Текст книги "Жена с характером. Развод для попаданки (СИ)"

Автор книги: Мария Шарикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 7

Глава 7

Грейсон стоял у окна в малой столовой и смотрел на дверь, за которой исчезла Аурелия.

Она ушла. Хлопнула дверью, не сильно, но достаточно, чтобы эхо разнеслось по пустому

коридору. Теперь в комнате было тихо, только свечи догорали в канделябрах да потрескивали

поленья в камине.

Грейсон не двигался. Стоял, сжимая в руке бокал, который так и не поднёс к губам после

того, как она вышла. Вино, стало терпким и горьким, но он не замечал вкуса. Он замечал

только одно: пульсирующее, почти болезненное желание, которое не утихало, а разгоралось всё

сильнее с каждой минутой.

– Проклятье, – прошептал он одними губами.

Аурелия сделала это намеренно. Всё от распущенных волос до роскошного платья, которое

облегало её тело как вторая кожа, до выреза, который открывал больше, чем скрывал. Она

облизывала губы, глядя на него, она наклонялась над тарелкой, чтобы он видел её грудь, она

смотрела на него глазами, в которых горел вызов и что-то ещё, что он не мог назвать.

Аурелия дразнила его. Она хотела, чтобы он смотрел. Она хотела, чтобы он хотел её. И она

добилась своего.

Грейсон поставил бокал на подоконник и провёл рукой по лицу. Ладонь была горячей, почти

огненной. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как напряжены мышцы, как тяжело дышать.

Он хотел её. Хотел так сильно, что готов был забыть о всех своих принципах, о своей

гордости, о своей ненависти. Хотел схватить её за руку, притянуть к себе, впиться в эти

губы, которые она так медленно облизывала, и целовать, целовать, целовать, пока она не

задохнётся.

Но он не мог. Потому что она поставила условия. Потому что она сказала: «Ребёнок будет

зачат только тогда, когда я сама этого захочу». Потому что она пригрозила уехать, если он

нарушит договор.

И он знал, что Аурелия уедет. Она не блефовала. В её глазах была та же сталь, которую он

увидел вчера, когда она ворвалась в гостиную. Эта женщина не сдавалась. Она не плакала, не

умоляла, не падала в обморок. Она сражалась.

И это бесило его. И притягивало. И заставляло хотеть её ещё сильнее.

Грейсон отошёл от окна и прошёлся по комнате. Свечи догорали, и в полумраке тени плясали на

стенах, делая комнату похожей на сцену из старой легенды. Он остановился у камина,

прислонился плечом к каминной полке и уставился на огонь.

Он думал о Аурелии. О том, как она изменилась. Та Аурелия, которую он знал, никогда бы не

надела такое платье. Никогда бы не распустила волосы при нём. Никогда бы не смотрела на него

с таким вызовом. Та Аурелия была тенью тихой, послушной, боящейся собственного голоса.

Эта Аурелия была огнём.

И он не понимал, что произошло. Как женщина, которая совсем недавно не смела поднять на

него глаза, превратилась в ту, кто стояла перед ним сегодня и дразнила его, как опытная

куртизанка?

«Она сказала, что та Аурелия умерла», – вспомнил он. «Она сказала: „Та Аурелия, которую вы

знали, умерла в ту ночь“. Что она имела в виду?»

Грейсон провёл рукой по волосам, взлохмачивая их. Он не находил ответа. И это сводило его с

ума.

Он вышел из столовой и направился в свой кабинет. Коридоры Блэквуд-Холла были пусты и тихи.

Слуги закончили уборку и разошлись, гости уехали.

В кабинете уже горел камин, и на столе стоял графин с бренди, Харрис предусмотрительно

оставил его. Грейсон налил себе полный бокал, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и налил ещё.

Он сел в кресло у камина и уставился на огонь. Красные и жёлтые языки плясали перед

глазами, но он видел не их. Он видел Аурелию.

Как она сидела напротив него за столом. Как её пальцы сжимали ножку бокала. Как она

наклонялась, чтобы взять хлеб, и вырез платья открывал ещё больше. Как она облизывала губы.

