Текст книги "Жена с характером. Развод для попаданки (СИ)"

Автор книги: Мария Шарикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

увидят. Здесь, в этом гроте, в тишине и полумраке, он мог думать. И он думал о Аурелии.

Она изменилась. Это было очевидно. Та Аурелия, которую он знал, была тихой, застенчивой,

почти безвольной. Она боялась смотреть ему в глаза, говорила шёпотом, краснела, когда он

брал её за руку. Эта же женщина – дерзкая, смелая, с горящими глазами и острым языком – была

другой. Совсем другой.

И он не знал, что с этим делать.

Он закрыл глаза и откинул голову назад, положив затылок на мокрый камень. Вода покачивала

его, как в колыбели. Где-то капала вода. Мирно и успокаивающе. Грейсон почти заснул,

расслабившись в тёплой воде, забыв о головной боли, о гостях наверху, о вчерашней ссоре.

И не услышал, как открылась дверь…

Глава 4

Глава 4

Я вышла из библиотеки быстрым шагом, но, оказавшись в коридоре, остановилась и прислонилась

спиной к холодной каменной стене.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. Разговор с

Грейсоном вымотал меня больше, чем я ожидала. Он смотрел на меня так, будто пытался

заглянуть под кожу, будто искал там ответы на вопросы, которые сам себе боялся задать.

«Кто вы?» – спросил он.

Я не ответила. Потому что правда – что я из другого века, из другой страны, из чужой

жизни,прозвучала бы как бред сумасшедшей. Он бы не поверил. Или поверил бы и запер меня в

комнате с доктором.

Нет. Правду он узнает потом. Когда начнёт доверять мне. То есть если начнёт.

Я прошла по коридору, не зная, куда идти. Дом был огромным, и я ещё не успела его изучить.

Вчера, когда мы приехали, было темно, и Молли сразу провела меня в спальню. Сегодня утром я

спустилась в библиотеку, единственное место, которое показалось мне безопасным.

Теперь мне нужно было найти Грейсона. Я хотела продолжить разговор, задать ему ещё

несколько вопросов о Фэрбенксе, о той ночи, о свидетелях. Но он ушёл из библиотеки сразу

после меня, и я понятия не имела, где его искать.

Я остановила горничную, которая проходила мимо с охапкой свежего белья. Девушка была

молодой, с веснушчатым лицом и испуганными глазами, видимо, новенькая.

– Извините, – сказала я. – Вы не знаете, где его светлость?

Девушка покраснела и присела в книксене.

– Их светлость, кажется, пошли в грот, ваша светлость. Они часто купаются там по утрам.

– В грот? – переспросила я.

– Это бассейн, – пояснила девушка, ещё больше краснея. – В цокольном этаже. Там горячие

источники.

Я поблагодарила её и двинулась в сторону лестницы. Цокольный этаж значил, что нужно

спустится вниз. Я шла по широкой каменной лестнице, миновала несколько дверей, за которыми

слышались голоса слуг и звон посуды, и оказалась в длинном коридоре с низким сводчатым

потолком. Здесь было прохладно и сыро, пахло известью и старой кладкой. Свечи в нишах горели

тускло, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Коридор заканчивался массивной дубовой дверью, окованной железом. Я подошла к ней и

прислушалась. За дверью было тихо, и слышался только мерный звук, похожий на плеск воды.

Я толкнула дверь.

Она открылась беззвучно, и я шагнула внутрь.

Грот оказался небольшим, но красивым помещением, вырубленным прямо в скале. Стены были

неровными, с выступами и углублениями, кое-где облицованными тёмно-зелёной мозаикой. Свет

проникал через узкие окна под самым потолком, и в этом приглушённом, рассеянном свете всё

вокруг казалось подводным, нереальным. В центре комнаты находился бассейн. Овальный,

глубиной не меньше двух метров, с водой такого чистого изумрудного оттенка, что я сразу

поняла: здесь действительно бьют горячие источники.

И в этом бассейне, прислонившись спиной к противоположному краю, полулежал Грейсон.

Он был совершенно обнажён.

