Текст книги "Предатель. У нас все было (СИ)"
Автор книги: Марина Румянцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Глава 26
Первая ночь после суда я почти не сплю. Лежу в темноте своей спальни, слушаю тихое дыхание детей в соседней комнате и не могу поверить, что это реальность. Они здесь. Со мной. Навсегда. Каждые полчаса встаю, подхожу к их двери, заглядываю – просто чтобы убедиться, что это не сон.
Петя спит, свернувшись калачиком, прижав к себе старого плюшевого динозавра, которого я купила ему на следующий день после возвращения. Маша раскинулась звездой посреди кровати, её светлые волосы разметались по подушке. Мои дети. Мои сокровища.
Но что-то не так. Я чувствую это с первого же вечера их возвращения. Между нами выросла невидимая стена – тонкая, почти прозрачная, но ощутимая. Особенно с Петей.
За ужином он отвечал на мои вопросы односложно, избегал прямого взгляда. Когда я попыталась обнять его перед сном, он напрягся в моих объятиях, хотя не оттолкнул. Маша была более открытой, но даже она казалась... настороженной. Будто проверяла, действительно ли она может мне доверять.
Я понимаю. Конечно, понимаю. Недели разлуки – это вечность для ребёнка. Недели, когда им внушали бог знает что обо мне. Нужно время. Терпение. Любовь.
Утро приходит слишком быстро. Я готовлю их любимые панкейки с кленовым сиропом, накрываю стол, стараясь создать атмосферу праздника. Но когда дети выходят на кухню, сонные и взъерошенные, атмосфера получается скорее напряжённой, чем праздничной.
– Доброе утро, мои солнышки, – говорю я максимально бодро. – Панкейки готовы!
Маша забирается на стул, её глаза загораются при виде еды. Петя садится медленнее, смотрит на тарелку без особого энтузиазма.
– У бабушки повар готовил нам завтраки, – говорит он вдруг. – Каждое утро что-то новое. Блинчики с икрой, омлеты, круассаны из французской пекарни.
Его слова ранят больше, чем я готова признать. Я знаю, он не хочет причинить мне боль. Он просто... растерян. Не понимает, где его место, кому он может доверять.
– Звучит вкусно, – отвечаю я спокойно, наливая им апельсиновый сок. – Но я помню, что панкейки – твоё любимое блюдо. Или я ошибаюсь?
Он колеблется, потом качает головой:
– Нет, не ошибаешься. Я люблю панкейки.
Берёт вилку, отрезает кусочек, жуёт. И я вижу, как его лицо слегка расслабляется. Это маленькая победа, но для меня она огромна.
– Мамочка, – Маша тянет меня за рукав, – а мы сегодня пойдём в парк? Я хочу покормить уточек.
– Конечно, солнышко, – улыбаюсь я, целую её в макушку. – Сразу после завтрака.
День проходит в попытках восстановить нормальность. Мы идём в парк, кормим уток, качаемся на качелях. Внешне всё выглядит обычно – мать с детьми проводит субботний день. Но я чувствую напряжение в каждом жесте Пети, вижу, как он оглядывается, будто ожидая увидеть кого-то.
– Петя, – говорю я тихо, когда Маша убегает к горке, – ты в порядке?
Он пожимает плечами, не глядя на меня:
– Да.
– Правда? Потому что если ты хочешь о чём-то поговорить... о том времени, когда ты жил у бабушки, или о папе, или о чём-то ещё... Я здесь. Всегда.
Он наконец поднимает на меня глаза, и в них столько боли, что у меня перехватывает дыхание.
– Бабушка говорила, что ты хочешь забрать нас, потому что хочешь получить деньги от папы, – выпаливает он. – Что тебе всё равно на нас, что ты просто не хочешь, чтобы папа был счастлив.
Мир вокруг меня замирает. Я знала, что Анна Петровна настраивала детей против меня, но услышать это из уст собственного сына...
