Текст книги "Жена с характером. Развод для попаданки (СИ)"

Автор книги: Мария Шарикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 2

Глава 2

Я шагнула через порог, и дом принял меня.

Внутри было тепло – слишком тепло, словно зажгли все камины не жалея дров. Пахло дымом,

воском, дорогими сигарами и ещё чем-то сладковатым, приторным, от чего у меня защекотало в

носу. Этот запах витал в воздухе, оседал на шторах, на коврах, на кожаных переплётах книг,

которые я заметила в маленькой библиотеке слева от входа.

– Ваша светлость, – раздался за спиной голос дворецкого. – Я должен доложить его светлости

о вашем прибытии.

– Не утруждайтесь, – ответила я, не оборачиваясь. – Я сама доложу о себе.

И пошла на звук.

Коридор был длинным, с высоким потолком, с канделябрами на стенах, в которых догорали

свечи. Половики глушили шаги, но я слышала собственное дыхание. Ровное, спокойное, хотя

сердце колотилось где-то в горле. С каждой секундой шум становился громче. Фортепиано,

женский смех, мужские голоса, звон бокалов… Всё это сливалось в один пьяный, разгульный гул.

Я повернула за угол и оказалась в большой гостиной.

Свет свечей и камина заливал комнату жёлтым, дрожащим светом. На стенах висели охотничьи

трофеи. Рога оленей, чучела лис, старые ружья, – и в этом свете они казались живыми,

подглядывающими за происходящим. Посередине стоял длинный стол, заваленный бутылками,

тарелками с объедками, картами и пеплом от сигар. На полу валялись скомканные салфетки и ещё

что-то, что я не стала разглядывать.

На диване, развалясь, сидели трое мужчин в расстёгнутых сюртуках. У одного из них галстук

съехал набок, у другого рубашка выбилась из брюк. Две женщины в ярких платьях, слишком ярких

для этого дома и этого часа, сидели у них на коленях. Одна из них, брюнетка с густо

накрашенными губами, пила прямо из горлышка бутылки. Другая, белокурая, с растрёпанными

локонами, сидела на коленях у мужчины с красным лицом и чмокала его в щёку.

У камина, с бокалом в руке, стоял четвёртый мужчина.

Он повернулся, когда я вошла.

Я увидела его впервые, но сразу поняла, кто это. Не потому, что кто-то сказал мне. Не

потому, что я что-то вспомнила. Просто он смотрел на меня так, как может смотреть только

мужчина, имеющий на это право. Собственнически. Враждебно. И в то же время в его взгляде

было что-то ещё, чего я не могла разобрать, но что заставило моё сердце пропустить удар.

На нём не было сюртука, только белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывающая ключицы и

начало груди, и тёмные бриджи. Волосы, тёмные и густые, падали на лоб небрежными прядями. Он

был высоким, намного выше меня, и широкоплечим, с резкими чертами лица, которые в другом

освещении могли бы показаться красивыми. Сейчас они казались просто опасными. Его глаза

серые, с зеленоватым отливом, как море перед бурей – смотрели на меня из-под полуопущенных

век, и в них не было ни капли тепла.

Он был пьян. Не так, чтобы не стоять на ногах, но достаточно, чтобы взгляд стал тяжёлым, а

движения – резкими, как у человека, который с трудом сдерживает себя. Бокал в его руке был

почти полным, но он не пил – просто сжимал его, словно искал опору.

– А это ещё кто? – спросил один из мужчин, тот, что сидел на диване с брюнеткой. Он

прищурился, разглядывая меня, и его губы расплылись в пьяной ухмылке. – Новая игрушка,

Грейсон? Признайся, ты заказал её по почте?

Кто-то засмеялся. Женщины захихикали. Блондинка на коленях у краснолицего даже захлопала в

ладоши.

Грейсон не смеялся. Он смотрел на меня, и я смотрела на него, и между нами, через всю эту

гостиную, наполненную дымом и чужим весельем, протянулась нить. Тонкая, звенящая, как

струна, которую вот-вот перережут.

– Что вы здесь делаете? – спросил он. Голос был низким, хриплым, и в нём не было ни

удивления, ни радости. Только холодная, ледяная ярость, приправленная бренди.