Я замерла на пороге, и время для меня остановилось. Вода доходила ему до подбородка, но

грудь и плечи были видны. Широкие, мускулистые, с чёткими линиями мышц, которые я не ожидала

увидеть под его сюртуком и рубашкой. Кожа была смуглой, с лёгким блеском от воды. Влажные

волосы прилипли ко лбу и затылку, и несколько прядей падали на глаза, закрывая их. Он

выглядел расслабленным, почти беззащитным. Совсем не таким, как час назад в библиотеке,

когда он сжимал кулаки и сверлил меня взглядом.

Я должна была уйти. Я знала, что должна уйти. Вместо этого я сделала шаг вперёд, и моя нога

зашуршала по каменному полу.

Грейсон открыл глаза.

Он увидел меня. Я увидела, как его лицо изменилось. Расслабленность тут же исчезла,

сменившись сначала изумлением, потом чем-то ещё, что я не успела распознать. Он не сделал

попытки прикрыться, не нырнул под воду, не отвернулся. Он просто смотрел на меня, и вода

вокруг него чуть колыхалась от движения его тела.

– Ваша светлость, – сказал Грейсон, и в его голосе не было ни смущения, ни гнева. Только

лёгкая насмешка. – Вы не постучались.

– Дверь была не заперта, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И я не знала,

что вы… Принимаете ванну.

– Это не ванна, – поправил он. – Это бассейн. Купальня. Мой отец построил её по образцу

римских терм. Вы, вероятно, заметили мозаику на стенах.

Грейсон говорил о мозаике. Он находился голым в бассейне и говорил о мозаике, словно это

было самым обычным делом в мире.

– Я заметила, – сказала я, делая ещё один шаг вперёд. – Очень красиво.

– Вы покраснели, – заметил он.

– Вам показалось.

– Мне не показалось. – Грейсон чуть приподнялся, и вода спустилась ниже, открывая его

ключицы и верхнюю часть груди. – У вас щёки розовые, и вы смотрите куда угодно, только не на

меня.

Он был прав. Я смотрела на мозаику, на потолок, на свои руки… Куда угодно, но только не на

него. Потому что если бы я посмотрела на него, я бы, кажется, забыла, зачем пришла.

– Я пришла поговорить, – сказала я, делая над собой усилие и переводя взгляд на его лицо. —

А не купаться.

– Я вижу, – ответил он. – Вы полностью одеты. Это несколько несправедливо, вам не кажется?

– Я не собираюсь раздеваться, ваша светлость!

– Жаль, – сказал Грейсон, и в этом коротком слове прозвучало столько наглой

самоуверенности, что у меня перехватило дыхание.

– Вы невыносимы! – гневно выпалила я.

– Я герцог, – поправил он. – Мне позволено быть невыносимым.

Он оттолкнулся от бортика и поплыл ко мне. Медленно, мощными гребками, и я видела, как

движутся его плечи, как вода стекает по его спине, когда он приближается. Я сделала шаг

назад, но споткнулась о порог и чуть не упала.

Грейсон остановился у края бассейна, в двух шагах от меня, и посмотрел на меня снизу вверх.

Вода доходила ему до пояса.Теперь я видела это отчётливо, потому что он стоял, а не лежал. И

я видела его торс. Широкий, с чёткими мышцами, с тёмными волосками на груди, с тонкой

полоской, уходящей вниз, под воду. На груди, чуть ниже ключицы, белел старый шрам. Длинный,

похожий на след от удара.

– В библиотеке вы смотрели на меня, – начал он, – как на врага. А теперь вы смотрите на

меня, как на… На что?

– Как на наглеца! – ответила я, стараясь не смотреть ниже его подбородка.

– Неправда, – возразил он. – Вы смотрите на меня, как женщина смотрит на мужчину. Впервые с

тех пор, как мы знакомы.

– Вы ошибаетесь, – сказала я, но голос мой дрогнул.

– Я никогда не ошибаюсь, – парировал он. – Особенно когда дело касается женщин.

Грейсон опёрся локтями о край бассейна и чуть приподнялся, так что вода спустилась ещё

ниже, открывая его живот и верхнюю часть бёдер. Я сделала ещё шаг назад и упёрлась спиной в

дверной косяк.

– Зачем вы пришли, Аурелия? – поинтересовался он, и насмешка исчезла из его голоса. – Вы

хотели что-то сказать? Говорите.

Я глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь.

– Я пришла сказать, что если вы мне не верите,если вы по-прежнему считаете меня лгуньей и

предательницей, – то нам лучше расстаться. Я прошу развода.

