Текст книги "Предатель. У нас все было (СИ)"
Автор книги: Марина Румянцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 28
Звонок от следователя Игнатьева приходит в четверг вечером, когда я читаю детям сказку перед сном. Вижу его имя на экране, и сердце подскакивает к горлу. Такие звонки редко приносят хорошие новости.
– Одну секунду, – шепчу детям, выходя из комнаты. – Мама сейчас вернется.
Закрываю дверь спальни, отвечаю:
– Слушаю.
– Екатерина Алексеевна, – голос Игнатьева звучит необычно оживленно, – у меня новости. Хорошие. Турция официально согласилась на экстрадицию Михаила Андреевича. Документы подписаны, согласованы с нашим МИДом. Его должны доставить в Москву уже в понедельник.
Понедельник. Через четыре дня. Миша вернется в Россию. Предстанет перед судом. Наконец-то получит то, что заслужил.
– Это... это точно? – не могу поверить. – Он не сможет как-то оспорить, отсрочить?
– Все процедуры пройдены, – заверяет следователь. – Турецкая сторона проверила доказательства и сочла их достаточными. Более того, они сами заинтересованы в скорейшей передаче. Ваш муж наделал там шума – пытался подкупить охрану, угрожал журналистам. Турки хотят от него избавиться.
Типичный Миша. Даже в тюрьме в другой стране не может вести себя смирно.
– А что дальше? – спрашиваю, прислоняясь спиной к стене. – После его возвращения?
– Предварительное слушание назначено на среду. Вас вызовут как свидетеля. Потом начнется основной судебный процесс. С учетом доказательств, которые у нас есть...
Он не заканчивает фразу, но я понимаю. С учетом доказательств Миша сядет надолго. Очень надолго.
– Спасибо, – говорю я, чувствуя странное онемение. Я должна радоваться? Торжествовать? Но внутри только пустота. – Спасибо, что сообщили.
Кладу трубку и стою в коридоре, пытаясь осмыслить новость. Миша вернется. Человек, который был моим мужем десять лет. Отец моих детей. Человек, который пытался нас убить. Через несколько дней я снова увижу его – за решеткой, в наручниках. Это должно приносить удовлетворение. Но почему-то я чувствую только усталость.
– Мамочка! – голос Маши выдергивает меня из оцепенения. – Ты вернешься? Мы хотим узнать, что случилось с мышонком!
Улыбаюсь, вытирая внезапно навернувшиеся слезы.
– Конечно, солнышко. Уже иду.
* * *
В пятницу утром, отведя детей в школу, я звоню Евгении и рассказываю новость. Она реагирует так, как я, вероятно, должна была – с энтузиазмом и облегчением.
– Это прорыв, Катя! – её голос звенит от радости. – Теперь у нас есть шанс добиться справедливости. Реального наказания для него.
– Да, – соглашаюсь я, но энтузиазм не передается. – Евгения, а если... что если он снова как-то выкрутится? Что если найдет способ сбежать?
– Откуда? Его везут под конвоем. Международным рейсом, специальным самолетом. Сбежать невозможно.
Хочу верить ей. Но за эти месяцы я научилась не доверять словам "невозможно". Миша уже много раз доказывал, что для него не существует невозможного, когда речь идет о спасении собственной шкуры.
– Ты права, – говорю я, стараясь убедить в этом и себя. – Все будет хорошо.
После разговора с адвокатом иду в офис. Работа стала моим спасением последние месяцы – островком нормальности в океане хаоса. Здесь я просто Катя, финансовый менеджер. Не жертва, не героиня новостей, не мать, борющаяся за детей. Просто Катя, работающая с цифрами и отчетами.
Ольга встречает меня с тортом и шариками.
– Я слышала новость! – она обнимает меня. – Весь офис радуется за тебя!
Коллеги собираются вокруг, поздравляют, желают скорейшего суда. Их поддержка трогает до глубины души, но я не могу избавиться от странного чувства тревоги, которое поселилось внутри с вчерашнего звонка.