Я не знала, что произошло между ним и той женщиной, чьё тело я попала. Я не знала, почему

он бросил её в день свадьбы. Я не знала, кто эти люди и почему они смеются надо мной.

Но я знала одно: я не собиралась стоять на пороге собственного дома как непрошеная гостья.

И уж точно я не собиралась позволять какому-то пьяному герцогу запугать меня.

– Я приехала к мужу-сказала я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – Это

считается преступлением?

На диване перестали смеяться. Брюнетка округлила глаза, и бутылка в её руке замерла на

полпути к губам.

– К мужу? – переспросила она, поворачиваясь к Грейсону. – Так это же…

– Молчать! – бросил Грейсон, не глядя на неё. Он сделал шаг ко мне. – Я приказал вам

оставаться в Хоторн-хаусе. Я ясно выразился.

– А я захотела приехать сюда, – сказала я, не двигаясь с места. – И, кажется, мои желания

для меня важнее, чем ваши.

Он сделал ещё шаг. Теперь нас разделяло меньше трёх шагов. Я чувствовала запах бренди,

исходивший от него, и запах дыма, въевшийся в его рубашку, и ещё что-то – мыло, дорогой

одеколон, и чисто мужской запах, который заставил мои ноздри раздуться.

– Вы нарушили мой приказ, – произнёс он тихо, так, чтобы слышала только я. – Вы приехали

без приглашения. Вы опозорите меня перед гостями.

– Это вы опозорили меня,ответила я так же тихо, чувствуя, как гнев поднимается в груди

горячей волной. – Вы бросили меня в день свадьбы. Вы уехали, не сказав ни слова. Вы устроили

здесь… Это – я повела рукой, обводя гостиную, развал на столе, женщин на коленях, пустые

бутылки, – а я всего лишь приехала в дом своего мужа. Где, по закону, имею полное право

находиться.

– Закон? – переспросил он, и в его голосе появилась насмешка. – Вы решили заговорить о

законе? Вы, которая целовалась с другим мужчиной за день до свадьбы?

В гостиной стало тихо. Даже фортепиано, которое до этого бренчало где-то в углу, замолкло.

Все смотрели на нас.

Я сжала кулаки под плащом.

– Я не знаю, что вы видели, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Я не знаю, что вам

сказали. Но я знаю одно: вы не спросили меня. Вы не дали мне сказать ни слова. Вы вынесли

приговор, даже не выслушав обвиняемую.

– А что тут слушать? – Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только горечь. – Я

видел своими глазами. Вы целовались с ним. Вы положили руки ему на плечи. Вы не

сопротивлялись.

– А если меня заставили?спросила я. – Если мне угрожали? Если я сделала это не по своей

воле?

Он замер. На его лице на мгновение мелькнуло что-то… Неуверенность? Сомнение? Но они тут же

исчезли, сменённые прежней ледяной маской.

– Ложь, – сказал он. – Это всё пустые оправдания лгуньи!

Я шагнула к нему. Теперь нас разделял всего один шаг. Я чувствовала жар его тела, слышала

его дыхание. Неровное, прерывистое.

– Вы называете меня лгуньей, ваша светлость, – сказала я, и мой голос дрожал, но не от

страха,а от злости. – А вы сами? Вы дали мне шанс объясниться? Вы спросили меня, что

произошло? Вы хоть на минуту предположили, что я могла быть не виновата?

Он молчал. Только желваки ходили на его скулах.

– Нет, – продолжила я. – Вы просто развернулись и уехали. Вы оставили меня в чужом доме, с

вашей матерью, которая смотрит на меня как на грязь под ногтями. Вы приехали сюда и устроили

этот… Этот балаган. – Я обвела рукой гостиную. – И теперь вы стоите передо мной, пьяный, с

бокалом в руке, и смеете называть меня лгуньей?

– Как вы смеете! – Он сделал ещё шаг, и теперь мы стояли так близко, что я видела отражение

свечей в его глазах. – Вы приехали в мой дом, вы оскорбляете меня перед моими гостями, вы…

– Ваш дом? «-перебила я. – Это и дом тоже. Я ваша жена. Или вы забыли?

– Я ничего не забыл, – прошипел он. – Я не забыл, как вы стояли в оранжерее, как вы

целовали этого… Этого маляра. Я не забыл, как вы смотрели на него. И я не забуду этого

никогда.