Грейсон замер. Его лицо, ещё секунду назад насмешливое и расслабленное, окаменело.

– Развода? – переспросил он тихо.

– Да, – утвердительно сказала я. – Развода. Или раздельного проживания. Я не собираюсь жить

с мужчиной, который смотрит на меня как на врага и каждую ночь пьёт бренди с сомнительными

женщинами.

Он молчал. Течение в бассейне успокоилась, и в тишине было слышно, как где-то капает вода.

– Вы не можете просить развода, – сказал наконец Грейсон. – Женщина не может просить

развода. Это решает мужчина.

– В церкви перед Богом мы давали клятвы друг другу, – спокойно ответила я. – Значит, и

просить развода мы можем друг у друга. И я прошу.

Он выпрямился во весь рост, и я увидела его целиком – мокрого, обнажённого, и прекрасного в

своей ярости. Вода стекала по его груди, по животу, по бёдрам, и я заставила себя смотреть

ему в глаза.

– Вы не понимаете, чего просите, – сказал Грейсон, и в его голосе зазвучали стальные ноты.

– Развод – это скандал. Это позор для обеих семей. Вы будете изгоем. Ни один порядочный дом

не примет вас. Ни одна женщина не подаст вам руки. Вы умрёте в одиночестве, в какой-нибудь

деревушке, под чужим именем.

– Я готова, – сказала я. – Лучше одиночество, чем жизнь с человеком, который меня

ненавидит.

– Я не ненавижу вас, – сказал он тихо.

– Тогда что вы чувствуете? – спросила я.

Грейсон не ответил. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я видела, как на его

скулах ходят желваки.

– Я не дам вам развода, – наконец выпалил он.

– Тогда я уеду, – ответила я. – Я вернусь в Хоторн-хаус или сниму дом в Лондоне. Буду жить

отдельно. Вы будете платить мне содержание, как и положено по закону, и мы не будем

видеться.

– Вы не можете уехать без моего разрешения, – возразил он.

– Могу, – гневно ответила я. – И уеду!

Грейсон вышел из бассейна.

Я не ожидала этого. Я думала, он будет спорить, кричать, угрожать – но не выходить из воды,

не стоять передо мной голым, с катящимися по телу каплями, с мокрыми волосами, прилипшими к

лицу. Он был великолепен – и это было ужасно. Потому что я не должна была думать о нём так.

Потому что он был моим врагом.

Он сделал шаг ко мне. Я вжалась спиной в дверной косяк, но отступать было некуда.

– Вы не уедете, – спокойно сказал он. – Потому что вы хотите доказать свою невиновность. Вы

хотите найти Фэрбенкса и заставить его говорить. И вы не сможете сделать этого, если будете

прятаться в Хоторн-хаусе или в лондонском особняке.

– Смогу, – ответила я, но голос прозвучал неуверенно.

– Не сможете, – повторил Грейсон. – Вы останетесь здесь. В Блэквуд-Холле. Потому что отсюда

вы сможете действовать. Потому что здесь у вас есть свобода. Моя мать не будет вмешиваться.

Слуги будут выполнять ваши приказы. Вы сможете писать письма, посылать людей в Лондон,

нанимать сыщиков. Здесь вы хозяйка. А в Хоторн-хаусе вы будете пленницей.

Я молчала. Он был прав. И это ужасно бесило.

– Хорошо, – согласилась я. – Я останусь. Но на моих условиях.

– Каких? – спросил он.

– Мы не будем жить как муж и жена, – сказала я. – У меня будет своя спальня. Вы не будете

входить в неё без моего разрешения. Я не буду вмешиваться в ваши дела, а вы – мои. Я буду

заниматься расследованием, а вы – тем, чем вы занимались до моего приезда. Пить, играть в

карты и развлекаться с сомнительными женщинами.

Грейсон усмехнулся.

– Вы ревнуете?

– Нет, – стараясь говорить невозмутимо ответила я. – Мне всё равно.

– Лжёте, – сказал он. – Вы ревнуете. И это хорошо.

– Почему это хорошо?

– Потому что если вы ревнуете – значит, я вам не безразличен, – ответил Грейсон. – А если я

вам не безразличен – значит, у нас есть шанс.

