Текст книги "Предатель. У нас все было (СИ)"
Автор книги: Марина Румянцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Глава 22
Утро встречает меня детским смехом. Этот звук, по которому я так скучала, теперь наполняет мою новую квартиру, превращая пустые стены в дом. Петя и Маша проснулись раньше меня и теперь о чем-то увлеченно шепчутся в гостиной. Неделя. Целая неделя с тех пор, как они вернулись ко мне. Самая счастливая неделя в моей новой жизни.
Звонок телефона нарушает утреннюю идиллию. На экране высвечивается имя Евгении Хмелевской.
– Доброе утро, – говорю я, выходя на крохотную кухню, чтобы не беспокоить детей.
– Доброе, Катя, – голос адвоката звучит напряженно. – Есть новости. Прокуратура предъявила Михаилу официальное обвинение. Попытка убийства, мошенничество со страховкой, финансовые махинации... Список длинный.
Сердце сжимается. Несмотря на всю боль, которую он причинил мне, мне все еще трудно соединить в голове два образа – любимого мужа, отца моих детей, и хладнокровного преступника, готового убить собственную семью.
– Когда суд? – спрашиваю, крепче сжимая телефон.
– Предварительное заседание через две недели. Но есть еще кое-что, – она делает паузу. – Анна Петровна действительно подала апелляцию на решение опеки. И... они нашли какие-то формальные нарушения в процедуре. Нам придется снова отстаивать твое право на детей.
Внутри все холодеет. Только не это. Только не снова.
– Что я должна делать? – мой голос звучит хрипло.
– Нам нужно подготовить более развернутую доказательную базу. Свидетельские показания от учителей, соседей, коллег. Доказать, что ты социально адаптирована, обеспечиваешь детей всем необходимым.
– Но у меня... – я замолкаю, не решаясь озвучить проблему. Деньги. Всегда дело в деньгах. Несмотря на новую работу, моей зарплаты едва хватает на аренду квартиры, еду, одежду для детей. А судебные тяжбы стоят дорого.
– Я понимаю, – Евгения словно читает мои мысли. – Но есть хорошая новость. С тобой хочет встретиться журналист из «Городских вестей». Твоя история заинтересовала их. Это может помочь привлечь внимание к делу.
– Журналист? – переспрашиваю я. – Не уверена, что готова выносить нашу историю на публику...
– Подумай, Катя. Иногда общественное мнение – лучшая защита. А сейчас мне пора, у меня слушание. Созвонимся вечером.
Она отключается, а я остаюсь стоять на кухне, глядя в окно на серое апрельское утро. Всё не закончилось. Война за детей, за мое будущее, продолжается.
– Мамочка, мы голодные! – Маша врывается на кухню, обнимает меня за ноги. За ней входит Петя, более сдержанный, но тоже улыбающийся. – Можно блинчики?
Смотрю на них – растрепанных, в пижамах, с блестящими глазами – и решимость наполняет меня с новой силой. Ради них я готова на все. Даже на встречу с журналистом. Даже на то, чтобы рассказать всему миру о предательстве Миши.
– Конечно, солнышко, – улыбаюсь я, доставая муку из шкафа. – Сейчас будут блинчики.
* * *
Офис встречает меня привычным шумом. Несмотря на все потрясения в личной жизни, работа стала моим якорем, островком стабильности. Ольга создала мне все условия – гибкий график, возможность иногда работать из дома, понимающий коллектив.
– Катя, привет! – Марина, маркетолог, машет мне рукой из-за своего стола. – Мы тут кое-что организовали. Зайди в переговорку, когда освободишься.
Киваю, не понимая, о чем речь. Включаю компьютер, просматриваю почту, погружаюсь в привычный поток цифр и таблиц. Через час, закончив с самыми срочными делами, отправляюсь в переговорную комнату.
Открываю дверь и замираю. Там собрался весь наш небольшой коллектив – человек десять. На столе торт, шарики, плакат: «Держись, Катя! Мы с тобой!».
– Что это? – выдыхаю я, не веря своим глазам.
– Это для тебя, – Ольга встает, обнимает меня. – Мы все в курсе твоей ситуации. И решили, что не можем остаться в стороне.
– Мы собрали немного денег, – говорит Сергей, наш программист, протягивая мне конверт. – На адвоката, на новые игрушки детям, на что угодно.