– Тогда зачем вы женились на мне? – спросила я. – Зачем вы пришли в церковь? Зачем

произносили клятвы?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде я увидела то, чего не

ожидала. Боль. Настоящую, живую боль, которую он прятал за яростью и бренди.

– Потому что я – дурак, – сказал он тихо. – Потому что я надеялся, что смогу простить.

Потому что я…-Он замолчал, сжал челюсти и отвернулся.

В гостиной по-прежнему было тихо. Гости замерли, глядя на нас. Женщины на диване притихли,

прижавшись к своим кавалерам. Даже брюнетка опустила бутылку.

– Ваша светлость, – раздался голос дворецкого из коридора. – Комната для герцогини

подготовлена.

Грейсон не оборачивался. Он смотрел в стену, на чучело лисы, которое скалилось в ответ.

– Вы можете остаться, – сказал он наконец. Голос его был ровным, почти безразличным, но я

видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих бокал. – У вас

будет своя спальня. Вы не будете появляться в моём кабинете. Вы не будете вмешиваться в мои

дела.

– А вы не будете меня оскорблять, – добавила я. – И не будете приказывать мне уехать. Я

останусь здесь столько, сколько сочту нужным.

Он усмехнулся. Горько, одними уголками губ.

– Договорились.

– Договорились, – сказала я.

Я повернулась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась.

Он стоял всё там же, у камина, в круге жёлтого света. Бокал в его руке дрожал или это у

меня дрожали руки? Я не могла понять.

– Ваша светлость, – произнесла я. – Вы сегодня много выпили.

– А вам какое дело? – спросил он, не поворачиваясь.

– Никакого, – ответила я. – Просто завтра у вас будет болеть голова. А мне будет жаль, что

мы не поговорили по-настоящему.

Я вышла.

В коридоре меня ждала Молли, белая как мел, прижимающая к груди саквояж.

– Ваша светлость, – прошептала она. – Вы живы?

– Жива, – ответила я. – И никуда отсюда не уезжаю. Проводите меня в мою комнату.

*****

Комната оказалась на втором этаже, в конце длинного коридора. Она была небольшой, но

уютной. Камин, в котором уже горел огонь, кровать с пологом из тёмно-синего бархата, трюмо,

платяной шкаф. У окна стояло кресло-качалка, а на столике – графин с водой и стакан.

Молли помогла мне раздеться, расшнуровала корсет, подала ночную сорочку из тонкого батиста.

Я отпустила её, сказав, что справлюсь сама.

Оставшись одна, я подошла к окну.

Дождь всё ещё шёл. Внизу, под моими окнами, был сад – запущенный, тёмный, с голыми ветвями

деревьев, которые хлестал ветер. Где-то в доме снова заиграли на фортепиано – теперь уже

тише, словно музыкант устал или выпил лишнего.

Я слышала голоса, смех, звон бокалов. Грейсон продолжал веселиться со своими гостями,

словно мой приезд ничего не изменил. Но я знала, что изменил. Я видела его лицо, когда он

сказал «потому что я – дурак». Я видела боль в его глазах.

Он любил Аурелию. Ту, настоящую. И её предательство (или то, что он считал предательством)

разбило его.

Но он не знал правды. И я не знала. Но я собиралась узнать.

Я села в кресло-качалку и закрыла глаза.

Прошло, наверное, около часа. Дождь стих, превратившись в мелкую морось. В доме постепенно

затихали голоса. Гости, видимо, разошлись по комнатам или уснули прямо в гостиной.

Фортепиано замолкло.

Я уже начала засыпать, когда услышала шаги в коридоре.

Тяжёлые, нетвёрдые, с паузами между шагами.

Я открыла глаза и села прямо. Сердце забилось быстрее.

Шаги приближались. Они остановились у моей двери.

Тишина. Я слышала тяжелое дыхание. чужое, с хрипотцой.

Потом дверь открылась.

Грейсон стоял на пороге.

Он был без сюртука, в одной рубашке, которая выбилась из брюк и висела неровно. Волосы

растрепались, падая на глаза. Бокала в руке не было, но запах бренди ударил в нос, как

только он переступил порог.

– Ваша светлость, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Вы ошиблись дверью.

Он не ответил. Он вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.