Он подошёл ещё ближе. Теперь нас разделяло меньше шага. Я чувствовала жар его тела,

чувствовала запах воды и мыла, смешанный с запахом его кожи. – Я не дам вам развода, —

повторил он. – Но я частично согласен на ваши условия. Вы будете жить в Блэквуд-Холле,

заниматься своими делами, искать правду. Я не буду к вам прикасаться. Я не буду входить в

вашу комнату. Я не буду вмешиваться.

– И? – спросила я, чувствуя, что это не всё.

– И я ставлю одно условие, – сказал он. – Если вы согласитесь на него – я подпишу любые

бумаги, какие вы захотите. Через год, через два, через пять. Когда вы докажете свою

невиновность или когда поймёте, что доказать её невозможно.

– Какое условие? – нервно спросила я.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

– Вы родите мне наследника, – просто сказал он.

Я замерла.

– Что?

– Вы слышали, – сказал он. – Мне нужен наследник. Сын, который продолжит род. Я не хочу

снова жениться. Не хочу проходить через всё это – сватовство, помолвку, свадьбу. Не хочу

рисковать, что следующая жена окажется такой же…-Он запнулся, подбирая слово. – Что

следующая жена разобьёт мне сердце.

– Вы предлагаете мне стать лишь матерью вашего наследника? – спросила я, чувствуя, как гнев

поднимается в груди.

– Я прошу вас выполнить свой долг, – сказал он. – Вы моя жена. У нас есть брачный контракт.

По закону вы обязаны дать мне наследника.

– По закону я обязана делить с вами постель, – возразила я. – Но не обязана рожать детей.

– Вы обязаны, – сказал он. – Брачный контракт, который подписал ваш отец, чётко

оговаривает: в случае отсутствия наследника мужского пола в течение трёх лет, герцог имеет

право требовать развода.

– Вы этого хотите? – спросила я. – Развода?

– Нет, – сказал Грейсон. – Я хочу наследника. А потом делайте что хотите. Можете уехать в

Лондон, можете жить в Хоторн-хаусе, можете путешествовать по Европе. Я не буду вас

удерживать.

– А если я откажусь?

– Тогда вы останетесь здесь, в Блэквуд-Холле, и мы будем жить под одной крышей как кошка с

собакой, – заявил он. – Я не дам вам развода. Вы не сможете уехать без моего разрешения. И

мы будем мучить друг друга до конца наших дней.

Грейсон говорил спокойно, ровно, но я видела, что он не шутит. Он был готов на это. Он был

готов на годы войны, на ежедневные перепалки, на ненависть, которая будет разъедать нас

обоих.

– Вы чудовище! – возмущено воскликнула я.

– Я герцог, – спокойно ответил Грейсон. – Мы все чудовища, когда речь идёт о продолжении

рода.

Я смотрела на него и думала. О том, что он прав. Я не смогу вести расследование, если буду

прятаться в Хоторн-хаусе. О том, что мне нужна свобода, а свободу он даст мне только в обмен

на наследника. О том, что я не хочу рожать ребёнка от мужчины, который меня не любит и

которому я не доверяю.

Но я также думала о том, что у меня нет выбора.

– Хорошо, – сказала я. – Я согласна.

Грейсон прищурился.

– Так быстро? – спросил он. – Я ожидал большего сопротивления.

– Разве сопротивление имеет смысл? – спросила я. – Вы поставили условия. Я их приняла. Но я

добавлю к ним свои.

– Какие? – с интересом спросил он, внимательно глядя на меня своими серо-зелёными глазами.

– Первое: ребёнок будет зачат только тогда, когда я сама этого захочу. Вы не будете

принуждать меня. Вы не будете входить в мою комнату без моего приглашения. Вы не будете

прикасаться ко мне без моего согласия.

– Согласен, – быстро сказал он.

– Второе: вы поможете мне в расследовании. Вы дадите мне людей, лошадей, деньги. Вы

напишете письма в Лондон, чтобы найти Фэрбенкса. Вы будете моим союзником, а не врагом.

Он помолчал.

– Согласен, – сказал он наконец.

– Третье: когда я рожу наследника – вы подпишете бумаги о раздельном проживании. Я уеду. Вы

останетесь. Мы не будем видеться, если только этого не потребуют обстоятельства.

