протянул запечатанное сургучом

письмо. Грейсон взял его, сломал печать и развернул лист.

Почерк Уилсона был мелким, аккуратным, почти женским.

«Ваша светлость, – писал поверенный. – По вашему поручению я навёл справки о Николасе

Фэрбенксе. Художник покинул Лондон примерно в то же время, что и вы. Последний раз его

видели в Дувре, где он садился на корабль до Кале. По слухам, он отправился в Париж, но

точных сведений у меня нет. Я нанял человека, который проследит его путь. Как только

появятся новости, я незамедлительно сообщу.

Также я позволил себе навести справки о вашем брате, лорде Эдмунде. В ночь перед вашей

свадьбой он действительно был у леди Харрингтон, как и утверждал. Однако один из моих людей

видел его выходящим из дома художника Фэрбенкса за два дня до того. Встреча была короткой,

но лорд Эдмунд явно знал этого человека. Я не делаю выводов, ваша светлость, но счёл нужным

сообщить вам об этом.

«Остаюсь вашим покорным слугой, Джеймс Уилсон».

Грейсон перечитал письмо дважды. Потом положил его на стол и откинулся на спинку кресла.

Эдмунд знал Фэрбенкса. Встречался с ним за два дня до свадьбы. И не сказал об этом ни

слова.

«Ты врал мне, брат, – подумал Грейсон. – Ты сказал, что не знаком с художником. А ты был у

него в доме».

Он взял перо, чтобы написать ответ, но снова отложил. Нужно было подумать. Нельзя

действовать сгоряча. Если Эдмунд виновен, он должен получить доказательства, а не просто

слова поверенного.

Грейсон позвонил в колокольчик.

Вошедший Харрис застыл в ожидании.

– Где лорд Эдмунд? – спросил Грейсон.

– Лорд Эдмунд ещё почивают, ваша светлость. Вчера он поздно лёг.

– Разбудите его. Скажите, что я жду его в кабинете через полчаса.

– Слушаюсь.

Харрис вышел. Грейсон встал, подошёл к окну и уставился в сад. Солнце поднялось выше, и

парк залило золотистым светом. Деревья стояли голые, но красивые. Строгие линии ветвей,

чёрные силуэты на фоне бледного неба.

Он думал о том, что скажет брату. Нельзя обвинять того прямо.Эдмунд будет отпираться,

врать, изворачиваться. Нужно заставить его сказать правду самому. Или хотя бы выдать себя.

В дверь снова постучали.

– Войдите, – сказал Грейсон, не оборачиваясь.

На пороге появилась Аурелия.

Он повернулся и замер. На ней было утреннее платье из мягкой шерсти цвета топлёного молока,

с высоким воротником и длинными рукавами. Волосы были убраны в простой узел на затылке, и

только несколько прядей выбились и падали на шею. Она выглядела свежей, отдохнувшей и такой

же красивой, как когда он смотрел на неё спящую.

– Ещё раз доброе утро, – сказала она, останавливаясь в дверях. – Харрис сказал, что я смогу

найти вас здесь.

– Доброе утро, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я думал вы ещё будете

отдыхать?

– Я не смогла уснуть, – сказала Аурелия. – После того, как вы ушли.

Грейсон почувствовал, как кровь приливает к щекам. Ему захотелось провалиться сквозь землю.

– Простите меня за вчерашнее, – произнёс он, делая шаг к ней. – Я не должен был приходить.

Я не должен был…

– Вы уже извинились, – перебила она. – И приняла ваши извинения.

– Тогда зачем вы пришли?

Аурелия вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Подошла к столу, увидела письмо Уилсона,

но не стала его читать, только скользнула взглядом.

– Я пришла спросить, – сказала она, поворачиваясь к нему, – что вы узнали.

– Откуда вы знаете, что я что-то узнал?

– У вас такое лицо… Вы чем-то взволнованы. Я вижу.

Грейсон усмехнулся. Аурелия была наблюдательной, он уже заметил это.

– Пришло письмо из Лондона, – сказал он, протягивая ей лист. – Читайте.

Она взяла письмо, пробежала глазами, потом перечитала медленно, вдумчиво. Её лицо не

изменилось, только брови чуть сошлись к переносице.