– Петенька, – опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним, – это неправда. Я люблю тебя и Машу больше жизни. Всегда любила и всегда буду любить. Деньги... деньги не имеют никакого значения по сравнению с вами.
Он смотрит на меня долго, изучающе. Пытается понять, говорю ли я правду.
– Но бабушка сказала, что ты устроила пожар, чтобы обвинить папу, – продолжает он тише. – Что папа хороший, а ты... плохая.
Слёзы жгут глаза, но я сдерживаюсь. Не сейчас. Не при нём.
– Петя, ты помнишь ту ночь? Когда горел дом? – спрашиваю я осторожно.
Он кивает, его глаза расширяются от страха при воспоминании.
– Я выбивала дверь, чтобы вытащить вас оттуда, – говорю я, беря его руки в свои. – Я рисковала своей жизнью, чтобы спасти вас. Разве это похоже на действия человека, которому всё равно?
Он молчит, но я вижу, как в его взгляде появляется сомнение. Не в моих словах – в словах бабушки.
– Я не прошу тебя выбирать между мной и бабушкой, – продолжаю я. – Она твоя бабушка, и она любит тебя. Но любовь бабушки к папе... она мешает ей видеть правду. А правда в том, что я никогда, слышишь, никогда не причиню вам вреда. Даже если весь мир будет против меня – я буду защищать вас.
Петя обнимает меня внезапно, крепко, отчаянно. Его маленькое тело дрожит, и я понимаю – он плачет.
– Я скучал по тебе, мама, – шепчет он в моё плечо. – Каждый день. Каждую ночь. Бабушка говорила, что ты не хочешь нас видеть, что тебе нужно время... Но я не верил. Я знал, что ты придёшь за нами.
Теперь плачу и я, обнимая сына так крепко, будто боюсь, что кто-то снова попытается отнять его у меня.
– Я всегда приду за вами, – клянусь я. – Всегда. Что бы ни случилось.
Вечером, когда дети уже в пижамах и готовы ко сну, я читаю им их любимую книгу – «Груффало». Маша сидит у меня на коленях, Петя прижимается к боку. Это наш ритуал, который мы давно не соблюдали.
– Мамочка, – вдруг говорит Маша, не поднимая головы от книги, – а правда, что у бабушки есть секрет?
Я замираю на полуслове. Петя тоже напрягается.
– Маша! – шипит он. – Нельзя об этом говорить!
– Почему нельзя? – она удивлённо смотрит на брата. – Бабушка сказала, что это секрет только от мамы. А мы же теперь дома. Можно рассказать?
Сердце начинает колотиться как бешеное. Какой секрет? О чём она?
– Солнышко, – говорю я максимально спокойно, стараясь не напугать её, – расскажи маме про этот секрет. Обещаю, не буду сердиться.
Маша смотрит на Петю, тот качает головой, но она всё равно продолжает:
– Бабушка сказала, что папа скоро вернётся, и мы все будем жить вместе. И что мама... – она запинается, – что мама должна уйти, потому что она плохая. И что если мы расскажем тебе, то папа разозлится и не вернётся.
Внутри меня что-то рвётся. Она продолжала. Несмотря на решение суда, несмотря ни на что, Анна Петровна продолжала манипулировать детьми.
– Маша, послушай меня внимательно, – беру её личико в ладони. – Папа не вернётся. Не потому что мама плохая, а потому что папа... совершил ошибки. Большие ошибки. И сейчас он должен ответить за них.
– Бабушка сказала, что это не ошибки, – тихо говорит Петя. – Что это мама всё придумала, потому что злится на папу.
– А ты во что веришь, Петя? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза. – В то, что говорит бабушка, или в то, что ты сам видел и чувствовал?
Он колеблется, потом тихо:
– Я помню, как мы бежали из дома. Как ты выбивала дверь. Как ты плакала потом, но пыталась улыбаться, чтобы мы не испугались. Я помню...