– Вы, – сказал он, глядя на меня мутными, тяжёлыми глазами. – Зачем вы приехали?

– Я уже ответила на этот вопрос, – сказала я, поднимаясь с кресла. – Я приехала к мужу.

– Вы мне не жена, – произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то детское, словно он был

обиженным мальчишкой. – Вы – самозванка. Вы – та, кто разбила мне сердце.

Я подошла к нему на два шага, но не слишком близко.

– Я не разбивала вам сердце, – сказала я, на мгновение забыв об осторожности. – Я не знаю,

что произошло между вами и той женщиной, которую вы называете Аурелией. Но это была не я.

– Как вы это не вы? – Он нахмурился, словно пытался понять сложную математическую задачу. —

Вы – Аурелия. Я вижу ваше лицо. Я слышу ваш голос.

– Лицо по-прежнему моё, – отозвалась я. – И голос – мой. Но я не та Аурелия, которую вы

знали.

Он оттолкнулся от двери и сделал шаг ко мне. Теперь мы стояли лицом к лицу, и я чувствовала

жар его тела, видела, как расширены его зрачки.

– Тогда кто вы? – спросил он.

– Я та, кто хочет узнать правду, – ответила я. – Та, кто не сбежит, когда её обвиняют. Та,

кто будет драться за своё имя.

Он поднял руку и коснулся моего лица – кончиками пальцев, почти невесомо, как будто

проверял, настоящая ли я. Его пальцы были горячими и шершавыми.

– Вы не холодная, – произнёс он. – Аурелия всегда была холодной. А вы… Вы огонь.

Я не отстранилась. Я смотрела на него, и внутри меня боролись два чувства страх и странное,

почти безумное притяжение.

– Отойдите, ваша светлость, – потребовала я. – Вы пьяны.

– Пьян, – согласился он. – Но в таком состоянии я вижу яснее, чем когда трезв. Вы не она.

Вы кто-то другой.

– Пустите, – сказала я, хотя он не держал меня. Он просто стоял слишком близко.

– А если не пущу? – спросил он, и в его голосе появилась та самая наглая, дерзкая нотка,

которая, наверное, делала его невыносимым в спорах. – Что вы сделаете?

– Ударю вас, – ответила я.

Он усмехнулся.

– Ударите? Герцогиня Уэстклифф? Жена одного из самых влиятельных людей Англии бьет своего

мужа?

– Именно, – сказала я. – Жена. А мужья не должны пугать своих жён по ночам.

Он сделал ещё полшага, и теперь я чувствовала его дыхание на своей щеке. Тёплое, с запахом

бренди.

– А если я не пугаю? – прошептал он. – Если я просто хочу понять, кто вы?

– Тогда отойдите и поговорим завтра, когда вы будете трезвы, – сказала я, хотя голос мой

дрогнул.

Грейсон посмотрел на меня долгим взглядом. Потом отступил на шаг. Потом ещё на шаг.

– Завтра, – повторил он. – Хорошо. Завтра.

Он развернулся, открыл дверь и вышел, не попрощавшись.

Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит

из груди. Я подошла к двери и заперла её на засов который, к счастью, оказался на месте.

Потом вернулась в кресло-качалку, села и уставилась на огонь в камине.

«Что это было?»-спросила я себя. И не нашла ответа.

Он был пьян. Он был зол. Он был обижен. Но он пришёл. Он пришёл ко мне, а не к своим ярким

женщинам, не к брюнетке с бутылкой, не к блондинке на коленях.

Он пришёл ко мне.

Я закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Завтра будет новый день. Завтра я начну

расследование. Завтра я найду этого Фэрбенкса и вытрясу из него правду.

А сегодня… Сегодня я просто выжила.

И это было моей маленькой победой.

Глава 3

Глава 3

Грейсон не спал всю ночь.

Он лежал на широкой кровати в своей спальне на втором этаже Блэквуд-Холла, смотрел в

потолок и слушал, как ветер бьется в ставни. Дождь кончился ещё до полуночи, но ветер не

утихал. Он гулял по парку, срывал с деревьев последние листья, завывал в трубах, заставлял

скрипеть половицы в коридоре.