Медленно, намеренно, глядя на него.

«Она играет со мной, – подумал он. – Она знает, что я хочу её. Она знает, что я теряю

голову. И она наслаждается этим».

Грейсон сжал бокал так сильно, что тот чуть не треснул.

Он не привык проигрывать. Он не привык, чтобы им манипулировали. Он привык, чтобы женщины

падали к его ногам, умоляли о внимании, плакали, когда он их оставлял. А эта… Эта женщина ,

его жена,стояла и смотрела на него с высоты своего роста, и в её взгляде не было ни мольбы,

ни страха. Только вызов.

«Ты проиграешь, Аурелия», – сказал он себе. «Я заставлю тебя сдаться. Я заставлю тебя

прийти ко мне. Но не так, как ты думаешь. Не грубо, не насильно. Нет. Я сделаю так, что ты

сама захочешь меня. Я сделаю так, что ты будешь умолять меня о близости».

Грейсон поставил бокал на столик и откинулся на спинку кресла.

План начал складываться в голове.

Он будет вежливым. Он будет терпеливым. Он не будет давить, не будет угрожать, не будет

пытаться войти в её комнату без приглашения. Он будет рядом с ней каждый день, но на

расстоянии. Он будет говорить с ней, шутить, спорить. Он будет показывать ей, что он не

только герцог и не только обиженный муж, но и мужчина. Умный, интересный, привлекательный

мужчина.

Грейсон будет заботиться о ней. Спросит, как она спала. Пришлёт ей цветы. Пригласит на

прогулку по парку. Будет подавать ей руку, когда она выходит из кареты. Будет смотреть на

неё так, чтобы она чувствовала его взгляд на своей коже.

Грейсон будет соблазнять её медленно, шаг за шагом, день за днём. Он будет завоёвывать её

доверие. А когда она начнёт доверять ему, завоюет её сердце.

А когда сердце будет его,то тело последует за ним.

Грейсон улыбнулся уголками губ. Это была не весёлая улыбка. Это была улыбка хищника,

который выследил добычу и теперь ждёт подходящего момента.

– Ты не устоишь, Аурелия, – сказал он тихо. – Ни одна женщина ещё не устояла.

Он подумал о том, что сказала она: «Я не из тех женщин, которые влюбляются в своих

мучителей». Но он не будет её мучителем. Он будет её… Завоевателем. Он покажет ей, что он не

враг. Он покажет ей, что он может быть нежным, заботливым, внимательным.

Он покажет ей, что он тот мужчина, которого она захочет видеть отцом своих детей.

Грейсон встал и подошёл к окну. В саду было темно, только луна освещала голые ветви

деревьев и мокрую землю. Ветер утих, и в тишине было слышно, как где-то вдалеке лает собака.

Он подумал о письме, которое отправил Эдмунду. Брат приедет через несколько дней. Грейсон

поговорит с ним, выяснит, где он был в ту ночь, что знает о Фэрбенксе. Если Эдмунд виновен —

он заплатит. Если нет – он будет искать дальше.

Но это было делом будущего. А сейчас, сейчас он думал о Аурелии.

Грейсон вернулся к столу, налил себе ещё бренди, но пить не стал. Он держал бокал в руке,

смотрел на янтарную жидкость и думал о том, как начнёт завтрашний день.

Он встанет рано. Покатается верхом чтобы выпустить пар. Вернётся к завтраку. Спросит у

Харриса, что делает герцогиня. Если она уже встала, пригласит её на прогулку. Если

нет,подождёт.

Он будет одет безупречно. Будет вести себя как джентльмен. Будет говорить с ней о книгах, о

музыке, о путешествиях…О том, что ей интересно. Он узнает, что она любит. Узнает, чего она

боится. Узнает, о чём мечтает.

И он использует эти знания.