Голос его срывается.
– Я помню, что ты всегда была с нами. А папа... папа был, но как будто его не было. Он не играл с нами, не читал книжки, не укладывал спать. Это всё делала ты.
Его слова проникают в самую глубину моей души. Мой маленький мальчик, который видел и понимал больше, чем я думала.
– Бабушка говорила много всего, – продолжает Петя, и я слышу в его голосе гнев. – Что ты плохая мама. Что мы должны остаться с ней. Что если мы будем любить тебя, то предадим папу. Но я... я не хотел с ней оставаться. Я хотел домой. К тебе.
– И я хотела! – подхватывает Маша. – Бабушка строгая. У неё много правил. Нельзя шуметь, нельзя бегать, нельзя трогать её вещи. А дома можно всё!
Я смеюсь сквозь слёзы, обнимая их обоих.
– Не всё можно, – поправляю я. – Но да, у нас свободнее.
– Мама, – Петя поднимает на меня глаза, – а правда, что папа в тюрьме?
Вопрос, которого я боялась больше всего. Как объяснить ребёнку, что его отец – преступник?
– Да, – отвечаю честно. – Папа в тюрьме. Его обвиняют в том, что он устроил пожар в нашем доме.
– И это правда? – голос Пети дрожит. – Он правда хотел... нас?
Не может произнести слово «убить». И я не заставляю его.
– Следствие считает, что да, – отвечаю осторожно. – Но окончательно решит суд.
– Я не хочу его видеть, – внезапно говорит Петя, и его голос становится твёрдым. – Если он действительно сделал это... я не хочу его видеть никогда.
Обнимаю его крепче, не зная, что сказать. Часть меня хочет защитить его от этой боли, от осознания предательства отца. Но другая часть понимает – он имеет право на свои чувства, какими бы тяжёлыми они ни были.
– Тебе не обязательно его видеть, – говорю я наконец. – Никто не заставит тебя. Когда и если ты будешь готов... это будет только твой выбор.
Мы сидим так втроём, обнявшись, и я чувствую, как невидимая стена между нами начинает рушиться. Медленно, по кирпичику, но рушиться.
– Мамочка, – Маша зевает, – можно я засну с тобой сегодня?
– И я? – добавляет Петя тихо.
– Конечно, – улыбаюсь я сквозь слёзы. – Конечно, мои хорошие.
Мы перебираемся в мою спальню, устраиваемся в большой кровати – дети по бокам, я посередине. Я читаю им ещё одну сказку, потом ещё одну, пока их дыхание не становится ровным и глубоким.
Лежу в темноте, прислушиваясь к их дыханию, и думаю о том, через что они прошли. О ядовитых словах, которые Анна Петровна вливала в их уши. О манипуляциях, о попытках настроить их против меня.
Но они выстояли. Мои сильные, умные, любящие дети. Они слушали сердце, а не слова. И выбрали меня.
Завтра будет новый день. Будут новые вызовы, новые битвы. Анна Петровна не сдастся просто так – я знаю это. Она будет использовать каждую встречу с детьми, чтобы продолжать свою игру. Но теперь я знаю, о чём она говорит им. И смогу противостоять этому.
Смогу объяснить детям разницу между любовью и манипуляцией. Между правдой и ложью. Между тем, что говорят другие, и тем, что они чувствуют сами.
Петя ворочается во сне, обнимает меня за талию. Маша бормочет что-то, прижимаясь ближе. И в этот момент я чувствую абсолютную уверенность – мы справимся. Вместе. Как семья.
Настоящая семья – не та, где нет проблем и боли. Настоящая семья – та, где есть любовь достаточно сильная, чтобы преодолеть любые испытания. И у нас есть эта любовь.
Я чувствую её сейчас, в этой тихой тёмной комнате, в тепле маленьких тел рядом со мной, в ровном дыхании моих детей. Эта любовь прошла через огонь – буквально – и выстояла. Стала сильнее, глубже, чище.