В доме было тихо. Гости разошлись около двух часов ночи. Кто в свои комнаты, кто просто

уснул там, где сидел. Лорд Мортон, самый шумный из компании, так и заснул в гостиной, в

кресле у камина, с пустой бутылкой в руке. Женщины ушли раньше. Брюнетка, кажется и вовсе

уехала, обидевшись на то, что Грейсон не обратил на неё внимания после приезда жены.

Жены.

Грейсон закрыл глаза, но перед внутренним взором снова возникло её лицо. Не то бледное,

испуганное лицо, которое он запомнил в оранжерее в ночь перед свадьбой. Нет – другое. Живое.

Глаза Аурелии горели, щёки раскраснелись, губы сжаты в тонкую линию. Она стояла перед ним,

мокрая от дождя, с подолом, выпачканным в грязи, и смотрела на него так, будто он был не

герцогом Уэстклиффом, а нашкодившим мальчишкой.

«Вы бросили меня в день свадьбы. Вы уехали, не сказав ни слова».

Она сказала это ему! Ему – человеку, которого боялись даже его враги, которого уважали в

Палате лордов, перед которым заискивали самые влиятельные люди Англии. Она сказала это ему,

и в её голосе не было ни страха, ни почтения. Только злость. Чистая, незамутнённая злость.

И ещё кое-что. Боль. Такая же, как у него.

Грейсон повернулся на бок и уставился в стену. Обои были тёмно-зелёными, с золотым узором —

они остались ещё от предыдущего герцога, его отца, который не любил перемен. Грейсон всегда

ненавидел эти обои. Но сейчас он смотрел на них и не видел. Он видел Аурелию.

Он вошёл в её комнату. Он помнил это . с

Смутно, словно сквозь туман, потому что бренди сделал своё дело, но он помнил. Он помнил,

как толкнул дверь, как увидел её в кресле у камина, в белой ночной сорочке, с распущенными

волосами, которые золотом стекали по плечам. Он помнил, как подошёл к ней, как коснулся её

лица.

«Вы холодная. Аурелия всегда была холодной. А вы… вы огонь».

Он сказал это. Он помнил. И он помнил, как она не отшатнулась, не закричала, не позвала на

помощь. Она смотрела на него в упор, и в её глазах не было страха.

Кто она? Та же женщина, которую он полюбил и потерял?

Грейсон сел на кровати, свесил ноги на пол и провёл рукой по лицу. Голова раскалывалась.

Бренди давал о себе знать тяжёлой, пульсирующей болью в висках. Во рту пересохло, и язык

казался ватным.

Он встал, подошёл к графину с водой, стоявшему на столике у окна, и выпил стакан залпом.

Вода была холодной, почти ледяной, и на мгновение боль отступила.

За окном светало. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовый цвет, обещая ясный, но

холодный день. Деревья в парке стояли голые, мокрые, с лужами у корней. Где-то вдалеке

прокричал петух.

Грейсон посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от похмелья, от чего-то другого. От злости?

От страха? Он не знал.

Он думал о том, что сказала Аурелия: «Если меня заставили. Если мне угрожали. Если я

сделала это не по своей воле».

Он не хотел в это верить. Ему было удобнее думать, что она – лгунья и предательница. Что

она предпочла ему этого ничтожного художника. Что она опозорила его перед всем светом.

Но если нет?

Если она говорит правду? Если кто-то действительно заставил её? Если тот поцелуй в

оранжерее был не добровольным?

Грейсон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Проклятье! – гневно воскликнул он.

Он ненавидел Аурелию. Он хотел ненавидеть её. Но он не мог. Потому что каждую ночь,

закрывая глаза, он видел её – тихую, печальную женщину с опущенными глазами, которая сказала

ему: «Я боюсь, что вы разочаруетесь во мне». Она знала. Она знала, что что-то произойдёт.

Она пыталась предупредить его.

А он не послушал.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Грейсон, не оборачиваясь.

Дворецкий Харрис, худой, седой, молчаливый как рыба, вошёл в спальню с подносом в руках. На

подносе дымился кофе, и стояла тарелка с тостами и маленький графин с бренди – на тот

случай, если он решит начать день с более крепких напитков.

– Доброе утро, ваша светлость, – сказал Харрис, ставя поднос на столик. – Гости ещё спят.

Лорд Мортон изволил заснуть в гостиной. Я распорядился не будить его.