Что-то не так. Не могу объяснить что именно, но интуиция, обостренная месяцами борьбы, кричит: что-то не так.
* * *
В субботу, когда мы с детьми завтракаем, раздается стук в дверь. Резкий, требовательный. Я вздрагиваю, роняя ложку. Дети тоже настораживаются – после всего, что случилось, они, как и я, реагируют на неожиданные звуки.
– Посидите здесь, – говорю я, вытирая руки о полотенце. – Я открою.
Подхожу к двери, смотрю в глазок. И замираю. На пороге стоит Анна Петровна. Одна, без адвокатов, без обычного высокомерного вида. Она выглядит... сломленной. Постаревшей. Её безупречная прическа растрепана, костюм помят, под глазами темные круги.
Моя первая реакция – захлопнуть дверь, вызвать полицию. Мне запретили с ней контактировать. Но что-то в её виде останавливает меня. Что-то отчаянное, почти испуганное.
– Что вам нужно? – спрашиваю через дверь, не открывая её.
– Поговорить, – её голос дрожит. – Пожалуйста, Екатерина. Я не причиню вам вреда. Просто... нам нужно поговорить.
– Мне запрещено с вами контактировать, – напоминаю я. – Если вы не уйдете, я вызову полицию.
– Пожалуйста! – в её голосе звучат слезы. – Это о Мише. О детях. Пожалуйста, Катя. Я прошу вас.
Катя. Она не звала меня так уже много лет. Всегда "Екатерина", холодно и официально. Но сейчас – Катя. И это, больше чем слова, заставляет меня колебаться.
Открываю дверь, но не снимаю цепочку.
– У вас две минуты.
Анна Петровна смотрит на меня через щель, и в её глазах я вижу такое отчаяние, что невольно делаю шаг назад.
– Миша позвонил мне вчера, – начинает она быстро, задыхаясь. – Из Турции. Последний раз перед экстрадицией. Он... он сказал то, что я не могу больше держать в себе.
Сердце начинает колотиться быстрее.
– Что он сказал?
Она закрывает глаза, и по её щекам катятся слезы:
– Он признался. Что действительно поджег дом. Что хотел... избавиться от вас. От детей. От всех нас. Что мешали его новой жизни.
Мир вокруг меня замирает. Признался. Миша признался собственной матери в том, что пытался убить своих детей.
– И вы... – голос дрожит, – вы пришли сказать мне это? Почему?
Она открывает глаза, и в них такая боль, что у меня перехватывает дыхание:
– Потому что я была слепа. Слепа любовью к сыну, которого я воспитала. Я не хотела верить, что он способен на такое. Оправдывала его, защищала, помогала... Господи, я помогала ему! – её голос срывается на крик. – Я давала деньги, арендовала машину, закрывала глаза на все его ложь. А он... он хотел убить моих внуков!
Снимаю цепочку, открываю дверь полностью. Анна Петровна стоит на пороге, сломленная, рыдающая, совсем не похожая на ту властную, холодную женщину, которой была всегда.
– Входите, – говорю я тихо.
Она заходит, и я веду её на кухню. Дети смотрят на бабушку с опаской, но я киваю им – всё в порядке.
– Идите в свою комнату, поиграйте, – прошу я. – Мне нужно поговорить с бабушкой.
Они послушно уходят, хотя Петя оглядывается, явно беспокоясь. Когда дверь в детскую закрывается, я наливаю Анне Петровне воды, сажусь напротив.
– Расскажите всё, – говорю я. – С самого начала.
И она рассказывает. О том, как Миша менялся последние годы. Становился жестче, холоднее, расчетливее. Как жаловался, что я "душу его", что дети "слишком требовательны", что Света и Сережа "висят на шее". Как он намекал, что хочет начать все заново, без "балласта прошлого".