Глава 27
Звонок от следователя Игнатьева в среду утром, когда я только отвела детей в школу и детский сад. Его голос звучит напряженно, официально:
– Екатерина Алексеевна, мне нужно, чтобы вы срочно приехали в управление. Появилась новая информация по вашему делу.
Сердце пропускает удар. Новая информация? Хорошая или плохая? После всего, через что я прошла, я научилась не надеяться слишком сильно.
– Когда? – спрашиваю, уже хватая ключи от машины.
– Как можно скорее. И захватите адвоката, если есть возможность.
Это тревожит меня еще больше. Если нужен адвокат, значит, речь идет о чем-то серьезном.
Звоню Евгении, она обещает встретить меня у здания управления через полчаса. Потом набираю Свету – она единственный человек, которому я могу позвонить в такой момент.
– Случилось что-то? – она мгновенно улавливает тревогу в моем голосе.
– Не знаю. Следователь вызывает. Говорит, появилась новая информация.
– Хочешь, чтобы я поехала с тобой?
– Нет, ты на работе. Евгения будет со мной. Просто... если что-то случится, если я не смогу забрать детей...
– Катя, не думай о плохом, – перебивает она. – Все будет хорошо. Но да, если что – я заберу детей. Не волнуйся.
* * *
Кабинет следователя Игнатьева выглядит так же, как в прошлый раз – заваленный папками, с выцветшими обоями и запахом старого кофе. Но атмосфера другая. Напряженная. Почти электрическая.
Евгения уже здесь, разговаривает с Игнатьевым вполголоса. Когда я вхожу, оба поворачиваются ко мне, и в их глазах я вижу что-то, что заставляет меня похолодеть.
– Садитесь, Екатерина Алексеевна, – Игнатьев указывает на стул.
Сажусь, сжимая сумку на коленях так сильно, что белеют костяшки пальцев.
– Что случилось? – голос звучит ровнее, чем я ожидала.
Игнатьев обменивается взглядом с Евгенией, потом открывает папку на столе.
– Мы получили доступ к телефонным записям Михаила Андреевича из тюрьмы, – начинает он. – В России заключенные имеют право на телефонные звонки, как вы знаете. Большинство звонков записывается и хранится.
Я киваю, не понимая, к чему он клонит.
– Михаил Андреевич совершал звонки регулярно. Три-четыре раза в неделю. Всегда одному и тому же номеру.
Он поворачивает к нам монитор компьютера. На экране – список звонков с датами и временем. Номер телефона выделен красным.
– Чей это номер? – спрашиваю я, хотя внутри уже начинает зарождаться подозрение.
– Анны Петровны Коршуновой, – отвечает Игнатьев. – Вашей свекрови.
Мир вокруг меня замирает. Анна Петровна. Она разговаривала с Мишей. Все это время, пока боролась за опеку над детьми, пока обвиняла меня в нестабильности, пока клялась суду, что действует только в интересах внуков – она разговаривала с человеком, обвиняемым в попытке их убить.
– Это... это разрешено? – выдавливаю я. – Он же обвиняется в покушении на убийство. Разве ему можно контактировать с семьей?
– Законодательство разрешает звонки близким родственникам, если нет специального постановления суда об ограничении контактов, – объясняет Игнатьев. – Такого постановления не было. Мы не считали это необходимым, так как ваши дети были под защитой опеки.
– Но они же были у нее! – голос срывается на крик. – Дети жили с ней, когда она разговаривала с ним!
– Я знаю, – Игнатьев сжимает губы. – Это наша ошибка. Мы должны были проверить это раньше.
Евгения кладет руку мне на плечо, ее прикосновение успокаивает, но лишь немного.
– Есть еще кое-что, – продолжает следователь, доставая из папки другие документы. – Мы проверили банковские счета Анны Петровны. После ареста сына она получила серию переводов с оффшорного счета. Общая сумма – около трех миллионов рублей.