– Хорошо, – ответил Грейсон, наливая себе кофе. – Пусть спит.

Харрис помедлил, явно собираясь что-то сказать, но не решаясь.

– Если вы хотите что сообщить мне, говорите, – бросил Грейсон, не глядя на него.

– Герцогиня…-начал Харрис. – Её светлость уже встала. Она спустилась вниз около часа назад

и сейчас находится в библиотеке.

Грейсон замер с чашкой у губ.

– В библиотеке?

– Так точно, ваша светлость. Она попросила показать ей библиотеку и сказала, что хочет

ознакомиться с вашим собранием книг.

Собранием книг. В библиотеке Блэквуд-Холла было около трёх тысяч томов. Философия, история,

поэзия, естественные науки. Грейсон сам собирал эту библиотеку последние десять лет, и она

была его гордостью. Он не разрешал никому, даже самым близким друзьям, прикасаться к книгам

без его ведома.

И теперь эта женщина – его жена, которую он бросил в день свадьбы , сидела в его библиотеке

и читала его книги.

– Она одна? – спросил Грейсон.

– Да, ваша светлость. Я предложил подать ей завтрак, но она отказалась, сказав, что сначала

хочет найти одну книгу.

Какую книгу, чуть не спросил Грейсон, но сдержался. Его не должно было интересовать, что

она делает. Он приказал ей не появляться в его кабинете, но о библиотеке он ничего не

говорил.

– Хорошо, – сказал он, отпуская дворецкого. – Можешь идти.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон выпил кофе, съел тост, но вкуса не почувствовал. Все мысли были там – в библиотеке,

где сидела Аурелия и перелистывала страницы его книг.

Он оделся медленно, не торопясь. Белая рубашка, тёмный сюртук, бриджи, сапоги. Он

причесался, завязал шейный платок… Всё как обычно, но каждое движение давалось с трудом. Он

чувствовал себя не в своей тарелке. Не потому, что болела голова. А потому, что в его доме,

в его крепости, появился враг, которого он не мог победить.

Враг с лицом женщины, которую он любил.

Грейсон вышел из спальни и направился вниз. Коридоры Блэквуд-Холла были пусты и тихи. Слуги

ещё не начали уборку, а гости спали. Только где-то на кухне слышались приглушённые голоса и

звон посуды.

Он прошёл мимо гостиной, где в кресле по-прежнему спал лорд Мортон, издавая носом свистящие

звуки. Рядом с ним на полу валялась пустая бутылка из-под портвейна. Грейсон

усмехнулся.Мортон всегда славился своей способностью засыпать в самых неподходящих местах.

Библиотека находилась в восточном крыле, на первом этаже. Это была большая комната с

высокими окнами, выходившими в сад, с дубовыми стеллажами от пола до потолка и с двумя

каминами по бокам. Грейсон любил эту комнату больше всех других в поместье. Здесь он

чувствовал себя защищённым от всего мира.

Он остановился перед дверью и прислушался. Тишина. Ни звука.

Он толкнул дверь.

Аурелия сидела в кресле у окна, спиной к нему, с книгой в руках. Свет падал на её волосы, и

они горели золотом в утренних лучах. На ней было платье из тёмно-синей шерсти. сСромное,

почти строгое, с высоким воротником и длинными рукавами. Её волосы были убраны в простой

узел на затылке, и только несколько прядей выбились и падали на шею.

Она не обернулась, хотя он не скрывал своего присутствия. Может быть, не слышала. А может

быть, делала вид, что не слышит.

Грейсон вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

– Вы рано встали, – громко сказал он, обозначив своё присутствие.

Аурелия подняла голову, но не обернулась.

– Я плохо спала, ваша светлость. В незнакомом месте это часто случается.

– Вы спали в этом доме и раньше, – сказал он, подходя ближе. – За два месяца до свадьбы вы

гостили здесь три дня.

Она повернулась. В её глазах что-то мелькнуло. Удивление? Растерянность? Но чтобы это не

было оно тут же исчезло.

– Возможно, – наконец ответила она. – Я плохо помню те дни.

Грейсон остановился в двух шагах от неё. Он смотрел на неё, и в груди у него росло странное

чувство. Не ненависть, не любовь, а что-то среднее, что-то, что не поддавалось названию.

