Текст книги "Жена с характером. Развод для попаданки (СИ)"

Автор книги: Мария Шарикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 18

Глава 18

Дом сэра Ричарда Блэквуда погрузился в тишину. Не ту напряжённую, что была перед приездом

констеблей, а тяжёлую, усталую тишину после бури.

Леди Маргарет увезли в карете под конвоем двух констеблей из Бата. Грузный мужчина в

потрёпанном сюртуке, представившийся констеблем Тернером, записал мои показания, осмотрел

нож, пометил его и упаковал в холщовый мешок. Его молодой помощник, краснея и заикаясь,

переписывал какие-то бумаги.

– Всё чисто, ваша светлость, – сказал Тернер, обращаясь ко мне. – Мы доставим леди Маргарет

в Бат, где судья решит её участь.

Летиция уехала с матерью. Я не стала её удерживать. Девушка рыдала, прижимая к лицу платок,

и повторяла, что ничего не знала, что мать сошла с ума, что её нужно простить. Я молчала.

Мне нечего было ей сказать.

Сэр Ричард остался в своей комнате. Старая нянька поила его успокоительным, и он,

обессиленный, наконец уснул.

А я поднялась наверх, в бывшую спальню Аурелии, где на широкой кровати под тяжёлым стёганым

одеялом лежал Грейсон.

Он не приходил в себя уже несколько часов. Я села на стул у его кровати, взяла его руку в

свои и принялась ждать.

В комнате было тихо. Только потрескивали поленья в камине да ветер шумел за окном, срывая

последние листья с деревьев. Я смотрела на его лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами

под глазами. Повязка на его груди темнела от крови, не свежей, той, что уже запеклась.

Я не сводила с неё глаз, боясь, что она начнёт снова пропитываться алым.

Сколько времени прошло? Я не знала. Час, два, три. Время потеряло смысл. Остались только

он, его дыхание, его пульс под моими пальцами.

– Только не умирай, – прошептала я, наклоняясь к его лицу. – Пожалуйста!Не умирай. Ты не

можешь умереть! Я не переживу этого!

Я не знала, когда это случилось. Когда он перестал быть просто мужем, с которым у меня

договор, и стал кем-то большим. Может быть, в тот момент, когда он бросился между мной и

ножом. Может быть, раньше когда смотрел на меня в гроте, и в его глазах горело желание. А

может быть, в самую первую минуту, когда я увидела его в гостиной, пьяного, злого,

растерянного, и поняла, что этот человек – моя судьба.

Я не верила в судьбу. В прошлой жизни, в Москве, я считала себя прагматиком. Костя был

удобным женихом. Стабильным, надёжным, предсказуемым. Я думала, что это и есть любовь. Но я

ошибалась.

Любовь, это когда ты готова умереть за человека. И когда он готов умереть за тебя.

– Ты слышишь меня, Грейсон? – шептала я. – Ты не имеешь права умирать. Ты обещал. Ты

сказал, что мы справимся. Вместе.

Он не отвечал. Его рука была горячей, сухой, и я прижимала её к своей щеке, чувствуя этот

жар.

Врач приехал только через два часа. Пожилой, с усталыми глазами и чёрным саквояжем, туго

набитым бинтами и склянками.

– Доктор Бейли, – представился он, склоняясь над Грейсоном.

Я молча смотрела, как он ощупывает рану, проверяет пульс, заглядывает под веки.

– Ваша светлость, – обратился он ко мне, – кто наложил повязку?

– Я, – ответила я.

Он взглянул на меня с уважением.

– Вы спасли ему жизнь. Если бы не вы, он истёк бы кровью уже через час.

Я кивнула, не сказав ни слова. Мне не нужны были похвалы. Мне нужен был он живым.

Доктор промыл рану, наложил новые швы, туго затянул бинты.

– Первые три дня самые опасные, – сказал он. – Если поднимется жар, обтирайте тело водой с

уксусом, поите отваром коры ивы, следите, чтобы не началось заражение.

Я запомнила каждое слово.

– Я останусь здесь, – сказала я, когда он собрался уходить. – Никуда не уйду.

Доктор поклонился и вышел.

*****

Три дня. Три долгих, бесконечных дня.

Я почти не спала. Сидела на стуле у кровати, меняла повязки, смачивала губы Грейсона водой,

когда он просил пить, ловила каждый его вздох, каждое движение.