Три миллиона. Огромные деньги. Деньги, которые Миша спрятал перед арестом. Деньги, которые должны были принадлежать мне и детям.
– И это еще не все, – Игнатьев переворачивает страницу. – У нас есть записи некоторых разговоров между ними. Хотите послушать?
Хочу ли я? Часть меня кричит «нет», умоляет не слушать, не знать больше. Но другая часть – та, что прошла через огонь и выстояла – требует правды. Всей правды.
– Да, – говорю я твердо. – Хочу.
Игнатьев нажимает кнопку на компьютере. Раздается шум помех, потом голос Миши – такой знакомый, такой родной когда-то, а теперь вызывающий только отвращение.
"Мама, ты должна забрать детей. Любой ценой. Катя не должна их получить."
Голос Анны Петровны, спокойный, расчетливый:
"Я стараюсь, Миша. Но она наняла адвоката, нашла работу. Опека склоняется на ее сторону."
"Тогда используй психиатрию. Она же лежала в больнице. Скажи, что она опасна для детей."
"Я уже это делаю. Мои адвокаты готовят документы."
Пауза. Потом голос Миши, более тихий:
"А деньги получила?"
"Да. Спасибо, сынок. Этого хватит на хороших адвокатов."
"Только не трать на ерунду. Всё должно пойти на борьбу с Катей. Она не должна выиграть."
Запись обрывается, и в кабинете повисает тяжелая тишина. Я сижу, уставившись в одну точку, не в силах пошевелиться. Они планировали это. Вместе. Анна Петровна не просто слепо защищала сына – она активно помогала ему разрушить мою жизнь.
– Есть еще одна запись, – говорит Игнатьев осторожно. – Более поздняя. После того, как дети вернулись к вам.
Он включает другой файл. Снова голос Миши, но теперь в нем звучит злость:
"Как они? Дети? Что она им говорит обо мне?"
Голос Анны Петровны:
"Не знаю точно. Встречи проходят под надзором. Но я делаю, что могу. Говорю им, что ты вернешься, что всё наладится."
"Хорошо. Продолжай. Они должны помнить, что я их отец. Что я люблю их."
"Миша, а ты уверен, что... что это безопасно? Если выяснится, что я передаю им такие сообщения..."
"Мама!" – его голос становится резким. – "Ты на моей стороне или нет?"
"Конечно, на твоей, сынок. Всегда."
Запись заканчивается. Я чувствую, как внутри поднимается волна ярости, такой сильной, что перехватывает дыхание.
– Она манипулировала детьми, – шепчу я. – По его указаниям. Всё это время.
– Да, – подтверждает Игнатьев. – И это дает нам основания для новых обвинений. Против обоих.
Евгения достает свой блокнот, быстро что-то записывает.
– Это меняет все, – говорит она, и в ее голосе звучит сталь. – С этими доказательствами мы можем подать ходатайство о полном запрете контактов Анны Петровны с детьми. И добавить к делу Михаила обвинение в психологическом насилии над детьми через третье лицо.
– Подождите, – я поднимаю руку, пытаясь осмыслить информацию. – Вы сказали, есть еще кое-что?
Игнатьев кивает, его лицо мрачнеет еще сильнее.
– Да. Мы нашли электронную переписку между Анной Петровной и Михаилом, которую они вели до пожара. Через зашифрованный мессенджер, который они считали безопасным.
Он снова поворачивает монитор. На экране – скриншоты переписки. Я начинаю читать, и с каждым сообщением внутри разливается леденящий ужас.
Миша: "Мама, я не могу больше так жить. Эта ситуация с Катей, с Светой... Все разваливается."
Анна Петровна: "Сынок, я понимаю. Но разве нельзя просто развестись?"
Миша: "Она заберет половину всего. Дом, бизнес, детей. Я не могу этого допустить."