Грейсон подошёл к гардеробу, открыл дверцу и посмотрел на свои сюртуки. Тёмно-синий он уже

надевал сегодня. Завтра будет серый – он шёл к его глазам и делал его старше, солиднее. Или

зелёный? Зелёный особенно хорошо подчёркивал цвет его глаз, делал их более яркими. Женщины

это замечали.

Он выбрал зелёный.

Потом он подошёл к туалетному столику, открыл шкатулку с украшениями. Запонки – золотые, с

сапфирами. Часы – тонкие, на золотой цепочке. Кольцо с печаткой на мизинец. Всё должно быть

идеально.

Грейсон сел на край кровати и снял сапоги. Бренди начинал действовать. Голова слегка

кружилась, но мысли стали яснее. Он знал, что делал. Он знал, что этот план был рискованным.

Он мог провалиться. Аурелия могла оттолкнуть его, высмеять, снова пригрозить отъездом.

Но он не хотел верить, что она уедет. Она слишком хотела доказать свою невиновность. Она

слишком хотела найти правду. Она останется. И пока здесь у него есть шанс.

Грейсон лёг в постель, но не закрыл глаза. Он смотрел в потолок. тёмный, с лепными

украшениями, и думал о ней.

Она была там, наверху, в своей комнате. Может быть, уже спала. Может быть, тоже не спала.

Может быть, думала о нём.

Он представил, как она лежит в своей постели, в белой ночной сорочке, с распущенными

волосами, разметавшимися по подушке. Он представил, как её грудь поднимается и опускается

под тонкой тканью. Как её губы, те самые губы, которые она так медленно облизывала за

ужином, чуть приоткрыты во сне.

Его тело отреагировало мгновенно. Желание скрутило внутренности, стало трудно дышать.

Грейсон перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку.

– Успокойся, – приказал он себе. – Успокойся. Она не пришла к тебе сегодня. И не придёт,

пока ты не завоюешь её доверие.

Но тело не слушалось. Тело помнило её запах. Жасмин и бергамот, который он чувствовал,

когда она прошла мимо него к выходу. Тело помнило тепло, которое исходило от неё, когда она

стояла рядом у окна. Тело помнило каждый её взгляд, каждое движение, каждый вздох.

Грейсон сжал подушку в кулаках и замер.

«Завтра, – сказал он себе. – Завтра я начну. Завтра я сделаю первый шаг».

Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, два. Он лежал неподвижно,

слушая тишину дома, и постепенно мысли начали путаться, уступая место усталости.

Перед самым сном он подумал о том, что сказала она: «Я хочу, чтобы вы смотрели на меня. Я

хочу, чтобы вы хотели меня. Я хочу, чтобы вы сходили с ума от желания, но не могли меня

тронуть».

«Ты добилась своего, Аурелия, – подумал он, закрывая глаза. – Я схожу с ума. Но игра только

начинается. И я выиграю».

Он уснул с этой мыслью.

*****

Солнце светило ему прямо в лицо, когда Грейсон открыл глаза.

Он приподнялся на локтях и посмотрел в окно. Небо было ясным, голубым, без единого облачка.

День обещал быть холодным, но солнечным идеальным для прогулки.

Грейсон сел на кровати и провёл рукой по лицу. Голова не болела. Он выпил достаточно

бренди, чтобы уснуть, но не настолько много, чтобы страдать утром. Тело было напряжённым, но

это было привычное утреннее напряжение.

Он позвонил в колокольчик.

Харрис вошёл почти сразу, с подносом в руках.

– Доброе утро, ваша светлость.

– Доброе утро, Харрис. – Грейсон взял чашку с кофе. – Что делает герцогиня?

– Её светлость уже встала. Она завтракает в своей комнате.

– Передайте ей, что после завтрака я жду её в библиотеке. Я хочу показать ей свою коллекцию

книг.

Харрис кивнул, не выражая удивления.

– Слушаюсь, ваша светлость.

Грейсон выпил кофе, съел тост и встал. Он подошёл к умывальнику, умылся холодной водой,

побрился тщательно, не торопясь, как делал каждое утро. Лезвие скользило по щекам и

подбородку, снимая отросшую за ночь щетину. Он смотрел на своё отражение в зеркале – свежее,

отдохнувшее, с ясными глазами.