Он метался в бреду. Говорил о письмах, о мачехе, о своей матери, которая умерла, когда он

был мальчишкой. Иногда звал меня – Аурелия, Аурелия, – и я отвечала шёпотом, гладила его

лицо, целовала в лоб, и он успокаивался.

– Я здесь, – повторяла я снова и снова. – Я рядом. Ты не один.

Я думала о том, как мы оказались здесь. О том, что я, Настя из Москвы, дизайнер интерьеров,

которую бросил жених за два дня до свадьбы, сижу в английской усадьбе XIX века и держу за

руку раненого герцога.

Если бы кто-то сказал мне об этом месяц назад, я бы рассмеялась ему в лицо.

Но я не смеялась. Я плакала. Плакала от страха, от бессилия, от того, что не могла ничего

сделать, кроме как сидеть и ждать.

На вторую ночь у Грейсона поднялась температура.

Он горел, как в печи. Я раздела его до пояса, намочила тряпки в прохладной воде с уксусом и

принялась обтирать его тело. Мои руки скользили по его груди, по плечам, по животу, и я

чувствовала под пальцами каждый мускул, каждое ребро, каждый шрам.

В свете свечей его тело выглядело уязвимым, почти беззащитным. Шрам ниже ключицы, который я

заметила ещё в гроте, сейчас казался бледнее на фоне красной, воспалённой кожи вокруг раны.

Я провела по нему пальцами, и он вздрогнул.

– Тише, – прошептала я. – Я здесь.

Он не слышал. Но его дыхание стало ровнее.

Я обтирала его снова и снова, пока жар не начал спадать. К утру температура упала, и я,

обессиленная, опустилась на стул, положив голову на край его кровати.

На третью ночь он открыл глаза.

Я сидела в кресле, привалившись к спинке, и дремала, впервые за много часов. Мне приснилось

что-то тёплое, светлое, но я не запомнила, что именно.

А потом я почувствовала, что кто-то гладит мои волосы.

Я подняла голову и увидела его.

Грейсон смотрел на меня. Его лицо было бледным, зелёные глаза мутными от слабости, но в них

читалось узнавание.

– Аурелия, – прошептал он.

– Я здесь, – ответила я, сжимая его руку.

Мой голос дрожал. Я не могла его сдержать.

– Я здесь. Я никуда не уходила.

– Сколько… – начал он, но голос сорвался.

– Три дня, – сказала я. – Три дня ты был без сознания.

Он закрыл глаза, и я испугалась, что он снова потерял сознание. Но он сжал мои пальцы.

– Ты плакала, – хрипло произнёс он.

– Нет, – соврала я.

– Врёшь.

– Да, – призналась я. – Плакала. Очень много. И ещё буду плакать, если ты умрёшь.

– Я не умру, – ответил он. – Обещаю.

Его голос был слабым, почти неслышным, но в нём слышалась та самая упрямая нотка, которую я

так любила.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб. Его кожа была горячей, но уже не той обжигающей, что

вчера.

– Лежи, – сказала я. – Тебе нельзя двигаться.

Он хотел возразить, но силы оставили его, и он только выдохнул с досадой.

Я села рядом на край кровати и взяла его руку в свои.

Дни шли. Медленно, тягуче.

Грейсон поправлялся. Сначала он мог только лежать и смотреть в потолок. Потом сидеть,

опираясь на подушки. Потом вставать с моей помощью и делать несколько шагов по комнате.

Я была рядом каждый день. Помогала ему одеваться, приносила еду, читала вслух, когда он

уставал. Мы разговаривали обо всём и ни о чём. О книгах, о погоде, о его детстве.

– Ты не спрашиваешь о моём прошлом, – сказала я однажды.

– Ты расскажешь, когда будешь готова, – ответил он. – Я тебя не тороплю.

Я была благодарна ему за это.

Он становился сильнее с каждым днём. И я замечала, как он смотрит на меня.

Не так, как раньше, с вызовом, с желанием, с ненавистью. Теперь он смотрел иначе. Тепло.

Благодарно. И ещё с чем-то таким, от чего у меня перехватывало дыхание.

Грейсон хотел меня. Я видела это по тому, как его взгляд скользил по моему телу, когда он

думал, что я не смотрю. По тому, как он напрягался, когда я поправляла его подушки или

касалась его руки.

И я хотела его. Хотела так, что сводило скулы.