Грейсон смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не отводила глаз.

– Согласен, – вновь произнёс он.

– Тогда мы договорились, – продолжила я.

– Договорились, – повторил Грейсон.

Он протянул руку. Такую мокрую и горячую. Я пожала её, чувствуя, как его пальцы смыкаются

вокруг моей ладони. Кожа была шершавой, с мозолями – руки человека, который держит не только

перо, но и шпагу, и поводья.

– Вы проиграете, – вдруг сказал он тихо.

– В чём? – спросила я.

– Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель, родить мне

ребёнка – и не полюбить меня, – сказал он. – Вы ошибаетесь.

– Это вы ошибаетесь, ваша светлость, – ответила я, высвобождая руку. – Я не из тех женщин,

которые влюбляются в своих мучителей.

– Посмотрим, – сказал с высокомерной усмешкой заявил этот наглец.

Грейсон развернулся и пошёл к скамье, где лежала его одежда. Я отвернулась, чтобы не видеть

его обнажённого тела, но краем глаза всё равно заметила, как играют мышцы на его спине, как

вода стекает по ягодицам и ногам.

– Вы можете идти, – сказал он, не оборачиваясь. – Или остаться и полюбоваться. Я не против.

– Вы наглец! – возмущено воскликнула я, выходя за дверь.

– Я герцог, – услышала я его смех.

Я вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной каменной стене. Сердце колотилось так,

что, казалось, выскочит из груди. Щёки горели. Руки дрожали.

Я только что согласилась родить ребёнка мужчине, который меня ненавидит. Мужчине, который

бросил меня в день свадьбы. Мужчине, который стоял передо мной голым и предлагал сделку.

«Вы думаете, что сможете жить со мной под одной крышей, делить со мной постель, родить мне

ребёнка – и не полюбить меня».

Он был уверен в себе. Слишком уверен.

Но он не знал, кто я на самом деле. Он не знал, что я из другого века, из другой жизни. Он

не знал, что я уже пережила предательство, уже научилась не доверять мужчинам, уже построила

вокруг себя стену, которую невозможно разрушить.

Или всё-таки можно?

Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль.

Нет. Я не влюблюсь в него. Я буду выполнять свою часть сделки. Рожу наследника, получу

свободу и уеду. А он останется здесь, в своём Блэквуд-Холле, со своими книгами, своими

гостями и своей ненавистью.

Я выпрямилась и пошла по коридору, стараясь, чтобы шаги были твёрдыми.

Сзади, из грота, донеслись приглушённые звуки. Грейсон одевался. Я не оборачивалась.

Впереди были месяцы жизни под одной крышей с человеком, который одновременно притягивал и

отталкивал меня. Месяцы перепалок, споров, искушений. Месяцы, которые должны были

закончиться либо моей победой, либо моим падением.

Я не знала, чем это кончится.Но я знала одно: я не сдамся!

Глава 5

Глава 5

Грейсон стоял у скамьи, на которой лежала его одежда, и смотрел на дверь, за которой только

что исчезла Аурелия.

Она ушла. Хлопнула дверью. Не сильно, но достаточно, чтобы эхо разнеслось по гроту. Теперь

в помещении было тихо, только вода плескалась о бортики бассейна да капало где-то с потолка.

Он не двигался. Стоял голый, мокрый, сжимая в руке полотенце, которое так и не поднёс к

телу. Вода стекала по груди, по животу, по ногам, собиралась в лужицу на каменном полу.

Грейсон не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал, кроме пульсирующего, почти

болезненного желания, которое скрутило внутренности в тугой узел.

– Проклятье, – прошептал он одними губами.

Грейсон хотел Аурелию. Он хотел эту женщину – свою жену, которую он бросил, которую

ненавидел, которой не верил. Он желал её так неистово, что дыхание сбивалось и рвалось из

груди, руки дрожали от жгучего нетерпения, а внизу разгоралось тугое, почти мучительное

напряжение, не оставлявшее ни тени сомнения в силе его желания.

Грейсон хотел её, когда она стояла на пороге и смотрела на него – не на его лицо, а на его

тело, и не могла скрыть этого взгляда, как ни старалась. Он хотел её, когда она говорила о

разводе, о свободе, о том, что не будет жить с мужчиной, который её ненавидит. Грейсон хотел

её, когда она согласилась на его условие – родить наследника, и в её глазах вспыхнул тот

самый огонь, который он увидел вчера вечером.