– Ваш брат встречался с Фэрбенксом, – сказала она, возвращая письмо. – И солгал вам об

этом.

– Да.

– Что вы будете делать?

– Сейчас он придёт, – ответил Грейсон. – Я хочу поговорить с ним.

– Один?

– Один, – произнёс Грейсон. – Вы не будете присутствовать.

– Почему?

– Потому что если он виновен, он будет врать и изворачиваться. А если он увидит вас, он

может заподозрить, что мы действуем заодно. И тогда он станет осторожнее.

Аурелия кивнула, соглашаясь.

– Хорошо. Я оставлю вас. Но потом вы расскажете мне всё.

– Расскажу, – пообещал Грейсон.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась.

– Грейсон.

– Да?

– Вы не спали в своей постели. Вы пили. Вы пришли ко мне. – Она говорила тихо, почти

шёпотом. – Я не злюсь на вас. Но в следующий раз, если вы захотите побыть рядом… Просто

скажите. Не надо пить столько бренди.

Она вышла, закрыв за собой дверь.

Грейсон стоял посреди кабинета, глядя на закрытую дверь, и не мог пошевелиться.

«Просто скажите», – сказала Аурелия.

Она не прогнала его. Она не оскорбила его. Она сказала: «Просто скажите».

Грейсон провёл рукой по лицу и тяжело вздохнул. Эта женщина сводила его с ума. И он начинал

подозревать, что это было взаимно.

****

Эдмунд вошёл в кабинет ровно через полчаса. Заспанный и недовольный, в халате поверх

рубашки.

– Ты разбудил меня, – заявил он, падая в кресло. – Нельзя было подождать до обеда?

– Нельзя, – ответил Грейсон, садясь напротив. – У меня есть к тебе вопросы.

– Опять вопросы? – Эдмунд зевнул, прикрывая рот ладонью. – Ты вчера уже их спрашивал.

– Вчера ты сказал, что не знаком с Фэрбенксом, – произнёс Грейсон, глядя брату прямо в

глаза. – Сегодня я узнал, что это неправда.

Эдмунд замер. Его лицо на мгновение потеряло всякое выражение, как у актёра, забывшего

текст.

– Что ты сказал? – переспросил он.

– Ты встречался с Фэрбенксом за два дня до моей свадьбы, – Грейсон не повышал голоса,

говорил ровно, холодно. – Ты был у него в доме. Зачем?

Эдмунд молчал несколько секунд. Потёр переносицу. Отвернулся к окну.

– Кто тебе сказал? – спросил он.

– Не важно, кто сказал. Важно, что это правда.

– Это была случайная встреча, – произнёс Эдмунд, не глядя на брата. – Я зашёл к нему,

потому что хотел купить картину. Он писал портреты. Я слышал, что он талантлив.

– Ты не покупаешь картины, Эдмунд. Ты проигрываешь деньги в карты и занимаешь у меня.

– В этот раз я хотел купить, – упрямо ответил брат.

– Зачем ты солгал мне вчера?

Эдмунд повернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние.

– Потому что ты бы не поверил, – сказал он. – Ты всегда думаешь обо мне худшее. Если бы я

сказал, что знаю Фэрбенкса, ты бы сразу решил, что я причастен.

– А ты причастен? – спросил Грейсон.

– Нет! – воскликнул Эдмунд вскочив с кресла. – Клянусь тебе, Грейсон, нет! Я не имею

никакого отношения к тому, что случилось в оранжерее. Я не подсылал к ней художника. Я не

разрушал твой брак.

– Тогда зачем ты ходил к нему?

Эдмунд замялся. Провёл рукой по волосам. Вздохнул.

– Я хотел…-он запнулся, потом выдохнул: – Я хотел заказать твой портрет. В подарок на

свадьбу. Я думал, что это будет хороший жест. Что ты перестанешь смотреть на меня как на

врага.

Грейсон молчал. Он не знал, верить или нет. Эдмунд всегда умел врать, но сейчас в его

голосе было что-то похожее на правду.

– Почему ты не сказал мне об этом раньше? – спросил Грейсон.