Но сначала он должен был поправиться.

*****

Прошло три недели.

Грейсон уже ходил без моей помощи. Медленно, осторожно, но ходил. Делал круги по комнате,

останавливался у окна, смотрел на сад, который постепенно засыпало первым снегом.

– Я почти здоров, – сказал он однажды вечером.

– Ты почти здоров, – согласилась я.

– Когда мы вернёмся в наше поместье?

– Когда врач разрешит.

Грейсон вздохнул, но спорить не стал.

В тот вечер мы сидели у камина. Он в кресле, укутанный в пледы, я на полу, прислонившись к

его ногам. Огонь потрескивал, отбрасывая тени на стены, и в комнате было тихо и спокойно.

– Аурелия, – сказал он.

– Мм?

– Иди ко мне.

Я поднялась и села на подлокотник его кресла. Он обнял меня здоровой рукой, притянул ближе.

– Я хочу тебя, – сказал он чуть слышно.

Голос его был низким, хриплым, и в нём не было ничего, кроме правды.

– Я хочу тебя так сильно, что не могу думать ни о чём другом.

Я посмотрела на него. В свете камина его глаза блестели.

– Ты ещё не полностью здоров, – ответила я.

– Я здоров настолько, чтобы любить свою жену.

В его голосе была такая уверенность, что я не стала спорить.

Я встала и подошла к двери. Заперла её.

Потом вернулась к камину и начала расстёгивать пуговицы своего платья.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Я не торопилась. Пуговица за пуговицей, сантиметр за

сантиметром, я освобождала своё тело от дневной одежды.

Платье упало на пол, зашуршало, как опавшая листва.

Я расшнуровала корсет. Медленно, чтобы он видел каждое моё движение. Нижняя юбка скользнула

вниз.

Я осталась в одной сорочке. Тонкой, почти прозрачной, и в свете камина моё тело виднелось

сквозь ткань.

– Иди ко мне, – вновь позвал Грейсон.

Я подошла. Села к нему на колени, осторожно, чтобы не задеть его грудь. Он обнял меня,

притянул к себе, и я почувствовала, как его руки скользят по моей спине, по талии, по

бёдрам.

– Ты прекрасна, – шепнул Грейсон, и в его голосе было такое восхищение, что у меня замерло

сердце.

– А ты – очень нетерпелив, – с укором ответила я.

– Я ждал почти месяц. Это вечность.

Он поцеловал меня. Медленно, сладко, как будто пробовал на вкус.

Его губы двигались по моим с такой нежностью, что я забыла, где мы, и кто мы, и как мы

здесь оказались. Остались только он, только я, только этот миг.

Я положила руки ему на плечи, провела пальцами по его шее, по волосам. Он выдохнул, и я

почувствовала, как его дыхание сбивается.

– Помоги мне снять рубашку, – попросил он.

Я справилась быстро. Расстегнула пуговицы, стянула ткань с его плеч. Грейсон остался с

повязкой на груди, но я уже привыкла к ней, и она не мешала.

Я провела ладонями по его торсу, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, тёплую кожу, ровный

стук сердца.

– Тебе не больно? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Совсем не больно.

Я поверила ему.

Он поднялся с кресла, и мы переместились к кровати.

Он лёг на спину, я рядом. Свечи догорали, но света камина было достаточно. Мягкого,

золотистого, ласкового.

Я повернулась к нему, положила руку ему на грудь, на здоровую сторону, подальше от раны и

начала целовать.

Его губы, подбородок, шею. Ключицы, плечи, то место, где сердце билось гулко и сильно.

Он вздыхал, закрывал глаза, и его пальцы перебирали мои волосы.

– Что ты делаешь? – прошептал он.

– Любуюсь тобой, – ответила я. – Целую тебя. Я делаю всё, что хочу, потому что могу.

Я опустилась ниже, целуя его грудь вокруг повязки, его живот, дорожку тёмных волос, которая

вела вниз.

Он застонал, сжал простыни, и я почувствовала, как его тело напряглось под моими губами.

– Ты сводишь меня с ума, – сказал он.

– Я хочу, чтобы ты это запомнил, – ответила я. – Каждый миг.

Вернувшись к его губам, я помогла ему избавиться от остатков одежды, потом сняла с себя

сорочку.

Наши тела встретились. Его, горячее, сильное, почти зажившее, и моё, напряжённое, ждущее.