Анна Петровна: "Что ты предлагаешь?"
Миша: "Есть один способ. Но мне нужна твоя поддержка. Финансовая и моральная."
Анна Петровна: "Ты же не планируешь ничего... незаконного?"
Миша: "Я планирую защитить то, что принадлежит мне."
Дальше идут сообщения, из которых становится ясно – Анна Петровна знала. Может, не все детали, но суть плана сына она понимала. И не остановила его. Более того – переводила ему деньги, помогала арендовать машину, которую он использовал в ночь пожара.
– Она соучастница, – произношу я, и голос звучит чужим, механическим. – Она знала, что он планирует поджог. Знала, что это может убить нас. И помогала ему.
– Технически, нам сложно доказать, что она знала о планах убийства, – говорит Игнатьев осторожно. – В переписке он не упоминает пожар прямо. Но соучастие в мошенничестве со страховкой и финансовое пособничество – это мы доказать можем.
Евгения закрывает блокнот, смотрит мне прямо в глаза:
– Катя, с этими доказательствами я подам экстренное ходатайство о запрете любых контактов Анны Петровны с детьми. Не просто надзорные встречи – полный запрет. И я уверена, что суд его удовлетворит.
– А она? – спрашиваю я. – Ей грозит тюрьма?
– Возможно, – отвечает Игнатьев. – Прокуратура изучает материалы. Если найдутся более прямые доказательства её осведомленности о планах поджога – да, уголовное дело почти гарантировано.
Я сижу, пытаясь переварить всю эту информацию. Анна Петровна. Женщина, которая была моей свекровью десять лет. Которая держала на руках моих детей, когда они родились. Которая приезжала на дни рождения, поздравляла с праздниками. Она знала. И не остановила сына. Более того – помогла ему.
– У меня есть вопрос, – говорю я вдруг. – В записях разговоров... Миша говорил что-то о пожаре? Признавал ли он, что устроил его?
Игнатьев качает головой:
– Нет. Он осторожен. Никогда не говорит прямо. Но совокупность улик, финансовые переводы, переписка – всё это складывается в четкую картину сговора.
– Что мне теперь делать? – спрашиваю я, чувствуя усталость. Такую сильную, что хочется просто лечь и не вставать. – Детям предстоит встреча с ней в эту субботу. Я должна привести их?
– Нет, – решительно говорит Евгения. – Я уже подготовлю документы на отмену встречи по чрезвычайным обстоятельствам. С этими записями ни один судья не разрешит ей видеться с детьми.
Я киваю, но внутри всё сжимается. Как объяснить детям? Особенно Пете, который, несмотря ни на что, любит свою бабушку. Как сказать ему, что она тоже предала нас?
– Екатерина Алексеевна, – Игнатьев наклоняется ко мне через стол, – я понимаю, через что вы проходите. Но вы должны знать – это хорошие новости. С этими доказательствами дело против вашего мужа становится почти герметичным. И вы наконец получите полный контроль над детьми, без риска, что их попытаются снова отобрать.
Хорошие новости. Должна ли я радоваться? Десять лет брака, семья, которую я считала крепкой – всё оказалось ложью. И теперь выясняется, что даже свекровь, которую я уважала, была частью этой лжи.
– Спасибо, – говорю я, поднимаясь. – За то, что нашли это. За то, что... показали мне правду.
* * *
Выхожу из здания управления, и холодный весенний ветер бьет в лицо. Евгения идет рядом, говорит что-то о следующих шагах, о документах, о заседании. Но я почти не слышу. В голове прокручивается одна и та же мысль: она знала.
Анна Петровна знала, что ее сын планирует что-то ужасное. Может, не догадывалась о пожаре конкретно. Но понимала, что речь идет о чем-то незаконном, опасном. И вместо того, чтобы остановить его, помогла. Переводила деньги, арендовала машину, поддерживала морально.