– Потому что я не хотел, чтобы ты смеялся, – ответил Эдмунд. – Я знаю, что ты считаешь меня

никчёмным. Но я пытаюсь… Пытаюсь быть лучше.

Повисла тишина. Грейсон смотрел на брата, и в груди у него росло сомнение.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Я поверю тебе. Но только потому, что ты мой брат.

– Спасибо, – тихо ответил Эдмунд.

– Но если я узнаю, что ты солгал, – добавил Грейсон, – ты очень сильно пожалеешь.

Эдмунд кивнул и вышел из кабинета, не оборачиваясь.

Грейсон остался один. Он подошёл к столу, взял письмо Уилсона, перечитал ещё раз. Потом

поднёс лист к свече и поджёг.

Бумага занялась огнём, скорчилась, почернела и упала пеплом на мраморную подставку.

Он не знал, виновен ли брат. Но он знал, что правда где-то рядом. И он найдёт её.

Глава 12

Глава 12

Я поднялась к себе после ужина, и пальцы всё ещё сжимали маленький серебряный цветок.

Брошь, которую Грейсон нашёл в оранжерее. Ту самую, что он подарил Аурелии в день помолвки.

Свет свечи отражался от гладкой поверхности, и гравировка «А.Б. – Г.У.» бросала крошечные

тени на мою ладонь. Подарок. Символ любви, которая, возможно, была настоящей, до того, как в

неё вонзили нож.

В комнате было тихо. Молли ещё не приходила, и я сидела в кресле у камина, перебирая в

памяти каждое слово сегодняшнего вечера.

«Вы не помните, как она упала?» – спросил Грейсон, и в его голосе слышалась надежда,

смешанная с отчаянием.

«Нет», – ответила я, и это была правда. Я не помнила, потому что меня там не было. Та

Аурелия, возможно, знала, но она ушла, оставив мне только тело и пустоту вместо

воспоминаний.

Дверь тихо скрипнула, и в спальню вошла Молли с подносом, на котором дымился травяной чай.

– Вы не спите, ваша светлость, – заметила она, ставя поднос на столик

– Мне не спится, Молли. Меня посещают разные мысли.

– О чём же, если не секрет?

Я колебалась. Девушка была предана мне, это чувствовалось. Она не сплетничала, не

перешёптывалась с другими слугами, не осуждала меня. Может быть, именно ей можно было

довериться.

– О той ночи, – сказала я, не уточняя, о какой именно. – О ночи перед свадьбой. Я пытаюсь

вспомнить, но не могу. Как будто кто-то стёр это из моей головы.

Молли присела на край кровати, сложила руки на коленях. Её лицо в свете камина казалось

бледным и серьёзным.

– Ваша светлость, – начала она нерешительно, – я не должна это говорить…

– Говори. Я не рассержусь.

– В тот день перед свадьбой вы были сами не своя, – произнесла Молли, понижая голос. – Я

помогала вам одеваться к ужину, а вы всё смотрели в окно. Будто кого-то ждали. Или боялись.

– Боялась?

– Очень боялись, – подтвердила девушка. – Ваши руки дрожали, когда я застёгивала браслет.

Вы даже уронили гребень и не заметили. Я подала его вам, а вы смотрели сквозь меня, как

сквозь стекло.

– Что ты подумала тогда?

Молли отвела взгляд.

– Я подумала, что вы не хотите выходить замуж. Что вас заставляют. Но потом, когда вы

сказали, что любите герцога… Я не знала, чему верить.

Та Аурелия любила Грейсона, в этом я не сомневалась. Иначе зачем соглашаться на брак,

стоять под венцом, позволить ему уехать, не сказав ни слова в свою защиту? Кто-то

использовал эту любовь против неё.

– Вы не помните, – продолжала Молли, – но после той ночи я нашла в вашей комнате клочок

бумаги. Он лежал на полу, у трюмо. Я хотела выбросить его, но… Я его сохранила.

Я замерла.

– Что за бумага?

Молли встала, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала маленькую шкатулку. Оттуда,

сложенный вчетверо листок, пожелтевший по краям. Протянула мне.

Я развернула бумагу. На ней было торопливо написано карандашом и неровными буквами:

«Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я».