Сегодня он был готов.

Он надел зелёный сюртук, который выбрал накануне, белую рубашку, пепельный галстук, чёрные

бриджи и начищенные до блеска сапоги. Запонки с сапфирами, часы на цепочке, кольцо с

печаткой. Он смотрел на себя в зеркало и остался доволен.

Он вышел из спальни и направился в библиотеку.

Комната была залита утренним солнцем. Свет падал на дубовые стеллажи, на кожаные корешки

книг, на старый глобус в углу. В камине ещё не зажгли огонь, но в комнате было тепло. Солнце

нагрело стены, и воздух был сухим и приятным.

Грейсон прошёл к креслам у окна и сел в то, где вчера сидела Аурелия. Он провёл рукой по

подлокотнику. Ткань была мягкой, чуть тёплой. Он представил, как она сидела здесь, читала

книгу, поправляла волосы. Её запах – жасмин и бергамот – всё ещё витал в воздухе.

Он ждал.

Шаги в коридоре послышались через несколько минут. Лёгкие, быстрые, уверенные. Он узнал их

это была Аурелия.

Дверь открылась.

Она вошла в библиотеку, и Грейсон забыл, как дышать.

На ней было простое платье из мягкой шерсти цвета слоновой кости, с длинными рукавами и

высоким воротником. Волосы были убраны в пучок – гладкий, строгий, без единой выбившейся

пряди. Она выглядела скромно, даже аскетично – полная противоположность вчерашнему вечеру.

Но она была прекрасна. Прекрасна этой тихой, сдержанной красотой, которая не нуждалась в

глубоких вырезах и распущенных волосах.

– Доброе утро, ваша светлость, – сказала она, останавливаясь в дверях. – Харрис сказал, вы

хотели меня видеть.

– Доброе утро, – ответил Грейсон, вставая. – Да. Я хотел показать вам библиотеку. Вчера вы

выбрали книгу по Италии. Может быть, вас заинтересует что-то ещё?

Аурелия посмотрела на него с лёгким подозрением.

– Вы пригласили меня в библиотеку, чтобы показать книги?

– А что вас удивляет? – поинтересовался Грейсон. – Вы любите читать. У меня большая

коллекция. Мне кажется, это естественно.

Аурелия помолчала, разглядывая его. Потом медленно кивнула.

– Хорошо. Показывайте.

Он подошёл к стеллажу и снял с полки книгу в тёмно-красном переплёте.

– Это стихи Байрона. Первое издание. Я привёз его из Лондона год назад.

Аурелия взяла книгу, открыла, провела пальцем по странице.

– Вы любите Байрона? – спросила она.

– Люблю, – сказал он. – Особенно его поэму «Паломничество Чайльд-Гарольда».

– Я читала её, – сказала она. – В переводе на французский. Мой французский намного лучше,

чем английский.

– Вы говорите по-французски? – спросил Грейсон, делая шаг к ней.

– Да, – ответила Аурелия, не поднимая глаз от книги. – И по-немецки. Немного по-итальянски.

Она была образованна. Грейсон не знал этого. Та Аурелия никогда не говорила о своём

образовании.

– Вы удивлены? – поинтересовалась она, наконец поднимая глаза.

– Да, – признался Грейсон. – Вы никогда не говорили об этом.

– Вы никогда не спрашивали, – ответила Аурелия.

Она поставила книгу на место и прошла вдоль стеллажей, проводя пальцами по корешкам.

Грейсон смотрел на её руки. Тонкие, белые, с длинными пальцами. На левой руке было

обручальное кольцо – то самое, с сапфиром, которое он надел на неё в день свадьбы. Он не

знал, почему она не сняла его.

– Что вы ищете? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она. – Ещё не решила.

Аурелия остановилась у стеллажа с поэзией, сняла тонкую книжку в зелёном переплёте, открыла

и начала читать – тихо, почти шёпотом.