– Я не понимала, что он имеет в виду, – шепчет она, теребя в руках платок. – Думала, просто стресс от работы, от сложностей в личной жизни. Я успокаивала его, давала деньги, помогала... Господи, как же я была слепа!
– Когда вы поняли? – спрашиваю я. – Что он действительно опасен?
– Когда его арестовали. Когда я увидела доказательства – страховку, бензин в машине, все эти улики... Но даже тогда я не хотела верить. Убеждала себя, что это ошибка, подстава, что моего мальчика оклеветали.
Она поднимает на меня глаза, полные слёз:
– А вчера он позвонил и сказал правду. Холодно, спокойно, без раскаяния. Что да, он это сделал. Что жалеет только об одном – что вы выжили. Что если бы все получилось, он бы получил страховку, избавился от семьи, начал новую жизнь где-нибудь в Европе.
Тошнота подкатывает к горлу. Жалеет, что мы выжили. Мои дети. Его дети. Он жалеет, что они живы.
– И вы пришли сюда, чтобы что? – спрашиваю я, стараясь держать голос ровным. – Извиниться? Искупить вину?
– Я пришла предупредить вас, – она наклоняется ближе, её голос становится срочным. – Миша что-то планирует. Я чувствую. Он слишком спокоен для человека, которому грозит пожизненное. Он сказал... он сказал: "Не волнуйся, мама. Я все еще контролирую ситуацию."
Холод разливается внутри.
– Что это значит?
– Не знаю. Но я боюсь. Боюсь, что он снова что-то задумал. Что может навредить вам, детям...
Она хватает меня за руку, её пальцы холодные и дрожащие:
– Пожалуйста, будьте осторожны. Я знаю, я не имею права просить вас о чём-либо после всего, что сделала. Но пожалуйста, защитите детей. Моих внуков.
Смотрю на неё – на женщину, которая была моим врагом последние месяцы. И вижу только несчастную старую мать, осознавшую, что вырастила монстра.
– Я всегда защищаю своих детей, – говорю я твёрдо. – Всегда.
Она кивает, встаёт, вытирает слёзы.
– Я ухожу. Не буду больше беспокоить вас. Просто... знайте, что я больше не на его стороне. Впервые за всю жизнь я не на стороне своего сына.
Провожаю её до двери. У порога она оборачивается:
– Если я могу что-то сделать, чтобы помочь следствию... свидетельствовать против него, предоставить записи наших разговоров, что угодно... Я готова.
Киваю, не зная, что сказать. Часть меня всё ещё не доверяет ей. Но другая часть видит искренность в её глазах, слышит правду в дрожащем голосе.
Когда она уходит, я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Миша что-то планирует. Контролирует ситуацию. Что это значит? Как он может контролировать что-либо, сидя в турецкой тюрьме перед экстрадицией?
Звоню Игнатьеву, но попадаю на автоответчик. Оставляю сообщение, прося срочно перезвонить. Потом звоню Евгении – она не отвечает. Суббота, они оба, вероятно, заняты.
Остаток дня проходит в нервном ожидании. Я играю с детьми, готовлю обед, смотрю мультфильмы, но мысли далеко. Что планирует Миша? И права ли Анна Петровна, предупреждая меня?
* * *
Звонок приходит в воскресенье утром. От Игнатьева. По его голосу я сразу понимаю – случилось что-то плохое. Очень плохое.
– Екатерина Алексеевна... – он делает паузу, и в этой паузе я слышу всё. – Михаил исчез.
Мир вокруг меня останавливается.
– Что значит "исчез"? – шепчу я, хотя прекрасно понимаю значение этого слова.
– Вчера вечером, накануне перевода в аэропорт, он был в камере. Утренняя проверка показала, что камера пуста. Охрана утверждает, что никого не выпускала. Камеры наблюдения показывают... ничего. На два часа запись просто исчезла. Будто кто-то стер её.
– Как это возможно? – не верю своим ушам. – Это же тюрьма! Максимальной безопасности!
