Текст книги "Предатель. У нас все было (СИ)"
Автор книги: Марина Румянцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Глава 32
Полицейский участок в Анталье маленький, душный, пахнет кофе и сигаретным дымом. Дети сидят рядом со мной на жёстких пластиковых стульях, не отпуская моих рук. Петя молчит, уставившись в одну точку. Маша прижимается ко мне, всё ещё всхлипывая. Света принесла им сок и печенье из автомата, но они не притронулись.
Юсуф Челик разговаривает с кем-то по телефону, быстро и напряжённо. Потом подходит к нам, его лицо серьёзное:
– Миссис Коршунова, у нас есть информация. Хозяин отеля вспомнил, что ваш муж спрашивал дорогу к вилле в пригороде. Он нашёл на карте место – частный дом в двадцати минутах отсюда. Мы отправили патруль проверить.
Вилла. Миша прячется на вилле, пока его дети сидели запертыми в грязном номере отеля.
– Я хочу поехать туда, – говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую себя. – Хочу посмотреть ему в глаза.
– Катя, – Света сжимает моё плечо, – ты уверена? Дети только что пережили похищение. Им нужен покой, а не...
– Им нужно услышать правду, – перебиваю я, глядя на Петю. – От него. Не от меня, не от полиции. От собственного отца.
Юсуф колеблется, потом кивает:
– Хорошо. Но вы едете со мной, и только если ситуация безопасна. Согласны?
– Согласна.
Через двадцать минут мы подъезжаем к вилле. Дом стоит на холме, окружённый высоким забором. Белые стены, красная черепичная крыша, бассейн – виден через решётку ворот. Роскошь посреди турецкого пригорода. Конечно, Миша выбрал бы именно такое место. Он всегда любил комфорт.
У ворот стоят две полицейские машины. Офицеры у входа кивают Юсуфу – всё под контролем.
– Они внутри, – говорит Юсуф тихо. – Михаил Коршунов и его мать. Мы задержали их, когда они попытались уехать. В багажнике машины – чемоданы с деньгами. Много денег.
Конечно. Деньги. Всегда дело в деньгах.
Выхожу из машины, дети следуют за мной. Света пытается остановить их:
– Может, им лучше остаться в машине?
– Нет, – Петя смотрит на виллу с таким взрослым, жёстким выражением лица, что у меня сжимается сердце. – Я хочу видеть папу. Хочу услышать, почему он это сделал.
Проходим через ворота, по дорожке к входу. Дверь открыта, внутри слышны голоса. Захожу в просторную гостиную, и первое, что вижу – Анну Петровну. Она сидит на диване, руки в наручниках, лицо бледное, постаревшее. Когда видит нас, вскидывает голову:
– Петя! Машенька! – голос дрожит. – Слава богу, вы...
– Где он? – перебиваю я холодно. – Где Михаил?
Турецкий офицер кивает в сторону террасы. Иду туда, дети за мной. Света и Юсуф следуют на расстоянии.
И вот он. Миша. Мой муж. Отец моих детей. Человек, которого я любила десять лет. Стоит у перил террасы, спиной ко мне, смотрит на море вдалеке. На руках наручники, рядом стоит полицейский. Но даже так, даже в таком положении, его осанка излучает ту же самоуверенность, что всегда.
– Михаил, – произношу я, и он медленно оборачивается.
Наши взгляды встречаются впервые за месяцы. Его лицо загорелое, отдохнувшее – будто он был на курорте, а не в бегах от правосудия. Волосы чуть длиннее, чем раньше, небритость ему даже идёт. Он выглядит... хорошо. Слишком хорошо для человека, разрушившего жизни стольких людей.
– Катя, – произносит он, и в его голосе нет ни капли раскаяния. Только усталость. – Я знал, что ты найдёшь их. Ты всегда была упрямой.
– Папа! – Маша вырывается из моей руки, бежит к нему.
Он опускается на колени, обнимает её одной рукой – насколько позволяют наручники. Маша плачет, прижимаясь к нему:
– Папочка, почему? Почему мы здесь? Я хочу домой!
– Я знаю, солнышко, – он целует её в макушку, и впервые я вижу в его глазах что-то похожее на эмоцию. – Скоро. Скоро всё будет хорошо.
Ложь. Даже сейчас он лжёт собственной дочери.