Ни подписи. Ни обращения. Только эти слова.

– Вы нашли это после свадьбы? – спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.

– Да, ваша светлость. Когда его светлость уехал, я пришла убирать вашу комнату. Бумага

лежала под ковром, у двери. Видимо, вы выронили её, когда выходили.

Я перечитала записку ещё раз. «Я расскажу ему всё». Кому – «ему»? Грейсону?

– Молли, – сказала я, пряча листок в карман халата, – ты никому не говорила об этой

записке?

– Никому, ваша светлость. Я боялась, что вас обвинят в чём-то ещё.

– Ты поступила правильно. Спасибо тебе.

Молли кивнула и вышла, пожелав спокойной ночи.

Я осталась одна.

Сжимая в пальцах пожелтевшую бумагу, я подошла к окну. Ночь была тёмной, безлунной, ветер

раскачивал голые ветви, создавая на стекле причудливые тени.

Кто написал эту записку? Фэрбенкс? Или кто-то другой, действовавший через него? Какая тайна

была у Аурелии, что её можно было использовать как рычаг?

Не ответов, только вопросы. Но теперь появилась нить. Маленькая, тонкая, но такая

настоящая.

******

На следующий день я проснулась рано, до рассвета. Молли ещё не приходила, в доме было тихо.

Только внизу переговаривались слуги, готовящие завтрак.

Я оделась сама, наскоро зашнуровав корсет. Не так туго, как полагалось, но достаточно,

чтобы платье сидело. Волосы стянула в пучок, заколола гребнями и вышла в коридор.

Мне нужно было попасть в оранжерею. Туда, где всё случилось. Может быть, там, среди

облупившейся краски и разбитых стёкол, найдётся ещё один кусочек мозаики.

Спустилась по лестнице, миновала холл, вышла через боковую дверь в сад. Утро было холодным,

трава покрылась инеем, каждый шаг оставлял на ней тёмный след. Парк спал. Голый, прозрачный,

с чёткими линиями ветвей на фоне бледного неба.

Оранжерея была старой, заброшенной, с выбитыми стёклами и покосившейся дверью. Я толкнула

дверь и она поддалась легче, чем ожидалось, видимо, Грейсон не закрыл её после того, как

нашёл брошь.

Внутри было сыро и темно. Свет едва пробивался сквозь запылённые стёкла, несколько секунд я

стояла, привыкая к полумраку. Кадки с засохшими растениями, накрытые простынями стулья,

старый мольберт в углу… Здесь явно работал художник.

Фэрбенкс.

Я подошла к мольберту. На нём ещё оставался холст, накрытый тканью. Я дернула её и увидела

портрет.

Аурелия. Настоящая, та, в чьё тело я попала. Она смотрела с холста печальными серо-зелёными

глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего защемило сердце. Белое платье с высоким

воротником. Распущенные волосы, падающие на плечи. Ни улыбки, только тихая, безысходная

грусть.

Внизу, в углу холста, подпись: «Н. Фэрбенкс». А ниже – дата. Та самая ночь.

Перевернув холст, на обратной стороне, на деревянной раме, заметила надпись, нацарапанную

гвоздём. Наклонилась, вглядываясь.

«Э.Х. – 500 гиней».

Эдмунд Хоторн.

Дыхание перехватило.

Пятьсот гиней. Сумма, которую Эдмунд заплатил Фэрбенксу. За что? За картину? Или за услугу?

Теперь картина начинала складываться. Завистливый брат, вечно нуждающийся в деньгах,

подсылает художника, чтобы скомпрометировать невесту. Фэрбенкс пишет портрет, для отвода

глаз, а заодно выполняет грязную работу. Аурелия приходит в оранжерею из-за записки, её

шантажируют тайной, она вынуждена поцеловать художника и в этот момент входит Грейсон.

Всё слишком гладко. Слишком хорошо срежиссировано.

Я сняла холст с мольберта, свернула трубочкой и вышла из оранжереи. Воздух показался почти

горячим после сырости внутри.

Мне нужно было немедленно найти Грейсона!

******

Он был в кабинете, работал с бумагами. Когда я вошла без стука, он поднял голову, и его

лицо изменилось, увидев, что я держу в руках.