– И это еще не всё, – подхватывает Марина. – Мой муж – журналист. Он хочет сделать репортаж о твоей истории. Анонимно, если захочешь. Это привлечет внимание к делу, возможно, найдутся и другие пострадавшие от твоего...
Она не заканчивает фразу, но я понимаю. От моего мужа. От человека, который оказался способен на такое предательство.
– Я... – горло перехватывает, слезы подступают к глазам. – Спасибо вам. Я не знаю, что сказать.
– Ничего не говори, – Ольга берет меня за руки. – Просто знай: ты не одна. У тебя есть мы. У тебя есть целая армия поддержки.
– И еще кое-что, – добавляет Сергей. – Я создал сайт для сбора средств на твою юридическую защиту. Твоя история уже набирает популярность в соцсетях. Люди хотят помочь.
Я смотрю на них – на этих людей, которые еще месяц назад были мне чужими, а сейчас готовы бороться за меня, за моих детей. Коллеги. Друзья. Союзники.
– Я не знаю, как отблагодарить вас, – говорю, вытирая слезы.
– Просто не сдавайся, – отвечает Ольга. – Ты уже доказала, что ты боец. Продолжай в том же духе.
* * *
Вечером, уложив детей спать, я жду Свету. Мы договорились встретиться, обсудить новую ситуацию. За эти недели наша странная дружба окрепла, превратилась во что-то настоящее, глубокое. Две женщины, обманутые одним и тем же мужчиной, нашли друг в друге опору и понимание, которых так не хватало раньше.
Звонок в дверь – тихий, чтобы не разбудить детей. Открываю, и вижу Свету, но не одну. Рядом с ней стоит маленький мальчик лет пяти. Темные волосы, серьезные глаза, упрямый подбородок. Копия Миши. Сережа.
– Привет, – говорит Света неуверенно. – Прости, что без предупреждения. Соседка, которая обычно сидит с ним, заболела, а оставить его было не с кем.
– Конечно, проходите, – я отступаю в сторону, пытаясь справиться с эмоциями.
Он протягивает мне маленькую ладошку для рукопожатия, и этот взрослый жест заставляет меня улыбнуться. Миша всегда придавал большое значение правильным манерам.
– У тебя есть дети? – спрашивает он.
– Да, мальчик и девочка. Но они уже спят.
– Они мои брат и сестра, да? – его прямой вопрос застает меня врасплох. Бросаю взгляд на Свету, она кивает.
– Да, Сережа. Они твои брат и сестра.
Он серьезно кивает, словно подтверждая какую-то свою догадку. Потом достает из кармана маленькую машинку:
– Можно я поиграю?
– Конечно, – показываю ему на ковер в гостиной. – Располагайся.
Когда он отходит, мы со Светой перемещаемся на кухню. Она выглядит уставшей, под глазами темные круги.
– Извини еще раз, – говорит она, принимая чашку чая. – Я не планировала вот так... Но он давно спрашивает о своих брате и сестре. С тех пор, как узнал, что его отец – муж другой женщины.
– Ты рассказала ему? – спрашиваю я, не в силах скрыть удивления.
– Частично, – Света вздыхает. – Он очень сообразительный. Слишком похож на своего отца. Задает вопросы, на которые не всегда есть ответы.
– Ты сказала ему, что его отец... что Миша... – я не могу закончить фразу.
– Что он арестован? Да, – она смотрит мне прямо в глаза. – Я не стала говорить, в чем его обвиняют. Просто сказала, что папа совершил плохой поступок и теперь должен ответить за него перед законом.
Качаю головой, пораженная ее честностью и смелостью. Я все еще не решилась рассказать Пете и Маше полную правду об их отце. Говорила лишь, что у него проблемы с законом, что он уехал далеко и не может сейчас быть с нами. Но не сказала главного – что он пытался нас убить.
– Ты сильная, – говорю я с искренним восхищением. – Всегда была сильной, да?
– Нет, – она качает головой. – До встречи с Мишей я была другой. Веселой, беспечной, доверчивой. Он изменил меня. Сломал что-то внутри.
– Расскажи, – прошу я, внезапно понимая, что хочу знать все. Всю историю человека, которого, как мне казалось, я знала лучше всех на свете. – Как вы познакомились? Каким он был с тобой?