Он посмотрел на меня, и в его глазах был такой голод, что у меня перехватило дыхание.

Он провёл рукой по моему животу, по боку, по бедру, медленно, почти благоговейно.

– Я хочу тебя, – сказал он.Прямо мейчас.

– Тогда не мешай, – ответила я.

Я села на него сверху, чувствуя, как его тело напрягается подо мной.

Он был твёрдым, горячим, и я медленно опустилась, давая нам обоим привыкнуть.

Я почувствовала напряжение, лёгкую боль, не острую, скорее ноющую.

Это тело, в котором я жила, не знало мужчины.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

В моей голове промелькнуло воспоминание. Другое тело, другая постель, другой мужчина.

Костя. Наша первая ночь в Москве, в его квартире, с видом на ночной город. Тогда я была

неопытной, и он вёл. Всё было быстро, неловко, и я думала, что так и должно быть.

Теперь я понимала – нет. Не так.

Я расслабилась, и боль ушла, сменившись полнотой, которую трудно описать словами.

– Ты в порядке? – спросил Грейсон, и в его голосе было беспокойство.

– Да, – ответила я, открывая глаза. – Всё хорошо.

– Ты дрожишь.

– Это не от холода, – я улыбнулась и начала двигаться.

Медленно, плавно, как волны, набегающие на берег.

Грейсон закрыл глаза, и я видела, как его лицо искажается удовольствием,то самое выражение,

которое я ждала так долго.

– Не останавливайся, – попросил он.

– Я и не собиралась!

Я двигалась, задавая ритм, чувствуя, как дыхание Грейсона становится глубже, как его руки

скользят по моей спине, по груди, по животу.

Он искал мои губы, находил, целовал, и в этих поцелуях было всё, и страсть, и нежность, и

благодарность, и обещание.

В моей памяти снова всплыл Костя. Его руки, его губы, его тело… Всё это было частью моей

прошлой жизни, той, которая теперь казалась сном. Я сравнивала, невольно, не желая этого. С

Костей всё было по-другому. Он брал, не спрашивая. Он спешил, не чувствуя. С ним я была

ведомой, почти послушной.

С Грейсоном я была собой. Я вела. Я выбирала. Я чувствовала каждое его движение, каждый

вздох, каждое биение его сердца под своими ладонями.

Это было не просто физическое наслаждение. Это было единение, такое, о котором я не знала

раньше.

Я ускорилась, и он застонал громче. Его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы, которые

завтра превратятся в синяки, но мне было всё равно.

Я чувствовала, как его тело дрожит подо мной, как он старается не двигаться, чтобы не

повредить рану, как его дыхание становится прерывистым.

– О Боже,Боже, Аурелия…

– Я здесь любимый, – шепнула я, чувствуя приближение собственного удовольствия.

Грейсон кончил с тихим, надрывным стоном, и я почувствовала, как его тело содрогается. Я

замерла, давая ему закончить, и сама кончила следом, волной, которая накрыла меня с головой

и унесла куда-то далеко, где не было ни боли, ни страха, ни прошлого.

Потом я легла рядом, положив голову ему на плечо.

Моё тело ломило, и я чувствовала приятную усталость, которая бывает после долгой прогулки

или тяжёлой работы.

– Ты в порядке? – спросил он, гладя мои волосы.

– В полном.

– Я не сделал тебе больно?

– Нет, – ответила я. – Ты сделал мне очень хорошо.

Он улыбнулся, поцеловал меня в макушку.

– Теперь будем спать? – спросил он.

– Спать, – согласилась я.

Я закрыла глаза и уснула, чувствуя тепло его тела рядом.

*****

Утром я проснулась от того, что Грейсон гладил мои волосы.

Я открыла глаза и увидела его лицо. Бледное, но спокойное, с лёгкой улыбкой на губах.

– Ты не спишь? – спросила я.

– Сплю, – ответил он. – Но мне снится, что ты рядом.

Я улыбнулась, придвинулась ближе.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я.

– Лучше, чем когда-либо.

– Не ври.

– Не вру. – Грейсон взял мою руку и прижал к своей груди. – Чувствуешь? Сердце бьётся.

Ровно. Это твоя заслуга.

– И твоя тоже, – сказала я. – Ты не умер.

– Я обещал.

Я поцеловала его. Долго, медленно, не торопясь.

Потом встала, накинула халат и подошла к окну.