– Петя, – Миша смотрит на сына, который стоит рядом со мной, не двигаясь. – Подойди. Дай папе обнять тебя.
Петя молчит. Его маленькое лицо застыло, челюсть сжата. Он смотрит на отца так, как раньше никогда не смотрел – с недоверием, почти с отвращением.
– Почему, пап? – спрашивает он наконец, и его голос дрожит. – Почему ты поджёг наш дом? Почему хотел, чтобы мы умерли?
Вопрос повисает в воздухе. Миша бледнеет, отпускает Машу, медленно встаёт.
– Я не... – начинает он, но Петя перебивает:
– НЕ ЛГИ МНЕ! – кричит мой сын, и в его крике столько боли, что у меня перехватывает дыхание. – Я слышал! Ты говорил бабушке! Что мы тебе мешаем! Что хочешь начать новую жизнь без нас!
Миша смотрит на сына, потом на меня. В его глазах мелькает что-то – паника? Стыд? Но потом лицо становится холодным, отстранённым.
– Ты слишком мал, чтобы понимать, – говорит он ровно. – Взрослая жизнь сложная. Иногда приходится делать выбор...
– Выбор между деньгами и собственными детьми? – вмешиваюсь я, и ярость прорывается наружу. – Это какой выбор, Миша?
Он поворачивается ко мне, и впервые за все годы я вижу его настоящего. Без маски. Без обаяния. Без лжи.
– Ты никогда не понимала, – говорит он, и в его голосе звучит холодная злость. – Никогда не понимала, каково это – быть в ловушке. Жена, которая постоянно контролирует. Дети, которые требуют внимания. Любовница с ребёнком, которая высасывает деньги. Бизнес, который рушится. Я задыхался, Катя. Задыхался в этой жизни, которую сам построил.
– Поэтому решил нас убить? – шепчу я, не веря, что слышу это. – Поэтому запер нас в горящем доме?
– Я не хотел вас убивать! – вспыхивает он. – Я просто хотел... начать заново. Получить страховку. Уехать. Жить той жизнью, которую заслуживаю!
– А мы? – спрашиваю я, указывая на детей. – Мы что? Просто... препятствие на пути к твоей новой жизни?
Он молчит, но его молчание красноречивее любых слов.
– Скажи детям, – требую я, делая шаг ближе. – Скажи им правду. Не мне. Им. Петя спрашивал – ответь ему.
Миша смотрит на сына, потом на Машу, которая всё ещё стоит рядом, не понимая происходящего.
– Я... совершил ошибки, – говорит он наконец. – Большие ошибки. Но я никогда не хотел причинить вам вред. Вы мои дети. Я люблю вас.
– Лжец! – Петя бросается вперёд, бьёт отца маленькими кулачками в грудь. – Лжец! Ты не любишь нас! Ты хотел, чтобы мы умерли!
Миша пытается обнять сына, но Петя вырывается, убегает обратно ко мне. Я беру его на руки, хотя он уже большой для этого, прижимаю к себе. Его тело сотрясается от рыданий.
– Я ненавижу тебя, – шепчет он сквозь слёзы. – Ненавижу!
На лице Миши наконец появляется что-то похожее на боль. Настоящую боль. Может быть, впервые за все эти месяцы он осознаёт, что потерял. Не деньги. Не свободу. Своих детей. Их любовь. Их доверие.
– Миша, – произношу я, и мой голос звучит на удивление спокойно, – ты знаешь, что самое страшное? Не то, что ты изменял. Не то, что завёл другую семью. Даже не то, что пытался нас убить. Самое страшное – что ты не раскаиваешься. Даже сейчас, глядя на своих плачущих детей, ты думаешь только о себе.
– Ты не понимаешь... – начинает он, но я поднимаю руку, останавливая.
– Я понимаю всё. Я понимаю, что десять лет была замужем за человеком, которого никогда не знала. За монстром, прячущимся за маской обаяния. И знаешь что? Я благодарна. Благодарна, что узнала правду. Что смогла вырваться из этого ада. Что смогу вырастить детей вдали от твоей лжи и манипуляций.
– Катя... – он делает шаг ко мне, но охранник останавливает его. – Я могу объяснить. Могу всё исправить. Мы можем...