Света делает глоток чая, собираясь с мыслями. В гостиной слышно, как Сережа тихо разговаривает сам с собой, катая машинку по полу.
– Мы познакомились в ресторане, как я уже рассказывала, – начинает она. – Он был... ослепительным. Знаешь, есть такие мужчины – входят в комнату, и все женские взгляды тут же обращаются к ним. Миша был именно таким. Уверенный, харизматичный, с этим его фирменным взглядом, от которого колени подгибаются.
Я киваю. О, да, я знаю. Именно такого Мишу я полюбила когда-то. Именно такому Мише отдала десять лет своей жизни.
– Он сказал, что разведен год назад, – продолжает Света. – Что жена ушла к другому, оставив его разбитым и одиноким. Я поверила. Почему нет? Он был таким... искренним. Когда он говорил о своей боли от предательства, в его глазах стояли слезы.
– Он перевернул все с ног на голову, – шепчу я, пораженная. – Это не ты бросила его, а якобы я. Это не он предал, а его предали.
– Типичный прием манипулятора, – Света горько усмехается. – Я поняла это слишком поздно. Мы встречались несколько месяцев. Он был идеальным – цветы, подарки, рестораны. Звонил по десять раз в день, осыпал комплиментами, помнил каждую мелочь, которую я говорила. Знаешь, я даже думала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
– И это действительно было слишком хорошо, – продолжаю я за нее.
– Да. Постепенно начали появляться... странности. Он мог внезапно отменить встречу, не объясняя причин. Мог исчезнуть на пару дней, потом вернуться с дорогим подарком и историей о срочной командировке. Иногда, в моменты близости, называл меня другим именем, а потом уверял, что мне послышалось.
У меня перехватывает дыхание. Другим именем? Моим?
– Я замечала и другие вещи, – голос Светы становится тише. – Как он контролировал меня. Ненавязчиво, почти незаметно. «Не носи это платье, оно тебе не идет». «Зачем тебе встречаться с этой подругой? Она плохо на тебя влияет». «Твоя работа недостойна тебя, ты заслуживаешь большего».
Меня бросает в жар. Те же самые фразы, слово в слово, я слышала от Миши. Те же стратегии контроля, те же манипуляции. Как будто он действовал по какому-то руководству, применяя одни и те же приемы к разным женщинам.
– А потом я забеременела, – продолжает Света. – И увидела его настоящего. Он был в ярости. Кричал, что я сделала это нарочно, чтобы привязать его к себе. Что я обманула его, что я разрушила его жизнь.
– Господи, – выдыхаю я, представляя, через что она прошла.
– Принес деньги, положил на стол и сказал: «Избавься от него. Я дам тебе неделю на размышления». А потом исчез. Сменил номер, перестал отвечать на электронные письма. Будто испарился.
– И ты решила оставить ребенка? – спрашиваю, хотя уже знаю ответ.
– Да, – Света смотрит в сторону гостиной, где играет Сережа, и ее взгляд теплеет. – Это был мой ребенок. Плоть от плоти. Как я могла от него отказаться?
– А потом?
– Потом... было тяжело. Родители к тому времени уже умерли, друзья отдалились – Миша постарался, чтобы у меня не осталось близких людей, кроме него. Я работала до седьмого месяца, потом начались проблемы со здоровьем. Денег не хватало, пришлось продать машину, драгоценности.
Я слушаю ее историю, и внутри меня закипает гнев. Как он мог? Как мог бросить беременную женщину, оставить ее одну, без поддержки, без помощи?
– Сережа родился здоровым, – продолжает Света, и ее лицо светлеет. – Такой красивый, такой сильный малыш. Я посмотрела на него и поняла, что все было не зря. Что он – мое чудо, мой подарок судьбы. Мы справлялись. Я вернулась к работе, нашла садик с хорошими воспитателями. А когда ему было полтора года, объявился Миша.
– Почему? – вырывается у меня. – Почему он вернулся?
– До сих пор не знаю, – она пожимает плечами. – Возможно, его мучила совесть. Возможно, он просто хотел убедиться, что я не буду создавать проблем. Он пришел в салон, где я работала, с букетом цветов и плюшевым мишкой. Сказал, что все это время думал о нас, что не мог забыть, что чувствует ответственность за сына.