Грейсон провёл рукой по лицу, стирая капли воды, и тяжело выдохнул.

Он был зол. Зол на себя, на Аврелию, на всё это проклятое положение, в котором он оказался.

Он герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, мужчина, которого боялись и уважали, и

он не мог справиться с собственным телом, которое тянулось к женщине, предавшей его.

«А если она не предавала?» – вдруг послышался внутренний голос. – «А если она говорит

правду?»

Грейсон тут же отогнал эту мысль. Аурелия была опасной. Если он поверит ей,если позволит

себе поверить, что та ночь в оранжерее была не тем, чем казалась,тогда вся его жизнь за

последние дни превратится в фарс. Тогда его гнев, его отъезд, его унижение – всё окажется

напрасным. Тогда он будет не прав.

А Грейсон не мог быть не прав. Он был герцогом. Он всегда был прав.

Грейсон наконец взял полотенце и начал вытираться. Резкими, злыми движениями, растирая кожу

до красноты. Он вытер грудь, живот, руки, ноги, потом набросил полотенце на плечи и подошёл

к скамье, где лежала одежда.

Грейсон одевался медленно, с трудом застёгивая пуговицы на рубашке – пальцы не слушались,

дрожали. Он вспомнил лицо Аурелии, когда она смотрела на его шрам. Её глаза расширились,

губы приоткрылись, и она замерла, как лань перед бегством. Она хотела убежать. Но не

убежала. Она стояла и смотрела.

И он стоял и смотрел на неё. На её платье – скромное, тёмно-синее, с высоким воротником,

которое скрывало всё, что должно быть скрыто, но при этом подчёркивало тонкую талию и

округлость бёдер. На её волосы уложенные в простой узел, из которого несколько прядей

выбились и падали на шею, и он хотел убрать их, провести пальцами по её затылку, наклониться

и…

Грейсон затянул шейный платок так сильно, что чуть не задушил себя, и ослабил узел.

– Харрис! – крикнул он, хотя не знал, услышит ли его дворецкий.

Дверь открылась почти сразу. Харрис стоял на пороге с непроницаемым лицом, делая вид, что

не замечает, в каком состоянии находится его хозяин.

– Вы звали, ваша светлость?

– Принесите бренди в мой кабинет, приказал Грейсон. – И распорядитесь, чтобы через час

подали завтрак в малой столовой. Я буду завтракать один.

– Слушаюсь, ваша светлость, – ответил Харрис и исчез.

Грейсон натянул сапоги, поправил сюртук и вышел из грота. Он шёл по коридору быстрым шагом,

не глядя по сторонам. Слуги, попадавшиеся навстречу, прижимались к стенам и опускали глаза.

Они знали: когда герцог в таком настроении, лучше не попадаться ему под руку.

В кабинете уже горел камин, и на столе стоял графин с бренди и пустой бокал. Грейсон налил

себе щедрую порцию, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и налил ещё.

Он сел в кресло у камина и уставился на огонь.

«Ты дурак, Грейсон», – сказал он себе. «Ты сам загнал себя в ловушку. Ты сам предложил

Аурелии сделку. Ты сам сказал: роди мне наследника и будь свободна. Что ты ожидал? Что она

бросится тебе на шею? Что она скажет: „О да, ваша светлость, я с радостью рожу вам сына,

потому что я безумно вас люблю“?»

Аурелия не бросилась. Она согласилась. Холодно, спокойно, как будто речь шла о покупке

лошади или аренде дома. Она поставила свои условия, он принял их, и они ударили по рукам.

Аурелия не дрожала, когда говорила о ребёнке. Она не краснела, не опускала глаза. Она

смотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни страха, ни желания – только холодная

решимость.

И это бесило его больше всего.

Грейсон хотел, чтобы Аурелия боялась. Хотел, чтобы она умоляла. Хотел, чтобы она плакала и

говорила, что не виновата, что он должен ей верить, что она сделает всё, что он скажет,

только бы он не выгонял её.

Вместо этого его дражайшая супруга приехала сама. Ворвалась в его дом, в его гостиную, в

его жизнь. Устроила скандал при гостях. Обвинила его в том, что он её не выслушал. И

заставила его – его, герцога Уэстклиффа! – оправдываться.