– Мы не знаем, – признаёт Игнатьев, и в его голосе слышится такая же растерянность, что чувствую я. – Турецкая полиция проводит расследование. Но факт остается фактом – ваш муж на свободе. Где он сейчас, куда направился – неизвестно.
Телефон выскальзывает из рук, падает на пол. Я стою посреди гостиной, и единственная мысль, что крутится в голове: Миша на свободе. Миша исчез. Миша контролирует ситуацию.
Слова Анны Петровны эхом отдаются в ушах: "Он что-то планирует. Я чувствую."
Она знала. Она чувствовала. А я... я не поверила достаточно серьёзно.
Поднимаю телефон дрожащими руками, набираю Евгению. Она отвечает со второго гудка:
– Я уже знаю, – говорит она вместо приветствия. – Игнатьев только что мне звонил. Катя, слушай меня внимательно. Тебе нужно собрать детей и уехать. Сейчас же. К маме, к друзьям, куда угодно, но не оставайся дома.
– Ты думаешь, он может... – не могу закончить фразу.
– Я не знаю, что он может. Но человек, который планировал побег из тюрьмы, способен на всё. И я не хочу рисковать твоей жизнью и жизнью детей.
Её слова действуют отрезвляюще. Она права. Нужно действовать, а не стоять в шоке.
– Хорошо, – говорю я, уже двигаясь к детской. – Я собираю вещи и еду к маме. А вы... вы найдете его?
– Найдем, – обещает Евгения, но даже по телефону я слышу сомнение в её голосе. – Просто будь осторожна. И держи меня в курсе, где ты.
Заканчиваю разговор и захожу в детскую. Петя и Маша строят замок из конструктора, смеются. Такие беззаботные, такие счастливые. И мне придется снова разрушить их мир.
– Дети, – говорю я, стараясь звучать спокойно, – нам нужно поехать к бабушке Лене. Прямо сейчас. Собирайте игрушки, которые хотите взять.
– Почему? – Петя смотрит на меня подозрительно. – Что случилось?
Опускаюсь перед ними на колени, беру за руки.
– Ничего страшного, – лгу я, потому что правда слишком ужасна. – Просто... мама хочет, чтобы мы побыли с бабушкой несколько дней. Как маленькие каникулы.
– А папа? – вдруг спрашивает Маша. – Он найдет нас у бабушки?
Её вопрос пронзает меня насквозь. Она всё ещё думает о папе. Всё ещё, несмотря ни на что, надеется его увидеть.
– Не знаю, солнышко, – отвечаю я честно. – Не знаю.
Через полчаса мы в машине, мчимся по утренним улицам к маминому дому. Я постоянно смотрю в зеркало заднего вида, проверяя, не следит ли кто-то за нами. Каждая машина кажется подозрительной. Каждый прохожий – потенциальной угрозой.
Параноя? Возможно. Но после всего, что случилось, я больше не могу позволить себе беспечность.
Мама встречает нас у порога, её лицо бледное – я успела позвонить по дороге и предупредить. Она обнимает детей, уводит их внутрь, а потом возвращается ко мне.
– Ты в порядке? – спрашивает она, и я вижу в её глазах тот же страх, что чувствую сама.
– Нет, – честно отвечаю. – Но я должна быть. Ради них.
Она кивает, обнимает меня крепко.
– Мы справимся, – шепчет она. – Как и со всем остальным. Вместе.
И стоя в объятиях матери, слушая детский смех из соседней комнаты, я позволяю себе на мгновение поверить ей. Что мы справимся. Что Миша будет найден. Что кошмар наконец закончится.
Но глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, живёт страх. Страх, что Миша снова на шаг впереди. Что он планирует что-то ужасное. И что на этот раз я могу не успеть спасти своих детей.