– И ты поверила?
– Нет, – она качает головой. – К тому времени я уже знала, кто он такой. Но деньги... деньги были нужны. Сережа рос, ему требовалось все больше – хорошее питание, одежда, развивающие игрушки. И я согласилась на его финансовую помощь.
– Но никогда не просила вернуться, – заканчиваю я за нее.
– Никогда. Я разлюбила его в тот момент, когда он положил деньги передо мной и ушел. Все эти годы я просто терпела его присутствие в нашей жизни ради Сережи. И... может быть, немного из мести. Чтобы он видел, каким замечательным вырос его сын, которого он хотел убить еще до рождения.
Ее слова эхом отдаются в моей голове. Убить еще до рождения. Может, Миша всегда был таким? Может, монстр всегда скрывался внутри красивого, обаятельного мужчины, которого я любила?
– А теперь, – голос Светы становится твердым, – мне страшно. Если он способен на то, в чем его обвиняют – попытку убить собственных детей... Что помешает ему сделать то же самое с Сережей? Если он когда-нибудь выйдет на свободу...
В кухне повисает тяжелая тишина. Я понимаю ее страх, он созвучен моему собственному. Если Миша выйдет – что помешает ему прийти за нами снова? За мной, за детьми, за Сережей?
– Он не выйдет, – говорю я, и сама удивляюсь твердости своего голоса. – Мы не позволим. Доказательства против него неопровержимы. А теперь, когда у нас есть общественная поддержка...
В этот момент в дверях кухни появляется Сережа, сонно потирая глаза:
– Мама, я хочу спать.
Света поднимается, берет его на руки:
– Нам пора, – говорит она мне. – Завтра в садик рано вставать.
– Вы можете остаться здесь, – предлагаю я импульсивно. – У меня есть раскладушка. А утром я могу отвезти Сережу в садик по пути на работу.
Она колеблется, но потом кивает:
– Спасибо. Если ты уверена...
– Уверена, – отвечаю я, и внезапно понимаю, что это правда.
Наша странная, неожиданная семья – я, мои дети, Света и Сережа – мы все жертвы одного человека. Но вместе мы сильнее. Вместе мы сможем пережить это и двигаться дальше. Вместе мы победим.
Укладывая раскладушку для Светы и Сережи в гостиной, я думаю о завтрашнем дне. О встрече с журналистом, о суде, о новых битвах, которые нам предстоят. Но впервые за долгое время я не чувствую страха. Только решимость. И надежду на то, что самое темное время уже позади.
Будущее ждет нас – новое, непривычное, но наше собственное. И никто, даже Миша из своей тюремной камеры, не сможет его у нас отнять.
Глава 23
Утренний свет пробивается сквозь жалюзи, рисуя полосы на журнальном столике. Я сижу в гостиной, обхватив руками чашку остывшего чая, и смотрю на экран телевизора. Мое лицо на экране кажется чужим – бледное, с кругами под глазами, но с решительным взглядом. Интервью, которое я дала журналисту местного канала два дня назад, теперь транслируют в утренних новостях.
"Это история не только обмана и предательства," – звучит мой голос, странно спокойный для человека, рассказывающего о таком кошмаре. – "Это история о том, как человек, которому я доверяла больше всех на свете, пытался убить меня и наших детей. Сжечь нас заживо в собственном доме."
Титры внизу экрана гласят: "Шокирующая история: бизнесмен пытался убить семью ради страховки". А рядом с моим лицом – фотография Миши из деловой прессы. Улыбающийся, уверенный, в дорогом костюме. Человек, которому доверяли партнеры, коллеги, друзья. Человек, который вел двойную жизнь и был готов уничтожить свою семью.
– Мамочка? – Маша стоит в дверях в пижаме с единорогами, испуганно глядя на экран. – Почему ты в телевизоре?
Я выключаю телевизор, стараясь унять дрожь в руках. Не хотела, чтобы дети это видели. Не так. Не сейчас.
– Просто разговариваю с людьми, солнышко, – отвечаю я, пытаясь звучать беззаботно. – Иди умывайся, я сейчас приготовлю завтрак.
Она кивает, но её взгляд говорит, что она поняла больше, чем мне хотелось бы. Дети всегда чувствуют, когда взрослые недоговаривают. Особенно такие чуткие, как моя Маша.
