444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Марина Румянцева » Предатель. У нас все было (СИ) » Текст книги (страница 10)
Предатель. У нас все было (СИ)
  • Текст добавлен: 1 ноября 2026, 06:01

Текст книги "Предатель. У нас все было (СИ)"


Автор книги: Марина Румянцева



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 26

Первая ночь после суда я почти не сплю. Лежу в темноте своей спальни, слушаю тихое дыхание детей в соседней комнате и не могу поверить, что это реальность. Они здесь. Со мной. Навсегда. Каждые полчаса встаю, подхожу к их двери, заглядываю – просто чтобы убедиться, что это не сон.

Петя спит, свернувшись калачиком, прижав к себе старого плюшевого динозавра, которого я купила ему на следующий день после возвращения. Маша раскинулась звездой посреди кровати, её светлые волосы разметались по подушке. Мои дети. Мои сокровища.

Но что-то не так. Я чувствую это с первого же вечера их возвращения. Между нами выросла невидимая стена – тонкая, почти прозрачная, но ощутимая. Особенно с Петей.

За ужином он отвечал на мои вопросы односложно, избегал прямого взгляда. Когда я попыталась обнять его перед сном, он напрягся в моих объятиях, хотя не оттолкнул. Маша была более открытой, но даже она казалась... настороженной. Будто проверяла, действительно ли она может мне доверять.

Я понимаю. Конечно, понимаю. Недели разлуки – это вечность для ребёнка. Недели, когда им внушали бог знает что обо мне. Нужно время. Терпение. Любовь.

Утро приходит слишком быстро. Я готовлю их любимые панкейки с кленовым сиропом, накрываю стол, стараясь создать атмосферу праздника. Но когда дети выходят на кухню, сонные и взъерошенные, атмосфера получается скорее напряжённой, чем праздничной.

– Доброе утро, мои солнышки, – говорю я максимально бодро. – Панкейки готовы!

Маша забирается на стул, её глаза загораются при виде еды. Петя садится медленнее, смотрит на тарелку без особого энтузиазма.

– У бабушки повар готовил нам завтраки, – говорит он вдруг. – Каждое утро что-то новое. Блинчики с икрой, омлеты, круассаны из французской пекарни.

Его слова ранят больше, чем я готова признать. Я знаю, он не хочет причинить мне боль. Он просто... растерян. Не понимает, где его место, кому он может доверять.

– Звучит вкусно, – отвечаю я спокойно, наливая им апельсиновый сок. – Но я помню, что панкейки – твоё любимое блюдо. Или я ошибаюсь?

Он колеблется, потом качает головой:

– Нет, не ошибаешься. Я люблю панкейки.

Берёт вилку, отрезает кусочек, жуёт. И я вижу, как его лицо слегка расслабляется. Это маленькая победа, но для меня она огромна.

– Мамочка, – Маша тянет меня за рукав, – а мы сегодня пойдём в парк? Я хочу покормить уточек.

– Конечно, солнышко, – улыбаюсь я, целую её в макушку. – Сразу после завтрака.

День проходит в попытках восстановить нормальность. Мы идём в парк, кормим уток, качаемся на качелях. Внешне всё выглядит обычно – мать с детьми проводит субботний день. Но я чувствую напряжение в каждом жесте Пети, вижу, как он оглядывается, будто ожидая увидеть кого-то.

– Петя, – говорю я тихо, когда Маша убегает к горке, – ты в порядке?

Он пожимает плечами, не глядя на меня:

– Да.

– Правда? Потому что если ты хочешь о чём-то поговорить... о том времени, когда ты жил у бабушки, или о папе, или о чём-то ещё... Я здесь. Всегда.

Он наконец поднимает на меня глаза, и в них столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

– Бабушка говорила, что ты хочешь забрать нас, потому что хочешь получить деньги от папы, – выпаливает он. – Что тебе всё равно на нас, что ты просто не хочешь, чтобы папа был счастлив.

Мир вокруг меня замирает. Я знала, что Анна Петровна настраивала детей против меня, но услышать это из уст собственного сына...

– Петенька, – опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним, – это неправда. Я люблю тебя и Машу больше жизни. Всегда любила и всегда буду любить. Деньги... деньги не имеют никакого значения по сравнению с вами.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Пытается понять, говорю ли я правду.

– Но бабушка сказала, что ты устроила пожар, чтобы обвинить папу, – продолжает он тише. – Что папа хороший, а ты... плохая.

Слёзы жгут глаза, но я сдерживаюсь. Не сейчас. Не при нём.

– Петя, ты помнишь ту ночь? Когда горел дом? – спрашиваю я осторожно.