За окном падал снег. Первый снег в этом году. Белый, чистый, укрывающий грязь и уродство

этого дома. Сад был белым, деревья белыми, и в этом было что-то успокаивающее.

– Что ты видишь? – поинтересовался Грейсон.

– Снег, – ответила я. – и новый день.

– И что ты думаешь?

– Думаю, что мы справимся, – сказала я, оборачиваясь к нему. – и пусть мы не знаем, что нас

ждёт дальше!

Грейсон улыбнулся.

– Иди сюда, – позвал он.

Я подошла и легла рядом. Он обнял меня, и мы смотрели на снег за окном. Вместе, в тишине, в

мире.

Глава 19

Глава 19

Грейсон проснулся затемно. Не от боли, не от шороха, а от ощущения, что рядом кто-то есть.

Он открыл глаза и увидел её.

Аурелия лежала на боку, повернувшись к нему лицом, и спала. Её волосы разметались по

подушке золотистым веером, ресницы дрожали во сне, губы были чуть приоткрыты. Она выглядела

умиротворённой, почти беззащитной, такой, какой он никогда её не видел. Первый бледный свет

утра пробивался сквозь щели в шторах, и в этом свете её кожа казалась фарфоровой, а тени под

глазами почти незаметными.

Грейсон не шевелился, боясь разбудить. Он просто смотрел. Смотрел на изгиб её шеи, на

родинку у ключицы, на то, как грудь поднимается и опускается под тонкой тканью сорочки.

Внутри разливалось тепло, не то, которое бывает от бренди, а другое, глубокое, почти

болезненное в своей полноте.

Он был счастлив. Впервые за много лет он мог сказать это слово без горечи.

Грейсон протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её лица. Она не проснулась, только

чуть нахмурилась во сне, а потом улыбнулась, и он замер, поражённый этой улыбкой. Ей снился

он. Он был в её сне.

Желание нахлынуло внезапно, волной, которая поднялась из самого нутра. Он почувствовал, как

кровь приливает к паху, как напрягается тело, как дыхание становится глубже. Вчера Аурелия

вела медленно, нежно, осторожно, словно боялась причинить ему боль. Сегодня он хотел вести

сам. Он хотел показать ей страсть которую он прятал под маской холодного герцога, ту, о

которой в Лондоне ходили слухи. Он был порочным до встречи с ней. Теперь эта порочность,

казалось, вышла на свободу.

Он наклонился и поцеловал её в плечо, невесомо, едва касаясь губами. Аурелия вздохнула во

сне, пошевелилась, но не проснулась. Грейсон поцеловал её в шею, ниже, туда, где бился

пульс. Её кожа пахла жасмином и бергамотом. Этот запах преследовал его с первого дня их

встречи, который он вдыхал в гроте, когда она стояла на пороге и смотрела на него, краснея.

– Аурелия, – прошептал Грейсон, касаясь губами её уха.

Она открыла глаза. Сонные, серо-зелёные, с расширенными зрачками. Сначала в них было

недоумение,потом узнавание, а потом желание. Горячее, тёмное, отвечающее его собственному.

– Грейсон…-начала она, но он не дал ей договорить.

Он поцеловал её. Не так, как вчера, медленно и нежно. Сегодня он целовал глубоко, жадно,

почти грубо. Его язык скользнул в её рот, и он почувствовал, как она вздрогнула, а потом

ответила, неуверенно, но с готовностью. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в его

волосах.

– Что ты делаешь? – прошептала она, когда он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание.

– То, что хотел сделать с первого дня, как увидел тебя в гостиной, – ответил он, проводя

рукой по её бедру. – Помнишь? Ты была мокрой, злой и прекрасной. Я хотел тебя тогда, хотя и

ненавидел.

– Ты ненавидел меня? – спросила она, и в её голосе не было обиды,только любопытство.

– Я ненавидел себя за то, что хочу тебя, – сказал он. – Но теперь я не ненавижу. Теперь я

просто хочу.

Он перевернул её на спину и навис сверху, опираясь на здоровую руку, чтобы не потревожить

рану. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было страха. Только вызов,

смешанный с предвкушением.

– Ты уверен, что тебе можно? – спросила она, касаясь его повязки.

– Доктор сказал мне нужен покой, – ответил Грейсон, целуя её ключицы. – Но он не уточнил,

какой именно.