Грейсон подошёл ближе. Он слышал её голос. Низкий, чуть хрипловатый, который вчера дразнил

его, а сегодня звучал серьёзно и спокойно.

– Это Вордсворт,сказал он.

– Да, – просто ответила она. – «Я бродил одиноким облаком».

– Вы любите Вордсворта?

– Люблю – отозвалась Аурелия, закрывая книгу. – Он пишет о природе так, будто она живая.

Как будто деревья и облака чувствуют то же, что и мы.

Она поставила книгу на место и повернулась к нему.

– Зачем вы пригласили меня сюда, ваша светлость? – с ноткой сарказма поинтересовалась

Аурелия. – Не для того же, чтобы обсуждать поэзию.

– А почему бы и нет? – вопросом на вопрос ответил Грейсон. – Мы муж и жена. Мы живём под

одной крышей. Нам нужно как-то общаться.

– Мы общались вчера, – заявила Аурелия. – Достаточно бурно.

– Вчера был ужин, – мягко произнёс Грейсон. – А сейчас утро и я хочу, чтобы мы узнали друг

друга лучше.

Аурелия посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

– Вы что-то задумали, – сказала она.

– Я всегда что-то задумываю, – ответил он с лёгкой улыбкой. – Это моя природа. Я герцог.

– Герцоги тоже могут быть искренними, – заметила она.

– Я искренен, – произнёс Грейсон. – Я хочу, чтобы мы перестали быть врагами. Я хочу, чтобы

мы стали… Партнёрами.

– Партнёрами в чём? – настороженно спросила Аурелия.

– В расследовании, – сказал он. – В поиске правды. Вы не можете сделать это одна. Вам нужны

мои деньги, мои люди, мои связи. А я… Я хочу узнать правду. Не только потому, что это важно

для нашего брака. А потому, что я не могу жить с мыслью, что меня обманули.

Аурелия молчала. Грейсон видел, что она обдумывает его слова.

– И вы готовы помогать мне? – поинтересовалась она.

– Да, – сказал он.При одном условии.

– Каком?

– Вы не будете меня дразнить, – сказал Грейсон. – Вчера вы вели себя так, будто хотите

свести меня с ума. Я признаю: это у вас получилось. Но если мы хотим работать вместе нам

нужны ясные границы.

Аурелия усмехнулась.

– Вы ставите мне условия, ваша светлость?

– Я предлагаю вам сделку, – поправил Грейсон. – Предлагаю. А не заставляю на неё

соглашаться.

Аурелия подошла к окну и встала спиной к нему. Свет падал на её волосы, делая их

золотистыми.

– Хорошо, – сказала она. – Я согласна. Никаких игр. Только правда. Но вы должны кое-что

сделать для меня.

– Что? – спросил он.

– Вы должны рассказать мне всё, что знаете обо мне. О той Аурелии, которую вы знали. Что я

по вашему любила, чего боялась, о чём мечтала.

Грейсон подошёл к ней и встал рядом.

– Она любила цветы, – сказал он. – Особенно белые розы. Она боялась грозы. Всегда

вздрагивала, когда гремел гром. Она мечтала… Я не знаю, о чём она мечтала. Она никогда не

говорила о своих мечтах.

Аурелия повернулась к нему. В её глазах было что-то похожее на грусть.

– Вы плохо знали свою жену, ваша светлость, – заявила она.

– Плохо, – ответил Грейсон, вынужденный согласиться.

Они стояли у окна, и солнечный свет падал на их лица. Грейсон смотрел на неё, и в груди у

него росло странное чувство. Не ненависть, не желание, а что-то среднее. Что-то, что он не

мог назвать.

– Я найду правду, – сказал он. – Клянусь вам.

– Я не прошу клятв, – ответила Аурелия. – Я прошу действий.

– Вы их получите, – твердо произнёс Грейсон.

Она кивнула и вышла из библиотеки, оставив его одного.

Грейсон стоял у окна и смотрел ей вслед. План завоевания только начинался. Сегодня он

сделал первый шаг – предложил партнёрство. Завтра он сделает второй. А потом третий. И

четвёртый.