Он кивает, его глаза расширяются от страха при воспоминании.

– Я выбивала дверь, чтобы вытащить вас оттуда, – говорю я, беря его руки в свои. – Я рисковала своей жизнью, чтобы спасти вас. Разве это похоже на действия человека, которому всё равно?

Он молчит, но я вижу, как в его взгляде появляется сомнение. Не в моих словах – в словах бабушки.

– Я не прошу тебя выбирать между мной и бабушкой, – продолжаю я. – Она твоя бабушка, и она любит тебя. Но любовь бабушки к папе... она мешает ей видеть правду. А правда в том, что я никогда, слышишь, никогда не причиню вам вреда. Даже если весь мир будет против меня – я буду защищать вас.

Петя обнимает меня внезапно, крепко, отчаянно. Его маленькое тело дрожит, и я понимаю – он плачет.

– Я скучал по тебе, мама, – шепчет он в моё плечо. – Каждый день. Каждую ночь. Бабушка говорила, что ты не хочешь нас видеть, что тебе нужно время... Но я не верил. Я знал, что ты придёшь за нами.

Теперь плачу и я, обнимая сына так крепко, будто боюсь, что кто-то снова попытается отнять его у меня.

– Я всегда приду за вами, – клянусь я. – Всегда. Что бы ни случилось.

Вечером, когда дети уже в пижамах и готовы ко сну, я читаю им их любимую книгу – «Груффало». Маша сидит у меня на коленях, Петя прижимается к боку. Это наш ритуал, который мы давно не соблюдали.

– Мамочка, – вдруг говорит Маша, не поднимая головы от книги, – а правда, что у бабушки есть секрет?

Я замираю на полуслове. Петя тоже напрягается.

– Маша! – шипит он. – Нельзя об этом говорить!

– Почему нельзя? – она удивлённо смотрит на брата. – Бабушка сказала, что это секрет только от мамы. А мы же теперь дома. Можно рассказать?

Сердце начинает колотиться как бешеное. Какой секрет? О чём она?

– Солнышко, – говорю я максимально спокойно, стараясь не напугать её, – расскажи маме про этот секрет. Обещаю, не буду сердиться.

Маша смотрит на Петю, тот качает головой, но она всё равно продолжает:

– Бабушка сказала, что папа скоро вернётся, и мы все будем жить вместе. И что мама... – она запинается, – что мама должна уйти, потому что она плохая. И что если мы расскажем тебе, то папа разозлится и не вернётся.

Внутри меня что-то рвётся. Она продолжала. Несмотря на решение суда, несмотря ни на что, Анна Петровна продолжала манипулировать детьми.

– Маша, послушай меня внимательно, – беру её личико в ладони. – Папа не вернётся. Не потому что мама плохая, а потому что папа... совершил ошибки. Большие ошибки. И сейчас он должен ответить за них.

– Бабушка сказала, что это не ошибки, – тихо говорит Петя. – Что это мама всё придумала, потому что злится на папу.

– А ты во что веришь, Петя? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза. – В то, что говорит бабушка, или в то, что ты сам видел и чувствовал?

Он колеблется, потом тихо:

– Я помню, как мы бежали из дома. Как ты выбивала дверь. Как ты плакала потом, но пыталась улыбаться, чтобы мы не испугались. Я помню...

Голос его срывается.

– Я помню, что ты всегда была с нами. А папа... папа был, но как будто его не было. Он не играл с нами, не читал книжки, не укладывал спать. Это всё делала ты.

Его слова проникают в самую глубину моей души. Мой маленький мальчик, который видел и понимал больше, чем я думала.

– Бабушка говорила много всего, – продолжает Петя, и я слышу в его голосе гнев. – Что ты плохая мама. Что мы должны остаться с ней. Что если мы будем любить тебя, то предадим папу. Но я... я не хотел с ней оставаться. Я хотел домой. К тебе.

– И я хотела! – подхватывает Маша. – Бабушка строгая. У неё много правил. Нельзя шуметь, нельзя бегать, нельзя трогать её вещи. А дома можно всё!

Я смеюсь сквозь слёзы, обнимая их обоих.

– Не всё можно, – поправляю я. – Но да, у нас свободнее.

– Мама, – Петя поднимает на меня глаза, – а правда, что папа в тюрьме?

Вопрос, которого я боялась больше всего. Как объяснить ребёнку, что его отец – преступник?

– Да, – отвечаю честно. – Папа в тюрьме. Его обвиняют в том, что он устроил пожар в нашем доме.

– И это правда? – голос Пети дрожит. – Он правда хотел... нас?