– Ничего мы не можем, – обрываю я его. – Между нами всё кончено. Навсегда. Ты будешь сидеть в тюрьме. Долго. И единственное, о чём я буду молиться – чтобы мои дети смогли забыть тебя. Чтобы твоё лицо стёрлось из их памяти. Чтобы они выросли счастливыми, несмотря на то, что их отец оказался...
Голос срывается. Не могу произнести слово. Слишком страшное, слишком окончательное.
– Чудовищем, – заканчивает за меня Света, которая всё это время стояла в стороне. – Их отец оказался чудовищем.
Миша переводит взгляд на неё, и в его глазах вспыхивает злость:
– А ты здесь что делаешь? Наслаждаешься зрелищем?
– Я здесь, потому что Катя – моя подруга, – отвечает Света спокойно. – И потому что хочу, чтобы ты знал: Серёжа больше никогда не увидит тебя. Никогда. Для него ты умер в тот день, когда пытался убить его брата и сестру.
Что-то меняется в лице Миши. Маска окончательно слетает, и я вижу под ней... пустоту. Холодную, чёрную пустоту. Человека, неспособного любить. Неспособного чувствовать что-то, кроме жалости к себе и жажды контроля.
– Вы все против меня, – говорит он тихо, но в его голосе звучит угроза. – Все. Но я ещё не закончил. У меня есть деньги. Связи. Хорошие адвокаты. Я выйду. И тогда...
– Тогда что? – спрашиваю я, делая шаг ближе. – Попытаешься убить нас снова? Похитишь детей? Что ты сделаешь, Миша?
Он молчит, но в его взгляде читается ответ. Да. Он попытается. Если выйдет, если получит шанс – попытается снова.
– Поэтому я сделаю всё, – произношу я, глядя ему прямо в глаза, – абсолютно всё, чтобы ты не вышел. Буду свидетельствовать на суде. Расскажу каждую деталь. Каждую ложь. Каждое предательство. И весь мир узнает, кто ты на самом деле.
– Катя... – он пытается ещё раз, но я уже разворачиваюсь, беру детей за руки.
– Пойдёмте, – говорю я Пете и Маше. – Нам здесь больше нечего делать.
– Подождите! – кричит Миша. – Дети! Петя! Маша! Не уходите! Я ваш отец!
Петя останавливается, оборачивается. Смотрит на отца долгим, тяжёлым взглядом. Потом произносит тихо, но чётко:
– У меня больше нет отца.
И мы уходим. Прочь от виллы. Прочь от Миши. Прочь от кошмара, который длился слишком долго.
На пороге оборачиваюсь последний раз. Миша стоит на террасе, между двумя полицейскими, смотрит нам вслед. В гостиной Анна Петровна рыдает, уткнувшись лицом в ладони. Две сломленные жизни. Два человека, которые выбрали ложь, контроль, жадность – и потеряли всё.
Глава 33
Следующие часы проходят в тумане. Турецкая полиция оформляет документы, задаёт бесконечные вопросы через переводчика. Юсуф Челик терпелив и методичен – каждая деталь фиксируется, каждое слово записывается. Миша и Анна Петровна в разных комнатах дают показания. Я слышу, как она рыдает, как её голос срывается на крик. Но мне всё равно. Никакие слёзы не вернут моим детям украденное детство.
Дети сидят в комнате отдыха с социальным работником – молодой турчанкой с добрыми глазами, которая рисует с ними, пытается отвлечь. Маша постепенно успокаивается, даже улыбается, показывая свой рисунок. Но Петя молчит, сжимая в руке карандаш так сильно, что белеют костяшки пальцев. Его взгляд потерянный, отсутствующий. Он где-то далеко, в своих мыслях, переваривая то, что услышал от отца.
– Миссис Коршунова, – Юсуф подходит ко мне с папкой документов, – турецкая полиция возбудила уголовное дело против вашего мужа и его матери. Обвинения: похищение детей, незаконное пересечение границы, пособничество беглому преступнику. Они останутся под стражей до экстрадиции в Россию.
– Сколько времени это займёт? – спрашиваю я, и голос звучит устало.
– Несколько недель, может, месяцев, – он пожимает плечами. – Бюрократия. Но они никуда не денутся. А вы... вы свободны возвращаться домой. Как только консульство оформит детям временные документы.