Грейсон допил второй бокал и налил третий.

Он думал о том, как Аурелия стояла на пороге грота. Как её глаза скользнули по его телу.

Быстро, украдкой, но он всё видел. Он видел, как расширились её зрачки, как приоткрылись

губы, как дрогнули ресницы. Она хотела его. Он был в этом уверен. Она хотела его так же

сильно, как он хотел её, но она не показывала этого. Она прятала желание под маской

холодного спокойствия.

«Она играет», – подумал он. «Она играет в недотрогу, в оскорблённую добродетель, в женщину,

которую можно купить за свободу. Но я видел её глаза. Я знаю, что она чувствует».

Грейсон поставил бокал на стол и провёл рукой по лицу. Голова слегка кружилась – бренди

давал о себе знать, но не так, как вчера. Сегодня он пил не для того, чтобы забыться. Он

пил, чтобы успокоиться.

Это не помогало.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Грейсон, не оборачиваясь.

Вошел Харрис.

– Ваша светлость, завтрак подан. И ещё… Герцогиня спрашивала, где вы. Я сказал, что вы в

кабинете и не велели беспокоить.

– Правильно сделали, – согласился Грейсон. – Пусть завтракает одна. Я спущусь позже.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон остался один. Он смотрел на огонь, и в голове у него роились мысли. Злые,

противоречивые, нелогичные.

Он должен был ненавидеть Аурелию. Он хотел ненавидеть её. Но тело не слушалось разума. Тело

помнило, как она смотрела на него в гроте. Тело помнило каждый её жест, каждый вздох, каждое

движение.

Грейсон встал и подошёл к окну. В саду было серо и пусто. Ветер срывал с деревьев последние

листья, и они кружились в медленном, унылом танце. Где-то вдалеке прокричал ворон.

«Ты не должен её желать», – сказал он себе. «Она предала тебя. Она целовалась с другим. Она

опозорила тебя перед всем светом. Ты не должен хотеть её. Ты не должен думать о ней. Ты не

должен…»

Но он думал. И хотел. И не мог ничего с собой поделать!

Он подумал о том, что сказала ему вчера Аурелия: «Вы не спросили себя, почему я

согласилась? Вы не подумали, что меня могли шантажировать?»

Шантаж. Это слово не выходило у него из головы. Если это правда, если Фэрбенкс

действительно что-то имел на неё,тогда его гнев был направлен не на того человека. Тогда он

должен был искать не виноватую жену, а того, кто заставил её сделать то, что она сделала.

Но кто? Кому было выгодно разрушить их брак?

Его мать? Нет. Она была довольна выбором сына. Аурелия была тихой, скромной, послушной —

идеальная жена для герцога, по мнению вдовствующей герцогини.

Его друзья? Тоже нет. Они поздравляли его с женитьбой, желали счастья, шутили о

наследниках.

Его брат Эдмунд?

Грейсон замер. Эдмунд. Младший брат, который никогда не скрывал, что завидует положению

Грейсона. Который вечно жаловался на то, что ему, второму сыну, достаются крохи с барского

стола. Который не раз говорил, что если бы не Грейсон, он был бы герцогом.

Эдмунд был в Лондоне в ту ночь. Или нет? Грейсон не помнил. Он не спрашивал брата, где тот

был. Он вообще не думал об Эдмунде у него были другие заботы.

Но теперь он подумал.

– Харрис! – крикнул Грейсон.

Дворецкий появился в дверях мгновенно.

– Да, ваша светлость?

– Где сейчас лорд Эдмунд?

– Лорд Эдмунд в Лондоне, ваша светлость. Он приезжал на свадьбу, но уехал на следующий

день.

– Он знал о том, что случилось в ночь перед свадьбой?

Харрис помедлил.

– Не могу знать, ваша светлость. Лорд Эдмунд не обсуждал со мной этого.

– Хорошо,можете идти.

Харрис вышел. Грейсон остался у окна, сжимая кулаки.

Эдмунд. Он всегда был завистливым, лживым, готовым на подлость. Но смог бы он зайти так

далеко? Смог бы он нанять художника, чтобы тот соблазнил его невесту? Смог бы он разрушить

брак собственного брата ради наследства?