Не может произнести слово «убить». И я не заставляю его.

– Следствие считает, что да, – отвечаю осторожно. – Но окончательно решит суд.

– Я не хочу его видеть, – внезапно говорит Петя, и его голос становится твёрдым. – Если он действительно сделал это... я не хочу его видеть никогда.

Обнимаю его крепче, не зная, что сказать. Часть меня хочет защитить его от этой боли, от осознания предательства отца. Но другая часть понимает – он имеет право на свои чувства, какими бы тяжёлыми они ни были.

– Тебе не обязательно его видеть, – говорю я наконец. – Никто не заставит тебя. Когда и если ты будешь готов... это будет только твой выбор.

Мы сидим так втроём, обнявшись, и я чувствую, как невидимая стена между нами начинает рушиться. Медленно, по кирпичику, но рушиться.

– Мамочка, – Маша зевает, – можно я засну с тобой сегодня?

– И я? – добавляет Петя тихо.

– Конечно, – улыбаюсь я сквозь слёзы. – Конечно, мои хорошие.

Мы перебираемся в мою спальню, устраиваемся в большой кровати – дети по бокам, я посередине. Я читаю им ещё одну сказку, потом ещё одну, пока их дыхание не становится ровным и глубоким.

Лежу в темноте, прислушиваясь к их дыханию, и думаю о том, через что они прошли. О ядовитых словах, которые Анна Петровна вливала в их уши. О манипуляциях, о попытках настроить их против меня.

Но они выстояли. Мои сильные, умные, любящие дети. Они слушали сердце, а не слова. И выбрали меня.

Завтра будет новый день. Будут новые вызовы, новые битвы. Анна Петровна не сдастся просто так – я знаю это. Она будет использовать каждую встречу с детьми, чтобы продолжать свою игру. Но теперь я знаю, о чём она говорит им. И смогу противостоять этому.

Смогу объяснить детям разницу между любовью и манипуляцией. Между правдой и ложью. Между тем, что говорят другие, и тем, что они чувствуют сами.

Петя ворочается во сне, обнимает меня за талию. Маша бормочет что-то, прижимаясь ближе. И в этот момент я чувствую абсолютную уверенность – мы справимся. Вместе. Как семья.

Настоящая семья – не та, где нет проблем и боли. Настоящая семья – та, где есть любовь достаточно сильная, чтобы преодолеть любые испытания. И у нас есть эта любовь.

Я чувствую её сейчас, в этой тихой тёмной комнате, в тепле маленьких тел рядом со мной, в ровном дыхании моих детей. Эта любовь прошла через огонь – буквально – и выстояла. Стала сильнее, глубже, чище.

Глава 27

Звонок от следователя Игнатьева в среду утром, когда я только отвела детей в школу и детский сад. Его голос звучит напряженно, официально:

– Екатерина Алексеевна, мне нужно, чтобы вы срочно приехали в управление. Появилась новая информация по вашему делу.

Сердце пропускает удар. Новая информация? Хорошая или плохая? После всего, через что я прошла, я научилась не надеяться слишком сильно.

– Когда? – спрашиваю, уже хватая ключи от машины.

– Как можно скорее. И захватите адвоката, если есть возможность.

Это тревожит меня еще больше. Если нужен адвокат, значит, речь идет о чем-то серьезном.

Звоню Евгении, она обещает встретить меня у здания управления через полчаса. Потом набираю Свету – она единственный человек, которому я могу позвонить в такой момент.

– Случилось что-то? – она мгновенно улавливает тревогу в моем голосе.

– Не знаю. Следователь вызывает. Говорит, появилась новая информация.

– Хочешь, чтобы я поехала с тобой?

– Нет, ты на работе. Евгения будет со мной. Просто... если что-то случится, если я не смогу забрать детей...

– Катя, не думай о плохом, – перебивает она. – Все будет хорошо. Но да, если что – я заберу детей. Не волнуйся.

* * *

Кабинет следователя Игнатьева выглядит так же, как в прошлый раз – заваленный папками, с выцветшими обоями и запахом старого кофе. Но атмосфера другая. Напряженная. Почти электрическая.

Евгения уже здесь, разговаривает с Игнатьевым вполголоса. Когда я вхожу, оба поворачиваются ко мне, и в их глазах я вижу что-то, что заставляет меня похолодеть.

– Садитесь, Екатерина Алексеевна, – Игнатьев указывает на стул.

Сажусь, сжимая сумку на коленях так сильно, что белеют костяшки пальцев.

– Что случилось? – голос звучит ровнее, чем я ожидала.

Игнатьев обменивается взглядом с Евгенией, потом открывает папку на столе.