Телефон вибрирует, оповещая о новом сообщении. Потом еще одном. И еще. Экран разрывается от уведомлений – мессенджеры, социальные сети, электронная почта. После интервью этот поток не прекращается. Будто я открыла шлюзы, и теперь вся вода мира хлынула на меня.
Открываю Facebook, хотя обещала себе не делать этого до вечера. Пост местного новостного канала с фрагментом моего интервью набрал уже несколько тысяч комментариев. Пробегаю глазами.
"Держись, Катя! Ты такая сильная!"
"Боже, как страшно. Молюсь за вас с детьми."
"Герой нашего времени – мать, которая борется за своих детей!"
"Моя подруга прошла через похожее. Это ужасно. Но ты справишься!"
Я должна чувствовать благодарность от этой поддержки. Должна чувствовать себя не такой одинокой. Но потом взгляд цепляется за другие комментарии.
"А может, она сама все подстроила? Слишком уж гладко говорит."
"Типичная истеричка, которая мстит мужу за измену."
"Я знаю эту семью. Катя всегда была неуравновешенной."
"Если бы он действительно хотел их убить, они бы не выжили. Бред какой-то."
Последний комментарий ранит особенно глубоко. Если бы он действительно хотел их убить. Как будто люди знают, чего хотел Миша лучше, чем я. Как будто горящий дом, запертая дверь, следы бензина и страховка – недостаточные доказательства.
Телефон снова вибрирует – входящий звонок от Евгении Хмелевской.
– Ты видела? – её голос звучит напряженно.
– Моё интервью? Да, только что.
– Нет. Анну Петровну. Она тоже дала интервью. Другому каналу. Они транслировали его сегодня утром.
Внутри всё холодеет. Анна Петровна? Интервью? Чего еще она хочет? Не достаточно ли она уже сделала, пытаясь отнять у меня детей?
– Включи первый канал, – говорит Евгения. – Они повторяют его каждый час в новостном блоке.
Дрожащими пальцами нажимаю кнопку на пульте, переключая каналы. И вот она – элегантная, собранная, с идеальной укладкой и в костюме, который стоит, наверное, как моя месячная зарплата. Анна Петровна выглядит безупречно, как всегда. Даже не скажешь, что её сын сидит в тюрьме по обвинению в покушении на убийство.
"Мой сын невиновен," – её голос звучит твёрдо, убедительно. – "Все эти обвинения – часть кампании по очернению его имени. Екатерина никогда не могла смириться с тем, что у Михаила была другая жизнь до нее. Она ревнива, неуравновешенна, склонна к фантазиям."
Журналист – молодой мужчина с голодным взглядом охотника за сенсациями – подаётся вперёд:
"Вы считаете, что Екатерина сама устроила пожар в доме?"
Анна Петровна делает паузу, словно тщательно взвешивает слова:
"Я не могу утверждать это наверняка. Но моему сыну незачем было поджигать дом. У него успешный бизнес, он обеспечен. А вот Екатерина... У нее серьезные проблемы с психикой. Она уже лежала в психиатрическом отделении. Кто знает, на что способен человек в таком состоянии?"
Я задыхаюсь от возмущения. Психиатрическое отделение? Она говорит о тех девяти днях, когда я попала в больницу с паническим приступом после того, как у меня отобрали детей? Когда я думала, что потеряла всё из-за их интриг?
"А что насчёт доказательств против Михаила? Страховка, оформленная за несколько дней до пожара..."
"Это стандартная практика," – Анна Петровна небрежно машет рукой. – "Михаил – ответственный человек. Он регулярно обновлял страховку. В этом нет ничего подозрительного."
Ложь. Наглая, бесстыжая ложь. Миша никогда раньше не страховал дом. Мы даже спорили об этом когда-то – я считала, что нужна страховка, он говорил, что это пустая трата денег.
"А дети?" – спрашивает журналист. – "Сейчас они с матерью. Вы пытались получить опеку над ними."
Лицо Анны Петровны мгновенно меняется, становится скорбным. Идеально отрепетированная гримаса боли.
"Я беспокоюсь за своих внуков. Они травмированы. Им нужна стабильность, забота. Екатерина... она мать, я не отрицаю. Но она не в состоянии обеспечить им безопасность. Психически неуравновешенный человек не должен воспитывать детей."