Глава 29
Три дня. Три дня мы прячемся в маминой квартире, как преступники. Я отпросилась с работы, забрала детей из школы и садика под предлогом семейных обстоятельств. Полиция патрулирует район, но это не приносит облегчения. Миша исчез. Растворился. Будто его никогда и не было.
Сижу на кухне с чашкой остывшего чая, и в голове крутится одна и та же мысль: визит Анны Петровны. Её слёзы. Её признания. Её предупреждение о том, что Миша что-то планирует.
Слишком удобно. Слишком своевременно. Она появляется ровно за день до его побега, рассказывает именно то, что я хочу услышать – что она на моей стороне, что осознала свою ошибку, что хочет помочь. И через сутки Миша исчезает.
– Катя, – Света входит на кухню с ноутбуком, – я нашла кое-что. Ты должна это увидеть.
Она садится рядом, открывает статью на новостном сайте. Заголовок: «Загадочное исчезновение российского бизнесмена из турецкой тюрьмы. Подозрение в подкупе охраны».
– Читай дальше, – подталкивает Света.
Пробегаю глазами текст. Турецкая полиция подозревает, что побег был организован изнутри. Несколько охранников отстранены от работы, проводится внутреннее расследование. На счета двух из них накануне побега поступили крупные суммы денег.
– И? – не понимаю я, к чему она клонит.
– Смотри, откуда пришли переводы, – Света указывает на строчку в статье.
«Источник в полиции сообщил, что деньги переведены с российского счета, предположительно принадлежащего родственнице задержанного».
Родственнице. Не родственнику. Не Мише, не его деловым партнёрам. Родственнице.
– Анна Петровна, – шепчу я, и внутри всё холодеет. – Это она оплатила его побег.
– Я не уверена на сто процентов, – говорит Света осторожно. – Но совпадение слишком подозрительное. Она приходит к тебе, плачет, признается, предупреждает. А на следующий день он сбегает на деньги, которые, возможно, перевела она.
Встаю, начинаю ходить по кухне. Думать. Анализировать. Если Света права, если Анна Петровна действительно организовала побег, то зачем приходила ко мне? Что это было – отвлекающий маневр? Способ усыпить мою бдительность?
– Она играет, – говорю я вслух. – Всё это время она играет. Слёзы, признания, раскаяние – всё спектакль.
– Но зачем? – Света хмурится. – Какой ей смысл притворяться? Дети уже не с ней. Суд постановил запретить контакты. Что она может выиграть?
Не успеваю ответить, как звонит телефон. Евгения Хмелевская.
– Катя, – её голос звучит напряжённо, – мне только что доставили документы. От адвоката Анны Петровны. Она предлагает мировое соглашение по вопросу опеки.
– Что?! – не верю своим ушам. – После всего, что произошло?
– Читаю дословно: «Моя доверительница, осознав тяжесть ситуации и желая избежать дальнейших судебных тяжб, предлагает следующее: она отказывается от попыток получить опеку над внуками, признаёт Екатерину Коршунову единственным законным опекуном, а взамен просит разрешения на регулярные встречи с детьми. Дважды в месяц, по два часа, в присутствии социального работника».
Сажусь, чувствуя, как комната начинает кружиться.
– Это же... это же то, что я хотела с самого начала, – говорю я медленно. – Дети со мной, а она может их видеть под надзором. Без судов, без борьбы, без...
– Катя, – Евгения перебивает меня, и в её голосе звучит предостережение, – это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Анна Петровна потратила сотни тысяч рублей на адвокатов, боролась за опеку месяцами, манипулировала детьми, помогала сыну. И вдруг просто сдаётся? Предлагает именно то, что ты хочешь услышать?
– Ты думаешь, это ловушка?
– Я думаю, это подозрительно, – отвечает адвокат. – Особенно с учётом побега Михаила. Не кажется ли тебе странным, что она предлагает соглашение именно сейчас, когда он на свободе?
Понимание приходит как удар молнии.