– Мы получили доступ к телефонным записям Михаила Андреевича из тюрьмы, – начинает он. – В России заключенные имеют право на телефонные звонки, как вы знаете. Большинство звонков записывается и хранится.

Я киваю, не понимая, к чему он клонит.

– Михаил Андреевич совершал звонки регулярно. Три-четыре раза в неделю. Всегда одному и тому же номеру.

Он поворачивает к нам монитор компьютера. На экране – список звонков с датами и временем. Номер телефона выделен красным.

– Чей это номер? – спрашиваю я, хотя внутри уже начинает зарождаться подозрение.

– Анны Петровны Коршуновой, – отвечает Игнатьев. – Вашей свекрови.

Мир вокруг меня замирает. Анна Петровна. Она разговаривала с Мишей. Все это время, пока боролась за опеку над детьми, пока обвиняла меня в нестабильности, пока клялась суду, что действует только в интересах внуков – она разговаривала с человеком, обвиняемым в попытке их убить.

– Это... это разрешено? – выдавливаю я. – Он же обвиняется в покушении на убийство. Разве ему можно контактировать с семьей?

– Законодательство разрешает звонки близким родственникам, если нет специального постановления суда об ограничении контактов, – объясняет Игнатьев. – Такого постановления не было. Мы не считали это необходимым, так как ваши дети были под защитой опеки.

– Но они же были у нее! – голос срывается на крик. – Дети жили с ней, когда она разговаривала с ним!

– Я знаю, – Игнатьев сжимает губы. – Это наша ошибка. Мы должны были проверить это раньше.

Евгения кладет руку мне на плечо, ее прикосновение успокаивает, но лишь немного.

– Есть еще кое-что, – продолжает следователь, доставая из папки другие документы. – Мы проверили банковские счета Анны Петровны. После ареста сына она получила серию переводов с оффшорного счета. Общая сумма – около трех миллионов рублей.

Три миллиона. Огромные деньги. Деньги, которые Миша спрятал перед арестом. Деньги, которые должны были принадлежать мне и детям.

– И это еще не все, – Игнатьев переворачивает страницу. – У нас есть записи некоторых разговоров между ними. Хотите послушать?

Хочу ли я? Часть меня кричит «нет», умоляет не слушать, не знать больше. Но другая часть – та, что прошла через огонь и выстояла – требует правды. Всей правды.

– Да, – говорю я твердо. – Хочу.

Игнатьев нажимает кнопку на компьютере. Раздается шум помех, потом голос Миши – такой знакомый, такой родной когда-то, а теперь вызывающий только отвращение.

"Мама, ты должна забрать детей. Любой ценой. Катя не должна их получить."

Голос Анны Петровны, спокойный, расчетливый:

"Я стараюсь, Миша. Но она наняла адвоката, нашла работу. Опека склоняется на ее сторону."

"Тогда используй психиатрию. Она же лежала в больнице. Скажи, что она опасна для детей."

"Я уже это делаю. Мои адвокаты готовят документы."

Пауза. Потом голос Миши, более тихий:

"А деньги получила?"

"Да. Спасибо, сынок. Этого хватит на хороших адвокатов."

"Только не трать на ерунду. Всё должно пойти на борьбу с Катей. Она не должна выиграть."

Запись обрывается, и в кабинете повисает тяжелая тишина. Я сижу, уставившись в одну точку, не в силах пошевелиться. Они планировали это. Вместе. Анна Петровна не просто слепо защищала сына – она активно помогала ему разрушить мою жизнь.

– Есть еще одна запись, – говорит Игнатьев осторожно. – Более поздняя. После того, как дети вернулись к вам.

Он включает другой файл. Снова голос Миши, но теперь в нем звучит злость:

"Как они? Дети? Что она им говорит обо мне?"

Голос Анны Петровны:

"Не знаю точно. Встречи проходят под надзором. Но я делаю, что могу. Говорю им, что ты вернешься, что всё наладится."

"Хорошо. Продолжай. Они должны помнить, что я их отец. Что я люблю их."

"Миша, а ты уверен, что... что это безопасно? Если выяснится, что я передаю им такие сообщения..."

"Мама!" – его голос становится резким. – "Ты на моей стороне или нет?"

"Конечно, на твоей, сынок. Всегда."

Запись заканчивается. Я чувствую, как внутри поднимается волна ярости, такой сильной, что перехватывает дыхание.

– Она манипулировала детьми, – шепчу я. – По его указаниям. Всё это время.

– Да, – подтверждает Игнатьев. – И это дает нам основания для новых обвинений. Против обоих.