Аурелия рассмеялась и этот смех заставил его желать её ещё сильнее. Он нетерпеливо стянул с

неё сорочку, одним резким движением. Ткань затрещала, но ему было всё равно. Он хотел видеть

её. Всю.

Она лежала перед ним обнажённая, и он смотрел на неё с жадностью, которую не мог скрыть. Её

грудь была высокой, с тёмными сосками, которые напряглись от холода и его взгляда. Талия —

тонкой, бёдра – округлыми, кожа – гладкой и бледной, как фарфор.

– Ты прекрасна, – прошептал Грейсон, не прекращая своих ласк. – Я буду говорить это каждый

день, пока ты не устанешь слышать.

– А я никогда не устану, – ответила Аурелия, с трудом сдерживая стоны.

Он наклонился и взял её сосок в рот. Она выдохнула, выгнулась, и он почувствовал, как её

пальцы вцепились ему в волосы. Он ласкал её языком, покусывал, дул, и она стонала, тихо,

сдавленно, как будто боялась, что кто-то услышит.

– Ты можешь кричать, – сказал он, отрываясь от её груди. – нас никто не услышит.

– Я никогда не кричу, – с вызовом заявила Аурелия, хотя её голос дрожал.

– Сегодня будешь.

Он спустился ниже, целуя её живот, её бёдра. Она дрожала под его губами, и он чувствовал,

как её пальцы сжимают простыни. Он раздвинул её ноги и поцеловал там, где она была влажной и

горячей. Она застонала громче, и этот стон был музыкой для его ушей.

– Грейсон…-прошептала она, и в её голосе было что-то, чего он не слышал раньше и это была

полная капитуляция.

– Молчи, – произнёс он, не отрываясь. – Просто чувствуй.

Он ласкал её языком, медленно, ритмично, и она извивалась под ним, хватала ртом воздух,

сжимала его волосы. Он чувствовал, как её тело напрягается, как дыхание становится

прерывистым, и знал, что она близка.

– Аурелия, посмотри на меня, любимая, – прошептал Грейсон, подняв голову.

Она открыла глаза. Мутные, влажные и полные желания. Грейсон навис над ней, и вошёл в неё

одним глубоким толчком, и она закричала, негромко, но отчаянно, потому что её тело снова

принимало его, и снова было узко, туго, как в первый раз. Он замер, давая ей привыкнуть.

– Грейсон , прошу тебя, не останавливайся, – попросила она, тяжело дыша.

– Я и не собирал, – произнёс он, и начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как её

тело принимает его, как её мышцы сжимаются вокруг него. Она отвечала на каждое движение,

приподнимала бёдра, встречая его. И вдруг он понял то, что не заметил вчера в полумраке и

усталости: она была опытной, а тело было девственным. Но её движения, её ответы, её

уверенность говорили об обратном.

Грейсон замедлился, посмотрел на неё.

– Ты не была с другим мужчиной.

Это был не вопрос. Скорей контракция факта.

Аурелия замерла на мгновение, потом выдохнула.

– Нет, – начала она. – Это тело не знало никого, кроме тебя. Я не знала, каково это, быть с

мужчиной, пока не приехала к тебе.

– Тогда откуда ты знаешь, что делать? – спросил Грейсон. В его голосе не было обвинения,

только любопытство. Он не ревновал, он хотел понять.

Аурелия посмотрела ему в глаза. В её взгляде было что-то, чего он не мог понять. Грусть,

тайна, может быть, даже страх. Но она не отвела глаз.

– Ты помнишь, я говорила тебе, что не помню своей жизни до свадьбы? – начала она. – Это

правда. Но я помню другую жизнь. Не здесь, не в Англии, не в этом времени. Там я была не

Аурелией. Меня звали Настя. И я была замужем, ну, почти. У меня был жених.Мы должны были

пожениться. И в той жизни я знала, что такое быть с мужчиной.

Грейсон слушал, не перебивая. Он всё ещё было внутри неё, но он почти не двигался, только

глубоко дышал, давая ей говорить.

– Тот мужчина предал меня, – продолжила она. – Он поверил лжи, как и ты в оранжерее. Я

осталась одна. А потом я очнулась здесь. В этом теле. В день, когда ты уехал после свадьбы.

– Ты хочешь сказать, что ты, не Аурелия Блэквуд?

– Я – Настя. Я ношу её тело, помню её отца, помню, как боялась её мачеху. Но я, не она. И я

люблю тебя, Грейсон. Не как жена, которую ты бросил. А как женщина, которая выбрала тебя.