Он не отступит. Он не проиграет.

Он завоюет её. И когда Аурелия будет его – он покажет ей, что значит быть женой герцога

Уэстклиффа.

Грейсон улыбнулся своим мыслям и вышел из библиотеки.

День только начинался….

Глава 8

Глава 8

Я вышла из библиотеки, прикрыла за собой дверь и прислонилась спиной к холодной каменной

стене коридора.

Смех подкатывал к горлу, и я с трудом сдерживала его, потому что в любую минуту мимо мог

пройти кто-нибудь из слуг, а герцогине не пристало хихикать в одиночестве, как девчонке. Но

внутри всё клокотало.

Только что этот напыщенный герцог, который вчера стоял передо мной голым в гроте и требовал

наследника, сегодня надел зелёный сюртук с серебряными пуговицами, сапфировые запонки,

надушился терпким одеколоном и начал читать мне стихи Вордсворта.

«Я бродил одиноким облаком», – процитировал он.

Боже мой. Грейсон пытался быть романтичным. Он пытался быть утончённым. Он пытался быть тем

идеальным джентльменом, которого женщины любят в романах. Он пригласил меня в библиотеку,

чтобы показать книги, и всё это время смотрел на меня так, будто я была не женой, которую он

бросил, а незнакомкой, которую он хотел покорить.

И это было так смешно, что у меня заболели щёки от сдерживаемой улыбки.

Я поднялась к себе на второй этаж медленным шагом, стараясь успокоиться, но стоило мне

закрыть за собой дверь спальни, как я рассмеялась. Тихо, но от души.

– Ваша светлость? – Молли подняла голову от вязания, которое она коротала время в моём

отсутствии. – Вы чему-то радуетесь?

– Радуюсь, Молли, – ответила я, вытирая выступившие от смеха слёзы. – Я радуюсь тому, что

мой муж – самый предсказуемый мужчина на свете.

Молли ничего не поняла, но вежливо улыбнулась. Она уже привыкла к моим странностям.

Я подошла к окну и отодвинула портьеру. Сад был залит холодным осенним солнцем, деревья

стояли голые, но в этом была своя строгая красота. И в этой красоте, прямо на дорожке,

ведущей к конюшне, вышагивал Грейсон.

Я узнала его сразу. Даже отсюда, с высоты второго этажа, я разглядела зелёный сюртук,

который так шёл к его глазам, и высокую шляпу-цилиндр, и трость с серебряным набалдашником,

которую он держал в руке с такой грацией, будто родился с ней. Он выглядел так, будто

собрался не на прогулку по собственному парку, а на приём к королю.

– Молли, – сказала я, не оборачиваясь. – Помогите мне переодеться. Я тоже пойду гулять.

Но, ваша светлость, вы только что вернулись, – удивилась она.

– Я хочу подышать свежим воздухом, – ответила я. – И, возможно, увидеть кое-что интересное.

*****

Парк Блэквуд-Холла оказался огромным. Я ещё не успела его изучить, но сегодняшнее утро

казалось подходящим временем для знакомства. Молли помогла мне надеть тёплое платье из

тёмно-зелёной шерсти, не такое нарядное, как вчерашнее, но удобное для ходьбы, и я вышла на

крыльцо.

Воздух был холодным и прозрачным, пахло мокрой землёй, и чем-то ещё, неуловимым, от чего на

душе становилось легко и свободно.

Я пошла по главной аллее, усыпанной опавшими листьями, которые шуршали под ногами, и через

несколько минут увидела Грейсона.

Он стоял у пруда, спиной ко мне, и смотрел на воду. Его поза была идеальной. Прямая спина,

чуть согнутая в локте рука с тростью, шляпа, чуть сдвинутая на затылок. Он напоминал героя

старинной гравюры. Такого же неподвижного, такого же красивого и такого же ненастоящего.

Я подошла тихо, остановилась в нескольких шагах и сложила руки на груди.