– Что это? – спросил он, вставая.

Я положила холст на стол и развернула его. Портрет Аурелии смотрел на него всё с той же

печалью.

– Это писа́л Фэрбенкс, – сказала я. – Я нашла его в оранжерее.

Грейсон перевёл взгляд с портрета на меня.

– Вы ходили туда одна?

– Да. И нашла кое-что ещё.

Перевернула холст и указала на надпись на раме.

Грейсон наклонился быстро прочитав написаные слова, и лицо окаменело.

– Э.Х. – Эдмунд Хоторн, – произнёс глухо. – Пятьсот гиней.

– Ваш брат платил Фэрбенксу, – сказала я. – Зачем,не знаю. Но это не случайность.

Грейсон выпрямился, прошёлся по кабинету. Его шаги были резкими и злыми.

– Я говорил с ним вчера. Он утверждал, что заказывал портрет в подарок. Надпись на обороте

могла появиться после. Фэрбенкс записывал суммы за работу.

– Пятьсот гиней,слишком много для портрета. Я не знаю здешних цен, но это явно не обычная

плата.

Он остановился у окна, упёрся ладонями в подоконник, не заметив моей оговорки,

сфокусирувшись на Эдмунде.

– Вы предлагаете, чтобы я обвинил брата на основании царапины на раме?

– Я предлагаю не закрывать глаза на очевидные вещи, – ответила я. – Ваш брат знал

Фэрбенкса. Платил ему. Мог подстроить ту встречу в оранжерее.

– Зачем? – Грейсон повернулся ко мне. – Зачем ему разрушать мой брак?

– Вы сами говорили, что он завидует вам, и по уши в долгах. Может быть, он надеялся, что вы

не женитесь, что титул перейдёт к нему?

– Я был почти женат. Даже если бы брак не состоялся, наследником оставался бы я.

– А если бы вы умерли бездетным? – спросила я.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и холодная, как осенний туман.

– Вы думаете, он хотел моей смерти? – произнёс он наконец.

– Я думаю, он хотел вашего наследства. А брак с женщиной, которую он мог бы опорочить,

пришелся как раз кстати. Оставалось заставить вас развестись.

Грейсон молчал. Пальцы, лежавшие на подоконнике, побелели.

– У вас есть доказательства? – спросил он.

– Пока нет. Но я их найду.

– Как?

– Для начала поговорю с вашим братом, – сказала я, и Грейсон дёрнулся, словно собираясь мне

это запретить. – Не в открытую. Я просто понаблюдаю за ним. Может быть он проговорится.

– Это опасно.

– Всё, что мы делаем, опасно. Но я не из тех, кто сидит сложа руки.

Грейсон подошёл ко мне, и взял за руку и неожиданно сжал мои пальцы.

– Я не хочу, чтобы вы пострадали.

– Я не пострадаю. У меня есть вы.

Он посмотрел долгим взглядом, потом отпустил руку и кивнул.

– Хорошо. Но будем действовать вместе. Не прячьтесь от меня.

– Договорились.

Я свернула холст и взяла под мышку.

– Что вы сделаете с портретом? – спросил он.

– Спрячу. Это улика.

Он кивнул, и я вышла из кабинета, чувствуя его взгляд на себе.

******

Вечером, когда часы пробили девять, я сидела в гостиной с книгой. Я читала, но одним

глазом, нервно поглядывала на дверь. Эдмунд задерживался.

Грейсон вошёл первым, сел в кресло у камина, взял бокал с вином, но не пил. Он был

напряжён, я видела это по пго пальцам, сжимающим ножку бокала, по взгляду, устремлённому на

дверь.

Наконец Эдмунд появился. Посвежевший, выбритый, в тёмно-синем сюртуке. Он улыбнулся мне,

кивнул брату, и сел за стол.

– Извините за опоздание, – произнёс. – Я зачитался.

Ужин прошёл в молчании. Только звон приборов нарушал тишину.

После десерта я откинулась на спинку стула.

– Лорд Эдмунд, вы знаете мистера Фэрбенкса?

Вилка в его руке замерла на мгновение, но он быстро взял себя в руки.