– Встречи с детьми, – шепчу я. – Она хочет получить доступ к детям. Дважды в месяц, в присутствии социального работника... Но что если социальный работник подкуплен? Что если во время одной из таких встреч...
Не могу закончить фразу. Слишком ужасна мысль.
– Именно, – подтверждает Евгения. – Я не говорю, что это точно так. Но рисковать не стоит. Мой совет – отклонить предложение. Идти до конца через суд.
– Но суд может длиться месяцами! – возражаю я. – А дети... они спрашивают о бабушке. Несмотря ни на что, они скучают по ней. Маша вчера плакала, просила разрешения хотя бы позвонить. Как я могу отказать им в этом?
– Катя, – голос Евгении становится жёстче, – ты можешь отказать им во встрече с бабушкой. Но ты не можешь отказать им в безопасности. А пока Михаил на свободе, пока Анна Петровна, возможно, помогает ему – безопасность превыше всего.
Заканчиваю разговор и сижу, уставившись в одну точку. Света молчит, давая мне время подумать. Мама заглядывает в кухню, видит моё лицо и тихо уходит.
В голове война. Одна часть меня кричит: соглашайся! Это шанс закончить всё здесь и сейчас, дать детям возможность видеть бабушку, перестать жить в постоянном напряжении. Другая часть – та, что научилась не доверять никому, – шепчет: ловушка. Это ловушка, и ты это знаешь.
– Что ты собираешься делать? – спрашивает Света наконец.
– Не знаю, – честно отвечаю. – Если я соглашусь, рискую детьми. Если откажусь, обрекаю их на месяцы, может, годы судебных тяжб. На жизнь в постоянном страхе и неопределённости. Какой бы выбор я ни сделала – они пострадают.
– Тогда выбери тот вариант, где они пострадают меньше, – Света берёт меня за руку. – Страх и неопределённость – это временно. А если что-то случится во время встречи с Анной Петровной... это навсегда.
Её слова проникают глубоко. Конечно, она права. Конечно. Но почему же так тяжело принять это решение?
Телефон звонит снова. На этот раз номер незнакомый, но я отвечаю:
– Алло?
– Екатерина, это Ирина Соколова. Помните, я брала у вас интервью?
– Да, помню. Что вам нужно?
– Мне нужно встретиться с вами. Срочно. У меня есть информация об Анне Петровне. Информация, которая может вам помочь.
– Какая информация? – настораживаюсь.
– Не по телефону, – отвечает она. – Это... это серьёзно. Может подвергнуть опасности и вас, и меня, если кто-то узнает, что я рассказала. Встретимся через час?
Хочу отказать. Хочу сказать, что не выхожу из дома, что боюсь. Но любопытство и надежда на то, что эта информация поможет принять решение, побеждают.
– Хорошо. Через час.
* * *
Кафе полупустое – обеденное время прошло, вечер ещё не наступил. Ирина сидит в дальнем углу, нервно потягивая кофе. Когда я подхожу, она вскакивает, оглядывается, проверяя, нет ли кого поблизости.
– Спасибо, что пришли, – говорит она, указывая на стул напротив. – Я знаю, вам сейчас тяжело выходить из дома. Но это важно.
Сажусь, заказываю чай. Официантка уходит, и Ирина наклоняется ко мне:
– Я журналист. Я копаю информацию – это моя работа. И последние дни я копала информацию об Анне Петровне Коршуновой.
– Зачем?
– Потому что её поведение показалось мне странным, – отвечает Ирина. – Женщина месяцами боролась за внуков, тратила огромные деньги, использовала все связи. А потом вдруг предлагает мировое соглашение? Это не логично. Если только...
Она делает паузу, достаёт из сумки папку.
– Если только она не планирует что-то другое. Я проверила её финансовые операции за последний месяц. Конечно, не все – я не полиция. Но то, что удалось найти...
Она раскрывает папку, показывает мне распечатки банковских переводов.