– Сука, – шепчу я, не в силах сдержаться. – Грязная, лживая сука.
– Катя, – голос Евгении в трубке звучит тревожно. – Успокойся. Именно этого она и добивается – вывести тебя из себя.
– Ты не понимаешь, – мой голос срывается. – Она обвиняет меня в поджоге. Намекает, что я психически больна. Что я опасна для собственных детей! После всего, что сделал её сын!
– Понимаю, – теперь в голосе Евгении звучит сталь. – И мы не оставим это так. Мы подадим иск о клевете.
– Иск? – горько усмехаюсь я. – На что? На её слова "не могу утверждать наверняка"? На "кто знает, на что способен человек в таком состоянии"? Она слишком умна, чтобы обвинять меня прямо.
В этот момент в кухню входит Петя. Его взгляд мгновенно устремляется к экрану телевизора, где всё еще говорит Анна Петровна.
– Бабушка? – его голос звучит странно. – Почему она в телевизоре? Она говорит о нас?
Я быстро выключаю телевизор, но поздно. По лицу сына вижу, что он успел услышать достаточно.
– Евгения, я перезвоню, – говорю в трубку и кладу телефон.
– Мам, – Петя смотрит на меня серьезно, слишком серьезно для своих лет. – Бабушка говорит неправду о тебе, да?
Меня охватывает отчаяние. Как объяснить шестилетнему ребенку всю сложность ситуации? Как уберечь его от этой грязи, от этой войны взрослых?
– Иди сюда, – я сажусь и похлопываю по коленям. Петя забирается ко мне, как в детстве, хотя в последнее время считает себя слишком взрослым для таких нежностей.
– Знаешь, родной, – начинаю я осторожно, – взрослые иногда спорят. И иногда говорят неправду друг о друге, когда злятся.
– Как я, когда сказал, что это Маша сломала твою любимую чашку, а на самом деле это я уронил её? – спрашивает он, и я с трудом сдерживаю улыбку.
– Да, что-то вроде того. Только взрослые должны бы знать лучше, правда?
Петя задумывается, потом кивает.
– Бабушка злится, потому что папа в тюрьме? – спрашивает он внезапно, и меня будто окатывает ледяной водой.
– Ты... знаешь об этом?
– Да, – он не смотрит мне в глаза. – Я слышал, как ты говорила тете Свете по телефону. И мальчик в школе сказал, что его мама читала в интернете про моего папу. Что он хотел сжечь нас.
О боже. Мой маленький мальчик знает. Все это время знает, но молчал, пытаясь защитить меня от своего знания.
– Это правда, мама? – его голос дрожит. – Папа хотел нас убить?
Я закрываю глаза, чувствуя, как слезы жгут веки. Я так старалась уберечь детей от этой страшной правды. Но мир не позволяет. Интернет, телевидение, разговоры в школе – информация просачивается сквозь все преграды, которые я пыталась воздвигнуть.
– Папу обвиняют в этом, – говорю я наконец, подбирая слова. – Полиция собрала доказательства. Но суд еще не решил, виноват он или нет.
Это не совсем ложь. Суд действительно еще не вынес приговор. Хотя для меня, для следователей, для всех, кто знаком с материалами дела, вина Миши очевидна.
– А если он виноват? – Петя смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в его взгляде ту же решительность, с которой сама сталкиваюсь с жизнью последние месяцы. – Если он действительно хотел нас сжечь... почему, мам? Почему папа хотел нас убить?
Я обнимаю его крепче, чувствуя, как внутри все разрывается от боли за этого маленького человека, которому приходится осмысливать невозможное – предательство собственного отца.
– Я не знаю, родной, – честно отвечаю я. – Иногда люди делают страшные вещи. Даже те, кого мы любим. Даже те, кто должен любить нас и защищать.
– Я тебе верю, – говорит вдруг Петя, обнимая меня. – Не бабушке. Тебе. Ты никогда нас не бросала. Ты спасла нас из огня.
Его слова проникают в самую глубину души, исцеляя раны, которые оставили комментарии незнакомцев в интернете, интервью Анны Петровны, все это безумие последних недель. Мой сын верит мне. И это единственное, что имеет значение.