А потом, когда его арестовали, продолжила его работу. Попыталась отнять у меня детей. Манипулировала ими, внушала ложь, пыталась настроить против меня. И все это время разговаривала с ним, получала инструкции, действовала по его плану.
– Катя, ты меня слышишь? – голос Евгении возвращает меня к реальности.
– Что? Прости, я задумалась.
– Я спрашиваю, как ты собираешься сказать детям? О том, что встреча с бабушкой отменяется?
Дети. Мои бедные, запутанные дети, которые только начали приходить в себя после всех потрясений.
– Не знаю, – честно отвечаю. – Может, сказать, что она заболела?
– Ложь – не лучший вариант, – мягко говорит Евгения. – Дети чувствуют. Особенно после всего, через что они прошли. Может, стоит сказать правду? В адаптированном виде, конечно.
– Какая правда? – горечь переполняет меня. – Что их бабушка помогала отцу спланировать преступление? Что она знала и не остановила его? Они слишком малы для такой правды.
– Тогда скажи, что бабушка совершила ошибки, – предлагает Евгения. – Что взрослые иногда делают неправильные вещи, пытаясь защитить тех, кого любят. И что поэтому судья решил, что встречи должны прекратиться на какое-то время.
Киваю, понимая, что это лучший вариант из плохих.
Мы прощаемся, и я сажусь в машину. Но не завожу мотор. Просто сижу, глядя в пустоту, пытаясь осмыслить всё, что узнала сегодня.
Телефон вибрирует. Сообщение от Светы: "Как всё прошло? Ты в порядке?"
Набираю ответ: "Анна Петровна знала. Помогала Мише. Есть записи." Отправляю и добавляю: "Встреча с детьми отменяется. Полный запрет контактов."
Ответ приходит мгновенно: "Боже мой. Приезжай ко мне. Или я к тебе. Тебе нельзя быть одной."
Смотрю на сообщение и чувствую благодарность. Света. Женщина, которая должна была быть моим врагом, стала моей лучшей подругой. Странно работает судьба.
"Спасибо. Но мне нужно забрать детей. Приедешь вечером?"
"Конечно. С тортом и мороженым."
Наконец завожу машину и еду домой. По дороге прокручиваю в голове предстоящий разговор с детьми. Как объяснить? Как не напугать? Как защитить их от еще одного удара?
Когда паркуюсь возле дома, телефон снова звонит. Незнакомый номер. Отвечаю осторожно:
– Алло?
– Екатерина Андреевна? – женский голос, официальный. – Это Соколова из опеки. Мне нужно сообщить вам, что запланированная на субботу встреча детей с Анной Петровной Коршуновой отменяется по распоряжению суда. Вам придет официальное уведомление в течение часа.
– Я знаю, – отвечаю. – Спасибо за информацию.
– Еще один момент, – она делает паузу. – Анна Петровна уже уведомлена о решении. Она... эмоционально отреагировала. Говорила, что попытается связаться с вами. Рекомендую не вступать в контакт, если она позвонит или приедет.
Внутри всё холодеет. Эмоционально отреагировала. Это значит, Анна Петровна в ярости. И я знаю, на что она способна, когда злится.
– Понимаю. Спасибо за предупреждение.
Заканчиваю разговор и сижу в машине еще несколько минут, собираясь с духом. Потом выхожу, иду к дому, поднимаюсь по ступеням.
Время забирать детей из школы и садика. Время рассказать им очередную тяжелую правду. Время продолжать жить, несмотря на то, что каждый день приносит новые испытания.
Но я справлюсь. Я уже прошла через огонь – в буквальном смысле. И выстояла. Это всего лишь еще одна битва в войне за мое право быть матерью, за право моих детей расти в безопасности и любви.
И я выиграю эту битву. Как выиграла все предыдущие. Потому что правда на моей стороне. И любовь к детям дает мне силу, о существовании которой я даже не подозревала.




