– Что вы читаете? – спросил он.

Она подняла книгу, показывая обложку.

– Путешествие по Италии» доктора Мура. Вы привезли её из Неаполя пять лет назад. На

титульном листе есть ваша подпись и дата.

Он удивился. Она успела не только найти книгу, но и прочитать титульный лист.

– Вы интересуетесь Италией?

– Я интересуюсь многим, – невозмутимо ответила она. – В частности, я интересуюсь тем,

почему вы женились на женщине, которой не доверяли.

Это был прямой вопрос. Без обиняков. Она смотрела на него в упор, и в её взгляде не было ни

страха, ни желания угодить. Только любопытство.

Грейсон сел в кресло напротив неё. Между ними стоял маленький столик, на котором лежала

стопка других книг.

– Я уже ответил на этот вопрос, – сказал он. – Я был дураком.

– Это не ответ, – возразила Аурелия. – Дураком можно быть один раз. Но вы продолжаете быть

дураком и сейчас.

– Вы оскорбляете меня, – возмущено произнёс Грейсон, но в голосе не было гнева.

– Я говорю правду, – ответила она. – Вы бросили меня. Вы уехали. Вы не дали мне шанса

объясниться. Вы предпочли поверить своим глазам, а не мне. И теперь вы пьёте бренди с

сомнительными женщинами и приглашаете в дом друзей, которые спят в креслах с бутылками в

руках. Это похоже на поведение умного человека?

Грейсон усмехнулся. В ней было что-то такое, что заставляло его забыть о правилах приличия.

– Вы стали очень дерзкой, Аурелия.

– Я стала честной, – ответила она. – Честной с вами и с собой. А теперь скажите мне: что

именно вы видели в ту ночь в оранжерее?

Грейсон замолчал. Он не хотел говорить об этом. Он не хотел вспоминать. Но она смотрела на

него, и он понял, что не сможет уклониться.

– Я видел, как вы целовались с Фэрбенксом, – сказал он наконец. – Вы стояли у окна, он

держал вас за талию, вы положили руки ему на плечи. Вы целовались долго. Я слышал, как вы

вздохнули.

Она не отвела глаз. Она слушала внимательно, не перебивая.

– А что вы слышали до этого? – спросила она, когда он замолчал.

– До этого?

– Да. Что говорил Фэрбенкс? Что говорила я?

Грейсон нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Он сказал что-то о том, что вы не можете выходить за меня замуж. Что я скучный, надменный

болван. А вы сказали… Вы сказали: «Уходите. Завтра моя свадьба».

Она кивнула.

– А потом? Что было потом?

– Он сказал, что это ваш последний шанс. Что вы не можете выходить за меня замуж. Потом он

попросил поцелуй. Один прощальный поцелуй. И вы… Вы поцеловали его.

Она закрыла глаза на секунду, потом снова открыла.

– Вы не спросили себя, почему я согласилась? – спросила она. – Вы не подумали, что меня

могли шантажировать? Что у Фэрбенкса могло быть что-то на меня?

– Что? – переспросил Грейсон. – Что могло быть на вас у этого ничтожества?

– Не знаю, – решительно заявила Аурелия. – Но я обязательно узнаю.

Она встала, положила книгу на столик и подошла к окну. Грейсон смотрел на её спину – прямую

и напряжённую.

– Вы говорите так, будто это была не вы, – вдруг произнёс Грейсон. – Будто вы не помните

того, что произошло.

Она обернулась.

– Может быть, я и не помню, ваша светлость. Может быть, та Аурелия, которую вы знали,

умерла в ту ночь. И теперь вы имеете дело с другой женщиной.

Грейсон встал и подошёл к ней. Они стояли у окна, и солнечный свет падал на их лица.

– Кто вы? – спросил он тихо.

– Я – ваша жена, – ответила Аурелия. – И я хочу, чтобы наш брак был настоящим. Но для этого

вы должны мне верить.

– Я не могу вам верить, – сказал Грейсон. – Я видел…

– Вы видели то, что вам показали, – перебила она. – теперь ответьте мне: откуда Фэрбенкс

узнал, что вы будете в оранжерее в тот час?

Грейсон замер.

– Что?

– Откуда он узнал, что вы придёте? – повторила она. – Вы сказали, что пошли туда случайно.