– Видите эти суммы? Переводы в Турцию, на счёт некоей Ахмет Юлдыз. Я проверила – это турецкий адвокат. Специализируется на "сложных" делах. Взятки, коррупция, организация побегов из тюрем.
Кровь стынет в жилах.
– И вот это, – Ирина переворачивает страницу, – перевод на российский счёт. На имя Смирновой Натальи Викторовны. Знаете, кто это?
Качаю головой.
– Социальный работник из опеки. Та самая, которая должна присутствовать на встречах Анны Петровны с вашими детьми согласно мировому соглашению.
Мир вокруг меня останавливается. Она подкупила социального работника. Ещё до того, как я согласилась на соглашение. Она была настолько уверена, что я соглашусь, что заранее всё организовала.
– Что они планируют? – шепчу я, хотя уже догадываюсь.
– Не знаю точно, – Ирина закрывает папку. – Но очевидно одно: встречи с детьми – это способ получить к ним доступ. А дальше... дальше что угодно. Похищение. Вывоз за границу. Или...
Она не заканчивает, но я понимаю. Или передача Мише, который где-то прячется, ждёт своего часа.
– Почему вы мне это говорите? – спрашиваю я. – Вы журналист. Могли бы сделать сенсацию, написать статью...
– Потому что я тоже мать, – её голос дрожит. – У меня дочь, ей восемь. Когда я узнала вашу историю, когда начала копать... Я представила, что было бы, если бы это случилось со мной. С моей дочерью. И поняла, что не смогу жить с собой, если промолчу.
Она протягивает мне папку:
– Возьмите. Покажите адвокату, полиции. Это копии, оригиналы у меня в надёжном месте. Если со мной что-то случится – они будут опубликованы.
Беру папку дрожащими руками. Доказательства. Неопровержимые доказательства того, что Анна Петровна планирует что-то ужасное.
– Спасибо, – говорю я, и голос срывается. – Спасибо, что рискуете ради нас.
Ирина встаёт, кладёт деньги на стол за кофе:
– Не благодарите. Просто защитите своих детей. Любой ценой.
Она уходит, и я остаюсь сидеть в кафе, сжимая папку так крепко, что белеют костяшки пальцев. Решение принято. Никаких соглашений. Никаких компромиссов. Я иду до конца. Через суд, через полицию, через все инстанции – но я не дам Анне Петровне и Мише шанса добраться до моих детей.
Звоню Евгении прямо из кафе:
– Я отклоняю соглашение, – говорю твёрдо. – И у меня есть информация, которую вы должны увидеть. Срочно.
– Хорошо, – слышу облегчение в её голосе. – Приезжай в офис. Я жду.
Следующий звонок – Игнатьеву. Он отвечает со второго гудка:
– Екатерина Алексеевна, что случилось?
– У меня есть доказательства того, что Анна Петровна организовала побег Михаила, – выпаливаю я. – И что она планирует похищение моих детей. Вы можете встретиться со мной и моим адвокатом?
– Могу. Когда?
– Сегодня. Как можно скорее.
– Буду у вашего адвоката через час.
Заканчиваю разговор и выхожу из кафе. На улице уже темнеет, но я больше не боюсь. Страх отступил, уступив место холодной ярости. Они думали, что я сломлюсь. Что соглазн быстрого решения, возможность закончить эту войну заставит меня принять их условия. Но они ошиблись.
Я прошла через огонь – буквально. Выдержала предательство, потерю дома, борьбу за детей, месяцы неопределённости и страха. И я не сдамся сейчас, когда так близко к победе.
Миша и его мать хотят войны? Они её получат. Но на этот раз они не выиграют. Потому что правда на моей стороне. И материнская любовь – это сила, которую не победить никакими деньгами, связями или хитростью.
Иду к машине, чувствуя, как с каждым шагом крепнет решимость. Сегодня начинается последняя битва. И я намерена её выиграть.




