Телефон звонит снова. На этот раз это Света.
– Ты видела? – спрашивает она вместо приветствия.
– Да, – отвечаю я, осторожно опуская Петю на пол и указывая ему на кухню, где Маша уже заливает хлопья молоком. – Я видела.
– Эта женщина... – в голосе Светы слышится такая ярость, какой я никогда раньше у нее не замечала. – Она не остановится, пока не уничтожит тебя. Пока не отберет у тебя детей.
– Знаю, – отвечаю я, и внутри разливается холодная решимость. – Но я не позволю ей.
– Что ты собираешься делать?
Я смотрю в окно, на просыпающийся город, на людей, спешащих на работу, ведущих обычную жизнь. Такую, какую я вела когда-то, до того, как мой мир разлетелся на осколки.
– Я дам ответное интервью, – говорю я твердо. – Расскажу всю правду. О Мише, о ней, о том, как они пытались отнять у меня детей. Обо всем.
– Ты уверена? – голос Светы звучит тревожно. – Это привлечет еще больше внимания. Еще больше грязи.
– Я уверена, – отвечаю я. – Слишком долго я молчала. Слишком долго позволяла им писать мою историю. Теперь я расскажу её сама.
* * *
Студия телеканала кажется меньше, чем на экране. Яркий свет софитов слепит глаза, а микрофон, прикрепленный к моей блузке, кажется неподъемно тяжелым. Напротив меня сидит ведущая – Ирина Соколова, известная своими острыми вопросами и нежеланием смягчать углы.
– Три минуты до эфира! – кричит кто-то из съемочной группы.
Я поправляю блузку – светло-голубую, выбранную специально для этого интервью. Никакого черного, никакой скорби. Я не жертва. Я выжившая.
– Нервничаете? – спрашивает Ирина, просматривая свои записи.
– Да, – честно отвечаю я. – Но я должна это сделать.
Она смотрит на меня с неожиданным пониманием:
– Знаете, я следила за вашей историей с самого начала. И хочу, чтобы вы знали – я на вашей стороне. Не позволяйте никому заставить вас усомниться в себе.
Я благодарно киваю, чувствуя неожиданное облегчение. Может быть, не все в этом мире против меня. Может быть, правда все-таки имеет значение.
– Тридцать секунд! – снова кричит голос из-за камер.
Я делаю глубокий вдох, вспоминая всё, через что прошла. Предательство Миши. Пожар. Борьба за детей. Лживые обвинения Анны Петровны. Всё, что не сломило меня, а сделало сильнее.
– Пять, четыре, три, два, один... – и на камере загорается красный огонек.
– Добрый вечер, уважаемые телезрители! – голос Ирины звучит четко и профессионально. – Сегодня в студии женщина, история которой потрясла всю страну. Катерина Коршунова, чей муж обвиняется в попытке убить её и их детей, поджег дом, а затем сбежал из страны.
Камера поворачивается ко мне, и я чувствую, как тысячи, десятки тысяч взглядов устремляются на меня через экраны телевизоров.
– Здравствуйте, Катерина, – Ирина поворачивается ко мне. – Спасибо, что нашли в себе силы прийти и рассказать свою историю.
Я смотрю прямо в камеру, представляя, что говорю с каждым человеком напрямую. С каждой женщиной, которая когда-либо чувствовала себя преданной, обманутой, загнанной в угол. С каждой матерью, которая готова на все ради своих детей.
– Здравствуйте, Ирина, – мой голос звучит спокойно и твердо. – Я здесь, чтобы рассказать правду. Всю правду, без прикрас и недомолвок. О том, как человек, которому я доверяла десять лет, оказался совершенно другим. О том, как мой мир рухнул в один день, и мне пришлось строить его заново из обломков. О том, как я едва не потеряла самое дорогое – моих детей.
И пока слова льются из меня, я чувствую странное освобождение. Правда действительно делает нас свободными. И моя правда – сильнее любой лжи, которую могут придумать Миша или его мать.
Это моя история. И я расскажу её своими словами, своим голосом. Не для того, чтобы вызвать жалость или симпатию. А для того, чтобы каждая женщина, оказавшаяся в подобной ситуации, знала – она не одна. И она сильнее, чем думает.




