Что не планировали. Но Фэрбенкс был там. Он ждал. Он знал, что вы появитесь. Кто ему сказал?

Грейсон молчал. Он никогда не думал об этом. Он был так ослеплён яростью и болью, что не

задал себе этого вопроса.

– Я не знаю, – произнёс он наконец.

– А я узнаю, – уверено заявила Аурелия. – И когда узнаю – вы мне поверите.

Она развернулась и вышла из библиотеки, оставив его одного.

Грейсон стоял у окна и смотрел в сад, где ветер гонял опавшие листья. Он думал о том, что

она сказала. О Фэрбенксе, который ждал его в оранжерее. О том, кто мог предупредить

художника.

Его мать? Нет, она была довольна этим браком. Его брат Эдмунд? Возможно. Эдмунд никогда не

скрывал, что не хочет, чтобы у Грейсона появился наследник. Но Эдмунд был в Лондоне в ту

ночь. Или нет?

Грейсон потёр виски. Голова болела всё сильнее.

Он вернулся к себе в спальню. Харрис уже приготовил всё для бритья – тазик с горячей водой,

мыло, кисточку, опасную бритву с рукоятью из слоновой кости. Грейсон сел перед зеркалом,

взбил пену и начал бриться. Медленно, тщательно, как делал каждое утро. Лезвие скользило по

щекам и подбородку, снимая щетину, которая отросла за вчерашний день. Он смотрел на своё

отражение – уставшие глаза, тени под ними, резкие морщины у рта. Он выглядел старше своих

тридцати двух лет.

Закончив, он ополоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и провёл рукой по гладкой

коже. Так то лучше! Теперь он чувствовал себя человеком, а не опустившимся пьяницей.

Он решил, что ему нужно освежиться. В Блэквуд-Холле был бассейн. И не просто бассейн, а

настоящий грот, вырубленный в скале, с подогревом от горячих источников. Его отец построил

его много лет назад, вдохновившись римскими термами. Грейсон любил плавать там по утрам,

особенно когда хотел остаться один.

Он вышел из спальни, прошёл по коридору, спустился в цокольный этаж. Здесь было прохладно и

темно. Свечи горели только в нишах, отбрасывая слабый, дрожащий свет. Пол был каменным, и

шаги гулко разносились по пустым залам.

Грот находился в конце длинного коридора, за тяжёлой дубовой дверью. Грейсон толкнул её и

вошёл внутрь.

Воздух был влажным и тёплым, пахло известью и серой. Бассейн был выложен тёмно-зелёной

мозаикой, вода в нём казалась чёрной, но на самом деле была прозрачной и чистой. Свет

проникал через небольшие окна под самым потолком, и в этом свете капли на стенах блестели,

как драгоценности.

Грейсон огляделся. В гроте никого не было. Он снял сюртук, аккуратно повесил его на крючок

у входа. Потом стянул рубашку через голову. Ткань на мгновение задержалась на лице, и он

вдохнул запах собственного тела, смешанный с запахом дыма и бренди. Он бросил рубашку на

скамью рядом с висящим сюртуком. Затем снял сапоги, поставил их у стены. Бриджи и нижнее

белье последовали за ними.

Он стоял обнажённым у края бассейна, и прохладный воздух касался его кожи. Его было

мускулистым, загорелым. Он много времени проводил на охоте и верховой езде, и отсутствие

сюртука не могло скрыть ширины плеч и силы рук. На груди, чуть ниже ключицы, был старый

шрам. След от удара саблей, полученный на дуэли много лет назад. Он не гордился этим шрамом,

но и не стыдился его.

Грейсон опустил ногу в воду. Вода была тёплой. Не горячей, не холодной, а именно такой,

какая нужна, чтобы расслабить мышцы и успокоить голову. Он вошёл в бассейн, сначала по

колено, потом по пояс, потом по грудь. Тёплая влага обняла его со всех сторон, смывая

напряжение последних часов. Он нырнул, проплыл несколько метров под водой, чувствуя, как она

скользит по его голому телу, как волосы шевелятся на затылке.

Он вынырнул у противоположного края, откинул волосы со лба и прислонился спиной к каменному

бортику. Вода доходила ему до подбородка, и он мог расслабиться, не опасаясь, что его