– Вы кого-то ждёте, ваша светлость? – спросила я.

Грейсон обернулся. В его глазах мелькнуло удивление. Он не ожидал меня увидеть, но быстро

взял себя в руки и чуть приподнял шляпу в приветствии.

– Аурелия, я не ожидал вас здесь встретить. Вы решили подышать воздухом?

– А вы решили устроить модный показ, – ответила я, кивнув на его наряд.

– Что вы имеете в виду? – спросил он с лёгкой настороженностью.

– Зелёный сюртук, – начала перечислять я, загибая пальцы. – Сапфировые запонки. Цилиндр.

Трость. Вы выглядите так, будто собираетесь на бал, а не на прогулку по собственному парку.

Грейсон посмотрел на меня с лёгкой обидой. Такой искренней, что мне стало почти жаль его.

– Я всегда так одеваюсь, – хмурясь произнёс он.

– Не всегда, – возразила я. – Вчера вы были в тёмно-синем сюртуке. И без трости. И без

шляпы. Вы меняете гардероб каждый день?

Грейсон молчал. Я видела, как на его скулах заиграли желваки. Он злился, но сдерживался изо

всех сил.

– Вы наблюдательны.

– Я внимательна, – поправила я. – Это разные вещи.

Я подошла ближе к пруду. Вода была тёмной, почти чёрной, и на поверхности плавали последние

жёлтые листья. Где-то в камышах квакала одинокая лягушка – уныло и надсадно.

– Вы любите природу, ваша светлость? – спросила я, не глядя на него.

– Люблю, – ответил Грейсон. – Особенно в это время года.

Он подошёл к каменной скамейке, стоявшей у самой воды, и сел. Потом похлопал по месту рядом

с собой.

– Присоединяйтесь.

Я села. Скамейка была холодной, и я поёжилась, хотя платье было тёплым, а на плечи Молли

накинула мне шерстяную шаль. Грейсон заметил это, он вообще замечал всё, что касалось меня,и

через секунду его сюртук уже лежал у меня на плечах.

– Что вы делаете? – спросила я.

– Согреваю вас.

На мне был его сюртук. Тёплый, пахнущий одеколоном и дымом, с серебряными пуговицами,

которые холодили шею. Я почувствовала себя неловко. Это было слишком интимно, слишком

близко.

– Вы не должны были, – начала я.

– Должен. Вы моя жена. Я отвечаю за ваше здоровье.

– Вы отвечаете за моё здоровье, но не за моё счастье, – сказала я.

– Счастье производное от здоровья, – ответил он. – Больной человек не может быть счастлив.

– Это Софокл? – поинтересовалась я. – Или вы сами придумали?

Грейсон усмехнулся. И это была не усмешка которой он награждал меня вчера за ужином,

холодная и насмешливая, а тёплая, почти человеческая.

– Сам придумал. Прямо сейчас.

– Вы импровизатор, ваша светлость, – заметила я.

– Я герцог, – ответил Грейсон. – Мы все импровизаторы. Иначе нас съедят заживо.

Мы сидели на скамейке, глядя на пруд, и молчали. Ветер стих, и в тишине было слышно, как

где-то в лесу стучит дятел и как шуршат под ногами белки, собирающие жёлуди.

– Вы знаете, – начал он после долгой паузы, – когда я был мальчиком, я ловил здесь лягушек.

Мой отец запрещал мне приближаться к пруду, боялся, что я утону. Но я всё равно приходил.

– И что с ними случилось? – спросила я, имея ввиду бедных лягушек.

– Я отпускал их, – сказал он. – После того, как они обещали больше не квакать по ночам.

Я рассмеялась. Громко, открыто, запрокинув голову к бледному осеннему небу.

– Лягушки не умеют обещать, ваша светлость.

– Умеют, – возразил Грейсон. – Просто на лягушачьем языке. Я не понимал их слов, но верил.

– Вы всегда были таким доверчивым? – спросила я, вытирая выступившие от смеха слёзы.