Домой. Это слово звучит как мечта. Вернуться в Москву, к маме, к привычной жизни. Оставить этот кошмар позади.
– Спасибо, – говорю я, протягивая руку. – За всё. Если бы не вы…
– Я просто делал свою работу, – он пожимает мою руку. – Но я рад, что всё закончилось хорошо. Дети – самое важное. Всегда.
Света подходит, обнимает меня со спины:
– Консульство говорит, что документы будут готовы к вечеру. Мы сможем улететь завтра утром первым рейсом.
Завтра утром. Ещё одна ночь в Турции, а потом – домой. К маме, к нормальной жизни, к началу исцеления.
* * *
Отель, который снимает нам консульство, простой, но чистый. Два номера – один для меня с детьми, второй для Светы. Укладываю Петю и Машу в большую кровать, ложусь между ними. Они сразу прижимаются ко мне, Маша обнимает за шею, Петя кладёт голову мне на плечо.
– Мамочка, – шепчет Маша, – мы правда едем домой?
– Да, солнышко. Завтра утром. И больше никогда, слышишь, никогда вас никто не заберёт у меня.
– А папа? – голос Пети тихий, надломленный. – Он останется здесь?
– Да. Он будет отвечать за то, что сделал. Перед законом.
– Хорошо, – говорит Петя, и в его голосе слышится облегчение. – Я не хочу его больше видеть. Никогда.
Обнимаю его крепче, целую в макушку:
– Ты не обязан его видеть. Никто не заставит тебя. Обещаю.
Маша уже засыпает, её дыхание становится ровным. Но Петя ещё не спит, я чувствую напряжение в его маленьком теле.
– Мам, – шепчет он, – а это правда, что папа хотел, чтобы мы умерли?
Вопрос, которого я боялась больше всего. Как объяснить ребёнку такой ужас? Как сказать правду, не разрушив его окончательно?
– Папа был... болен, – говорю я осторожно. – Не физически. В голове. Он не мог правильно думать, правильно чувствовать. И он совершил страшные вещи.
– Но он сказал, что мы ему мешали, – настаивает Петя. – Что хотел новую жизнь без нас.
– Да, он сказал это. И это было жестоко и несправедливо. Потому что ты и Маша – самые прекрасные дети в мире. И если папа не видел этого, если он выбрал деньги вместо вас – это его ошибка. Его потеря. Не ваша.
Петя молчит, обдумывая мои слова. Потом:
– Я всё равно люблю его, мам. Немножко. Это плохо?
Сердце сжимается от боли за моего маленького мальчика, который даже после всего не может просто выключить любовь к отцу.
– Нет, родной. Это не плохо. Любовь – это не что-то, что можно включить или выключить. Ты можешь любить папу и одновременно злиться на него. Можешь помнить хорошие времена и признавать, что он сделал плохие вещи. Это всё нормально.
– А ты его ещё любишь? – спрашивает он вдруг.
Задумываюсь. Люблю ли я Мишу? Того человека, за которого вышла замуж десять лет назад? Может быть, какая-то часть меня всё ещё любит ту иллюзию, тот образ, который он создал. Но реального Мишу, монстра, который пытался нас убить?
– Нет, – отвечаю честно. – Я не люблю его. Но когда-то любила. И это дало мне тебя и Машу. И это лучшее, что случилось в моей жизни.
Петя наконец расслабляется, закрывает глаза:
– Я рад, что ты нашла нас, мам. Я боялся, что больше тебя не увижу.
Слёзы катятся по моим щекам, но я не вытираю их. Пусть текут. Это слёзы облегчения, благодарности, любви.
– Я всегда найду вас, – шепчу я. – Где бы вы ни были. Обещаю.
* * *
Рейс домой кажется нереальным. Сижу у иллюминатора, дети спят, прижавшись ко мне, Света дремлет через проход. Смотрю на облака под нами и не верю, что кошмар закончился. Что дети со мной. Что мы летим домой.
В Москве нас встречает мама. Когда видит нас выходящих из зоны прилёта, бросается навстречу, рыдая. Обнимает внуков так крепко, будто боится, что они снова исчезнут.
– Мои хорошие, – плачет она, целуя их. – Мои золотые. Как же я волновалась!