– Я встречал его пару раз в Лондоне. Талантливый художник. А почему спрашиваете?

– Я видела его портрет в оранжерее. Тот, что он писал ко дню свадьбы. Вы заказывали его в

подарок брату?

Эдмунд помедлил.

– Да. Хотел сделать сюрприз. Но планы изменились.

– Планы изменились, – повторила я. – Или вы передумали его дарить, когда поняли, что он не

понадобится?

– Я не понимаю, о чём вы, – голос Эдмунда стал тише, напряжённее.

– Вы заплатили Фэрбенксу пятьсот гиней. Этого достаточно, чтобы купить целую коллекцию

картин. Что вы купили на самом деле?

Эдмунд побледнел. Он перевел взгляд на Грейсона, потом снова на меня.

– Это мой долг. Я проиграл Фэрбенксу в карты. Он был на том вечере у леди Харрингтон. Я

хотел отыграться, но проиграл.

– В карты? – переспросил Грейсон. – Ты говорил, что познакомился с ним за два дня до

свадьбы. А вечер у леди Харрингтон был за неделю до того?

Эдмунд сжал губы.

– Я ошибся. Я очень плохо помню те дни.

– Ты помнишь их достаточно хорошо, чтобы врать.

Комнату накрыла тишина. Я смотрела на братьев. Эдмунд лгал. Это чувствовалось. Но

доказательств не было, только надпись на раме, которую можно объяснить десятком способов.

– Я устал, – сказал Эдмунд, вставая. – Пойду спать. Грейсон, завтра я уезжаю в Лондон. Буду

искать твоего художника, как ты просил.

Он вышел, не прощаясь.

Грейсон проводил его взглядом, потом повернулся ко мне.

– Вы зашли слишком далеко, – сказал он, но без упрёка.

– Я всего лишь спросила.

– Вы обвинили его.

– Я всего лишь спросила. А он испугался.

Грейсон подошёл к камину, бросил полено в огонь.

– Боюсь, правду добровольно он не скажет. Придётся искать другие пути.

– Какие?

– В Лондоне есть люди, которые умеют развязывать языки. Я наведу справки о делах Эдмунда.

Кто его кредиторы, где он берёт деньги, и кому должен.

– Думаете, он взял у кого-то в долг, чтобы заплатить Фэрбенксу?

– Возможно. А потом, когда я оплатил его долги, он рассчитался с ростовщиками. Это можно

проверить.

– Проверьте.

Он кивнул и замолчал.

Я встала, взяла книгу, направилась к двери.

– Аурелия, – окликнул он меня.

Я обернулась.

– Спасибо. За то, что не боитесь.

Я улыбнулась не оборачиваясь.

– Я боюсь, Грейсон. Очень. Но я не позволяю страху управлять мной.

Я поскорей вышла в коридор, оставив его одного с огнём и мыслями.

*****

В спальне меня ждала тишина.

Я достала из-под подушки записку, и перечитала её ещё раз. «Приходи в оранжерею в полночь.

Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я».

Кто написал? Фэрбенкс по приказу Эдмунда? Или сам Эдмунд, прикидываясь художником?

Я поднесла бумагу к свече, вглядываясь в буквы. Неровные, некоторые с нажимом, другие,

тонкие, едва заметные. Может быть, почерк можно сравнить с какими-то документами Эдмунда? С

письмами, которые он писал брату?

Я спрятала записку обратно и села на край кровати.

Завтра Эдмунд уезжает. Это и хорошо, ведь он не будет мешать, и плохо, потому он ускользал

из-под надзора. Но Грейсон обещал навести справки в Лондоне. Может быть, там, среди

карточных игроков и сплетников, найдётся нить к правде.

А пока оставалось ждать.

Я легла, погасила свечу и закрыла глаза. Перед моим внутренним взором возник портрет

Аурелии. Печальные глаза, белое платье, безмолвный крик, застывший на холсте.

«Я найду правду, – пообещала мысленно той, кого уже не было. – Очищу твоё имя. И он узнает,

что ты была невиновна».

Ветер за окном стих. В тишине дома часы пробили полночь.

Правда скоро откроется, я чувствовала это. И она должна была прийти сама.