– Только к лягушкам, – ответил он, и в голосе его прозвучала горечь. К людям никогда.

Я посмотрела на него. На его профиль. Прямой нос, волевой подбородок, чёткую линию скул,

которую подчёркивал утренний свет. Он был красив. Я не могла отрицать этого. Но он был не

просто красив. Он был ранен. И он прятал эту рану под зелёным сюртуком и сапфировыми

запонками, под шляпой и тростью, под всеми этими дурацкими попытками казаться тем, кем он не

был.

– Зачем вы надели зелёный сюртук? – спросила я.

Грейсон осмотрел на меня с подозрением.

– Я уже ответил. Потому что он мне нравится.

– Неправда.Вы надели его, потому что он идёт к вашим глазам. Вы хотели, чтобы я заметила.

Грейсон молчал. Я видела, как он сжимает и разжимает пальцы, как напряглись его плечи.

– И я заметила, – продолжила я, не давая ему времени на возражения. – Ваши глаза сегодня

очень красивые. Зелёный сюртук их подчёркивает.

– Вы смеётесь надо мной, – сказал он, и в его голосе не было обиды. Только усталое

смирение.

– Немного, – призналась я. – Но я говорю правду.

Грейсон отвернулся к пруду, но я успела заметить, как покраснели его уши, даже под полями

шляпы. Герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, краснел, потому что женщина

сказала ему, что у него красивые глаза.

– Вы невыносимы!

– Я герцогиня, – ответила я, передразнивая его интонацию. – Мне позволено быть невыносимой.

Грейсон встал и протянул мне руку.

– Пойдёмте, – сказал он. – Я покажу вам оранжерею. Она старая и заброшенная, но красивая.

Я взяла его руку и встала. Сюртук всё ещё был на моих плечах. Тёплый, тяжёлый, пахнущий им.

Я не вернула его. Да он и не попросил.

Мы пошли по аллее, и я смотрела на него краем глаза. Грейсон шёл рядом. Высокий, прямой, с

тростью в руке и шляпой на голове. Он всё ещё был пижоном в зелёном. Но теперь это вызывало

у меня не насмешку. Что-то другое. Тёплое, щемящее, опасное… Оно поднималось в груди, и я не

хотела признавать, что это было.

Оранжерея показалась из-за поворота. Она была старой, с облупившейся краской, с выбитыми

стёклами, но всё ещё величественной. Вокруг неё росли дикие розы, уже отцветшие, с голыми

шипастыми стеблями, которые цеплялись за юбку, когда я проходила мимо.

– Здесь красиво.

– И запущено, – добавил Грейсон. – Моя мать любила это место. Она приходила сюда каждый

день, поливала цветы, читала книги. Когда она умерла, отец заколотил дверь. Он не мог

смотреть на это место без неё.

– А вы? – спросила я.

– А я могу. И я думаю о том, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть.

Грейсон подошел к двери и дёрнул за ручку. Дверь не поддалась. Она была заколочена снаружи.

– Я прикажу слугам открыть её, – сказал он. – Если хотите.

– Хочу, – отозвалась я. – Я люблю цветы.

Мы пошли обратно к дому. Солнце поднялось выше, и в парке стало светлее. Грейсон шёл рядом,

и я чувствовала тепло его тела даже через его же сюртук, который был на мне.

– Грейсон, – сказала я, когда мы подошли к крыльцу.

– Да?

– Зелёный вам идёт. Правда.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах загорелся тот самый огонь, который я

видела вчера в гроте.

– Спасибо, – хрипло произнёс он. – Я учту.

Он вошёл в дом, а я осталась на крыльце, глядя ему вслед.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. Не от холода,

нет. От чего-то такого, что я не хотела признавать даже самой себе.

Этот напыщенный герцог в зелёном сюртуке, который читал мне стихи Вордсворта и ловил

лягушек в детстве, начинал мне нравиться. Не как муж, не как враг, не как партнёр по сделке.

А просто как мужчина.

И это было опасно.

«Ты влипла, Настя», – сказала я себе.

И улыбнулась.