Журналисты пытаются подойти, задать вопросы, но охрана аэропорта и полиция отгоняют их. Игнатьев организовал нам выход через служебный вход – никаких камер, никакого шума. Только тишина, покой и дорога домой.
В квартире всё так, как мы оставили – будто время остановилось. Дети бегут в свою комнату, радуются знакомым игрушкам, книгам, кроватям. Маша обнимает своего старого плюшевого зайца, которого забыли в спешке, и не отпускает его до самого вечера.
– Катенька, – мама тянет меня на кухню, когда дети увлечены игрой, – тебе звонили из органов опеки. Сказали, что нужна психологическая помощь для детей. После такого... после всего, что они пережили. Дали контакты специалиста.
Психолог. Конечно. Дети пережили травму. Похищение, разлуку со мной, столкновение с тёмной стороной отца. Им нужна помощь, чтобы справиться с этим.
– Как его зовут? – спрашиваю я, беря визитку, которую протягивает мама.
– Андрей Соколов. Специалист по детской травме. Опека говорит, он один из лучших в Москве.
Смотрю на визитку – простая, строгая. Имя, номер телефона, адрес кабинета. Ничего лишнего.
– Я позвоню ему, – говорю я, откладывая визитку. – Завтра. Сегодня мы просто... побудем дома. Вместе.
* * *
Следующее утро начинается с телефонного звонка. Номер Андрея Соколова набираю с волнением – почему-то идея вести детей к психологу пугает. Будто я признаю, что не справляюсь сама. Что недостаточно хороша как мать.
– Алло, слушаю, – мужской голос, спокойный, приятный.
– Здравствуйте, это Екатерина Коршунова. Мне дали ваш контакт из органов опеки. Мои дети... им нужна помощь. После травмирующего опыта.
– Да, мне звонили, предупреждали, – он не спрашивает подробностей, и я благодарна за это. – Когда вам удобно подъехать? Я могу принять вас сегодня во второй половине дня, если срочно.
Сегодня. Так быстро. Часть меня хочет отложить, но другая часть понимает – чем раньше, тем лучше. Дети нуждаются в помощи сейчас, а не когда мне будет комфортнее.
– Сегодня подойдёт. В какое время?
– Четыре часа? Адрес на визитке, это недалеко от метро "Парк культуры".
– Хорошо. Мы будем.
* * *
Кабинет Андрея Соколова находится в старом доме с высокими потолками. Поднимаемся на третий этаж, звоню в дверь с табличкой «Психологическая консультация». Открывает мужчина лет тридцати пяти – высокий, с тёмными волосами и внимательными серыми глазами. Одет просто – джинсы, свитер, но в нём есть что-то, что сразу внушает доверие. Спокойствие. Уверенность.
– Екатерина? – он протягивает руку. – Андрей Соколов. Проходите, пожалуйста.
Заходим в кабинет – светлый, уютный, с мягкими креслами и игрушками в углу для детей. Стены тёплого бежевого цвета, на подоконнике живые цветы. Не похоже на стерильный медицинский кабинет – скорее, на гостиную друга.
– Вы, должно быть, Петя и Маша, – Андрей приседает на корточки, чтобы быть на одном уровне с детьми. – Я Андрей. Очень рад познакомиться.
Маша прячется за мою ногу, Петя настороженно кивает.
– Здесь есть игрушки, – Андрей показывает на угол с конструктором, мягкими игрушками, настольными играми. – Можете поиграть, пока я поговорю с мамой. Или можете послушать, если хотите. Как вам удобнее.
Дети переглядываются, потом медленно идут к игрушкам. Андрей предлагает мне сесть, сам занимает кресло напротив.
– Сначала расскажите мне общую картину, – говорит он, доставая блокнот. – Не вдаваясь в детали, если не готовы. Просто чтобы я понимал, с чем мы работаем.
И я рассказываю. Коротко, без эмоций – измена Миши, пожар, борьба за опеку, похищение, поиски в Турции. С каждым словом чувствую, как напряжение немного отпускает. Андрей слушает внимательно, не перебивая, только изредка кивая.
– Это... очень много для детей такого возраста, – говорит он наконец. – И для вас тоже, если честно. Как вы сами справляетесь?
Вопрос застаёт меня врасплох. Никто не спрашивал об этом. Все спрашивали о детях, об обстоятельствах дела, о Мише. Но никто – обо мне.