Грейсон долго молчал. Слишком долго. Она уже вероятно испугалась, что он отвернётся,

скажет, что она сумасшедшая, что всё это, бред больного воображения.

– Ты веришь мне? – спросила Аурелия с тревогой.

– Странно было бы не верить, – наконец произнёс Грейсон. – Ты слишком отличаешься от той

Аурелии, которую я знал. Она никогда бы не приехала ко мне под дождь. Никогда бы не

ворвалась в гостиную. Никогда бы не смотрела на меня так, как смотришь ты. Как будто я не

герцог, а мужчина.

– Ты и есть мужчина, – перебила его она. – Самый упрямый, самый невыносимый, самый любимый.

– Даже если я верю, что ты из другого времени? – спросил Грейсон, и в его голосе мелькнула

усмешка.

– Даже тогда.

– Настя, – прошептал он,пробуя имя на вкус, одновременно целуя её в уголок губ. – Красивое

имя. Но я буду называть тебя Аурелией. Иначе запутаюсь в разговорах с прислугой.

– Договорились!

– И ещё, – добавил Грейсон, снова начиная двигаться. – В той жизни, что бы там ни было, ты

сейчас здесь. Со мной.

Аурелия застонала, и этот стон заглушил все вопросы, все сомнения, все тайны.

Он ускорился, и она закричала громче. Её ноги обвили его талию, пальцы впились в его плечи.

Он чувствовал, как её тело дрожит, как она сжимается вокруг него, и знал, что она достигнет

вершины через мгновение…

Когда всё закончилось, он упал на неё, но тут же перекатился на бок, чтобы не раздавить.

Она лежала рядом, тяжело дыша, и смотрела на него.

– Ты был прав, – сказала Аурелия, всё ещё задыхаясь. – Я кричала.

– Я же говорил, – ответил Грейсон, усмехаясь. – А ты не верила.

– Теперь верю.

Она ударила его подушкой, и он рассмеялся, громко, свободно, как не смеялся много лет. Смех

вырвался из груди, облегчённый и чистый, и она улыбнулась в ответ, глядя на него с таким

теплом, что у него замерло сердце.

Потом они лежали в тишине, и он гладил её волосы. Вопросы всё ещё вертелись на языке, но он

не задавал их. Он ждал.

Когда они наконец встали, солнце уже поднялось над крышами. Снег перестал, и мир за окном

был белым и тихим. Грейсон подошёл к окну, Аурелия осталась в постели, натянув одеяло до

подбородка.

– Ты не идёшь одеваться? – спросил он, оборачиваясь.

– Я думала, мы ещё немного полежим, – ответила она с лукавой улыбкой.

– У нас много дел, – сказал он, но в голосе его не было строгости. – Письма, распоряжения,

сборы.

– Ты становишься скучным, ваша светлость.

– Я всегда был скучным, – ответил он. – Ты просто не замечала.

Она рассмеялась, встала, накинула халат и подошла к нему. Он обнял её, прижал к себе,

поцеловал в макушку.

– Ты не скучный, – сказала она. – Ты самый лучший муж, который только может быть.

– Я знаю, – согласился Грейсон с довольной усмешкой.

После завтрака, когда Аурелия спустилась к отцу, Грейсон сел за письменный стол. Он взял

перо, обмакнул в чернила.

– Дорогой Уилсон, – начал он, но остановился.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал он, не оборачиваясь.

Вошел лакей.

– Ваша светлость, – сказал он, – прибыл доктор Бейли.

– Пусть войдёт, – ответил Грейсон, откладывая перо.

Доктор осмотрел рану, похвалил уход, сказал, что заживление идёт хорошо. Грейсон слушал

вполуха, думая о другом. О том, что она сказала ему утром. О Насте. О другой жизни.

Когда доктор ушёл, Грейсон вернулся к письму.

«Дорогой Уилсон, – писал он. – Леди Маргарет Блэквуд арестована. Проследите, чтобы суд был

справедливым. Что касается моего брата, лорда Эдмунда, он во Франции. Найдите его и верните

в Англию. Он должен ответить за своё участие в заговоре».

Он дописал, запечатал письмо, поставил печать.

В дверь снова постучали. На этот раз вошла Аурелия.

– Отец спит, – сказала она. – Я принесла тебе суп.