«Да, – сказал внутренний голос. – Смог бы. Ты сам знаешь, на что способен Эдмунд».

Грейсон вспомнил, как пять лет назад Эдмунд проиграл в карты крупную сумму и потребовал,

чтобы Грейсон заплатил его долги. Как он угрожал, что расскажет отцу о… О чём-то, чего не

было. Как он врал, изворачивался, унижался.

Тогда Грейсон заплатил. Не потому, что боялся угроз, а потому, что не хотел скандала. Но

после этого он стал держать брата на расстоянии.

А теперь – этот брак. Эта свадьба. Эта ночь в оранжерее.

Грейсон почувствовал, как в груди поднимается новая волна гнева. Не на Аурелию, а на того,

кто мог быть настоящим виновником. Он ещё не знал, виновен ли Эдмунд, но он собирался это

выяснить.

Он подошёл к письменному столу, сел и взял перо. Бумага была чистой, белой, и он смотрел на

неё несколько секунд, подбирая слова. Потом начал писать.

«Дорогой Эдмунд, я надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии. Мне нужна твоя

помощь. Приезжай в Блэквуд-Холл как можно скорее. Дело не терпит отлагательств. Твой брат,

Грейсон».

Он перечитал письмо, сложил его, запечатал сургучом и поставил печать. Потом позвонил в

колокольчик.

Вошедший лакей взял письмо и вышел.

Грейсон откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Если Эдмунд виновен, он испугается и

начнёт заметать следы. Если не виновен – приедет и поможет. В любом случае, это был первый

шаг к правде.

Он открыл глаза и снова позвонил в колокольчик. На этот раз вошёл Харрис.

– Гости всё ещё в доме? – спросил Грейсон.

– Так точно, ваша светлость. Лорд Мортон изволили проснуться и сейчас завтракают в

гостиной. Лорд Честерфилд и мистер Блэквуд уехали на охоту, но обещали вернуться к вечеру.

Дамы тоже здесь.

Грейсон кивнул. Ему не нужны были свидетели. Не нужны пьяные лица, женский визг, карты и

пустые бутылки. Ему нужна была тишина. И Аурелия.

– Передайте лорду Мортону и остальным, что я благодарю их за визит, но вынужден просить их

покинуть Блэквуд-Холл до наступления темноты. Скажите, что у меня неотложные дела. Пусть

экипажи подадут через час.

Харрис не выразил удивления. Он слишком долго служил Грейсону, чтобы удивляться его

приказам.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– И ещё, – добавил Грейсон, когда дворецкий уже взялся за дверную ручку. – Чтобы ни одна

душа не осталась в доме к семи вечера, кроме необходимой прислуги. Я ужинаю с герцогиней.

Наедине.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон остался один. Теперь не останется ни гостей, ни шума, ни лишних глаз. Только он,

Аурелия и тишина, в которой предстояло сказать самые важные слова.

Он подошёл к гардеробу и открыл дверцу.

Сюртуков было много – тёмно-синий, чёрный, серый, зелёный. Грейсон выбрал тёмно-синий, с

серебряными пуговицами – тот, что особенно шёл к его глазам. Рубашку – белую, тонкого

батиста, с кружевными манжетами. Шейный платок – шёлковый, пепельного цвета. Бриджи —

чёрные, безупречно отглаженные. Сапоги – до блеска начищенные Харрисом.

Грейсон одевался медленно, тщательно, как перед важной встречей. Каждое движение было

выверенным, каждое решение обдуманным. Он смотрел в зеркало и поправлял то шейный платок, то

воротник, то манжеты.

Грейсон хотел быть безупречным.

Он хотел, чтобы Аурелия смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Он хотел, чтобы она думала о нём так же, как он думает о ней. С желанием, с болью, с

отчаянием.

Закончив, Грейсон ещё раз оглядел себя в зеркале и остался доволен. Он был красив,он знал

это. У него были правильные черты лица, выразительные серо-зелёные глаза, сильное тело.

Женщины падали к его ногам, не дожидаясь приглашения. Он не привык добиваться. Он привык,

чтобы добивались его.

Но сейчас Грейсон был готов добиваться. Потому что Аурелия стоила того.

Он вышел из спальни и направился вниз. Часы в холле показывали половину седьмого. Ужин был