– Я... справляюсь, – говорю неуверенно. – Должна справляться. Ради них.
– Должна, – повторяет он мягко. – Интересное слово. Вы многое делаете, потому что должны? Или потому что хотите?
Смотрю на него, не зная, что ответить. Правда в том, что последние месяцы я просто функционировала на автопилоте. Делала то, что нужно, не задумываясь о своих чувствах, желаниях, потребностях.
– Я не думала об этом, – признаюсь я тихо.
– Понимаю, – он кладёт блокнот на стол. – Екатерина, дети чувствуют ваше состояние. Если вы измотаны, если не заботитесь о себе – они это видят. И это добавляет им тревоги. Поэтому помимо работы с детьми, я бы порекомендовал и вам консультации. Не обязательно со мной, если не комфортно, но с кем-то.
Идея ходить к психологу самой кажется странной. Я же не та, у кого проблемы. Это Миша виноват. Это он разрушил нашу жизнь.
– Я подумаю, – говорю уклончиво.
Андрей кивает, не настаивая:
– А теперь давайте поговорим о Пете и Маше. Как они ведут себя дома? Есть ли кошмары, перепады настроения, агрессия?
– Петя стал замкнутым, – рассказываю я, глядя на сына, который сосредоточенно строит башню из кубиков. – Почти не разговаривает. А Маша... она снова начала мочиться в постель. Как в три года. И боится оставаться одна, даже в другой комнате.
– Это нормальные реакции на травму, – успокаивает Андрей. – Регрессия – возвращение к более раннему поведению – типичный способ психики справиться со стрессом. Не нужно ругать её или заострять внимание. Просто поддерживайте.
– А Петя? Он винит себя. Говорит, что должен был защитить сестру, когда их забрала бабушка.
Андрей качает головой. – Он думает, что раз он старший, то должен был что-то сделать. Это тоже частая реакция. Мы поработаем над этим. Помогу ему понять, что он ребёнок, а ответственность лежит на взрослых.
Облегчение накатывает волной. Он знает, что делать. Он видел подобное раньше. Он поможет.
– Сколько времени займёт... лечение? – спрашиваю я.
– Это не лечение, – мягко поправляет он. – Это поддержка. Сопровождение. Дети не больны – они травмированы. И восстановление займёт столько времени, сколько потребуется. Месяцы, может быть, годы. Но мы будем двигаться их темпом, без давления.
Годы. Ещё годы жить последствиями того, что сделал Миша. Но что делать? Альтернативы нет.
– Я готова делать всё, что нужно, – говорю я твёрдо.
– Вижу, – Андрей улыбается, и эта улыбка тёплая, искренняя. – У ваших детей замечательная мама. Они справятся. Вы все справитесь.
Его уверенность передаётся мне, и впервые за долгое время я чувствую проблеск надежды. Может быть, действительно всё будет хорошо. Не сразу, не завтра, но когда-нибудь.
Андрей встаёт, подходит к детям:
– Петя, Маша, хотите показать мне, что вы построили?
Они с энтузиазмом демонстрируют свои творения – Петя башню из кубиков, Маша семью мягких игрушек, которую рассадила на диване. Андрей задаёт вопросы, хвалит, смеётся вместе с ними. И я вижу, как они расслабляются, как начинают ему доверять.
– В следующий раз поиграем подольше, – обещает он в конце сеанса. – А пока – домашнее задание. Нарисуйте дома рисунок на тему "Моё безопасное место". Где вы чувствуете себя в безопасности? Что это за место?
Дети кивают, берут по конфете из вазочки на столе – Андрей разрешает.
У двери он задерживает меня на секунду:
– Екатерина, вы проделали невероятную работу. Вырвали детей из опасности, пересекли полмира, чтобы их найти. Вы герой для них. Но героям тоже нужен отдых. Пожалуйста, позаботьтесь о себе тоже.
Его слова западают глубоко. Киваю, не доверяя голосу, и выходим с детьми в коридор.
По дороге домой Маша болтает о том, как ей понравился "дядя Андрей". Петя молчит, но я замечаю, что его плечи не так напряжены, лицо чуть спокойнее.
Может быть, всё действительно будет хорошо. Со временем. С помощью. С любовью.
Мы справимся. Вместе.




