Она поставила поднос на стол и села рядом.

– Ты пишешь письма? – поинтересовалась она.

– Пишу. Нужно закончить все дела.

После обеда они сидели у камина. Аурелия читала книгу, Грейсон смотрел на огонь и думал.

– О чём ты думаешь? – спросила она.

– О тебе, – ответил он. – О том, что ты сказала утром. Тебя не было здесь, но ты пришла. Я

не знаю, как это объяснить, но я благодарен. За то, что ты не Аурелия.

– Почему? – спросила она.

– Потому что та Аурелия сдалась бы, – сказал он. – Она бы не приехала. Не ворвалась бы в

мой дом. Не заставила бы меня поверить.

– Ты веришь мне? – спросила она.

– Верю, – сказал он.

Она отложила книгу и подошла к нему. Села на подлокотник кресла, обняла.

– Спасибо, – сказала она.

– За что?

– За то, что не отвернулся.

Он поцеловал её, и этот поцелуй был тихим, нежным, как огонь в камине.

******

Прошло несколько дней. Грейсон поправлялся быстро, и уже мог ходить без помощи Аурелии.

Сначала пришло письмо из Бата: леди Маргарет приговорили к пожизненной ссылке в Шотландию.

Потом пришло письмо из Лондона: Эдмунда задержали, его ждал суд.

– Ты будешь настаивать на наказании? – Спросила Аурелия,положив руку ему на плечо.

– Он предал меня, – сказал Грейсон. – Он должен ответить.

– Он твой брат.

– Да, – ответил он. – И это делает его предательство ещё более горьким.

Аурелия взяла его за руку и не отпускала ещё очень долго…

*****

Наконец наступил день отъезда.

Сэр Ричард, закутанный в пледы, сидел в кресле, которое слуги осторожно несли вниз по

лестнице. Аурелия стояла у окна в своей комнате.

– Ты будешь скучать по этому дому? – спросил Грейсон, подходя к ней.

– Нет, – ответила она. – Хотя я здесь и не жила, но мне кажется здесь было слишком много

боли.

– Хорошо. У тебя в любом случае есть новый дом.

Аурелия повернулась к нему, и в её глазах он увидел ту самую искру, которая заставила его

полюбить её.

– Наш дом, – поправила она.

– Наш дом, – согласился Грейсон.

Они спустились вниз, где их ждала карета.

Карета тронулась, и Грейсон почувствовал, как его плечо перестало напрягаться. Не от того,

что боль ушла, она всё ещё ныла, а от того, что дом, серый, промозглый, полный ненависти и

лжи, наконец оставался позади. Он смотрел в окно на снежные поля, на голые деревья, на

низкое небо, и думал о том, как легко дышится, когда знаешь, что домой.

– Ты молчишь, – нарушила тишину Аурелия.

– Думаю, – ответил Грейсон, не оборачиваясь.

– О чём?

– О том, что я не хочу больше никуда ехать. Ни в Лондон, ни в Бат. Я хочу остаться в нашем

поместье. Хотя бы месяц.

Она усмехнулась, и он услышал в этой усмешке не насмешку, а что-то тёплое.

– Месяц? Ты выдержишь неделю, и начнёшь рваться в парламент.

– Возможно, – согласился он. – Но сейчас я хочу просто лежать. На диване. С тобой.

– Лежать на диване скучно.

– Рядом с тобой, нет.

Аурелия не ответила, только сжала его руку. Грейсон наконец повернулся к ней. Её лицо было

спокойным, без той насторожённости, которая жила в нём все эти недели. Он подумал, что

впервые видит её по-настоящему расслабленной.

– Ты знаешь, – сказал он, – когда я был маленьким, я терпеть не мог ездить в карете. Меня

укачивало, и я плакал, пока отец не начинал рассказывать истории.

– Какие истории? – спросила она.

– Про рыцарей. Про драконов. Про то, как он победил в дуэли французского графа.

– Он правда побеждал на дуэли?

– Не знаю, – признался Грейсон. – Может быть он придумывал. Мне нравилось слушать.

– Расскажи и мне эту историю, – попросила Аурелия .

Он немного помолчал прежде чем ответить.

– Хорошо. Только обещай не заснуть.

– Не засну, – сказала она, устраиваясь поудобнее.

И Грейсон начал рассказывать. Но не про рыцарей и драконов, а про то, как впервые увидел её