Евгения достает свой блокнот, быстро что-то записывает.

– Это меняет все, – говорит она, и в ее голосе звучит сталь. – С этими доказательствами мы можем подать ходатайство о полном запрете контактов Анны Петровны с детьми. И добавить к делу Михаила обвинение в психологическом насилии над детьми через третье лицо.

– Подождите, – я поднимаю руку, пытаясь осмыслить информацию. – Вы сказали, есть еще кое-что?

Игнатьев кивает, его лицо мрачнеет еще сильнее.

– Да. Мы нашли электронную переписку между Анной Петровной и Михаилом, которую они вели до пожара. Через зашифрованный мессенджер, который они считали безопасным.

Он снова поворачивает монитор. На экране – скриншоты переписки. Я начинаю читать, и с каждым сообщением внутри разливается леденящий ужас.

Миша: "Мама, я не могу больше так жить. Эта ситуация с Катей, с Светой... Все разваливается."

Анна Петровна: "Сынок, я понимаю. Но разве нельзя просто развестись?"

Миша: "Она заберет половину всего. Дом, бизнес, детей. Я не могу этого допустить."

Анна Петровна: "Что ты предлагаешь?"

Миша: "Есть один способ. Но мне нужна твоя поддержка. Финансовая и моральная."

Анна Петровна: "Ты же не планируешь ничего... незаконного?"

Миша: "Я планирую защитить то, что принадлежит мне."

Дальше идут сообщения, из которых становится ясно – Анна Петровна знала. Может, не все детали, но суть плана сына она понимала. И не остановила его. Более того – переводила ему деньги, помогала арендовать машину, которую он использовал в ночь пожара.

– Она соучастница, – произношу я, и голос звучит чужим, механическим. – Она знала, что он планирует поджог. Знала, что это может убить нас. И помогала ему.

– Технически, нам сложно доказать, что она знала о планах убийства, – говорит Игнатьев осторожно. – В переписке он не упоминает пожар прямо. Но соучастие в мошенничестве со страховкой и финансовое пособничество – это мы доказать можем.

Евгения закрывает блокнот, смотрит мне прямо в глаза:

– Катя, с этими доказательствами я подам экстренное ходатайство о запрете любых контактов Анны Петровны с детьми. Не просто надзорные встречи – полный запрет. И я уверена, что суд его удовлетворит.

– А она? – спрашиваю я. – Ей грозит тюрьма?

– Возможно, – отвечает Игнатьев. – Прокуратура изучает материалы. Если найдутся более прямые доказательства её осведомленности о планах поджога – да, уголовное дело почти гарантировано.

Я сижу, пытаясь переварить всю эту информацию. Анна Петровна. Женщина, которая была моей свекровью десять лет. Которая держала на руках моих детей, когда они родились. Которая приезжала на дни рождения, поздравляла с праздниками. Она знала. И не остановила сына. Более того – помогла ему.

– У меня есть вопрос, – говорю я вдруг. – В записях разговоров... Миша говорил что-то о пожаре? Признавал ли он, что устроил его?

Игнатьев качает головой:

– Нет. Он осторожен. Никогда не говорит прямо. Но совокупность улик, финансовые переводы, переписка – всё это складывается в четкую картину сговора.

– Что мне теперь делать? – спрашиваю я, чувствуя усталость. Такую сильную, что хочется просто лечь и не вставать. – Детям предстоит встреча с ней в эту субботу. Я должна привести их?

– Нет, – решительно говорит Евгения. – Я уже подготовлю документы на отмену встречи по чрезвычайным обстоятельствам. С этими записями ни один судья не разрешит ей видеться с детьми.

Я киваю, но внутри всё сжимается. Как объяснить детям? Особенно Пете, который, несмотря ни на что, любит свою бабушку. Как сказать ему, что она тоже предала нас?

– Екатерина Алексеевна, – Игнатьев наклоняется ко мне через стол, – я понимаю, через что вы проходите. Но вы должны знать – это хорошие новости. С этими доказательствами дело против вашего мужа становится почти герметичным. И вы наконец получите полный контроль над детьми, без риска, что их попытаются снова отобрать.

Хорошие новости. Должна ли я радоваться? Десять лет брака, семья, которую я считала крепкой – всё оказалось ложью. И теперь выясняется, что даже свекровь, которую я уважала, была частью этой лжи.

– Спасибо, – говорю я, поднимаясь. – За то, что нашли это. За то, что... показали мне правду.

* * *

Выхожу из здания управления, и холодный весенний ветер бьет в лицо. Евгения идет рядом, говорит что-то о следующих шагах, о документах, о заседании. Но я почти не слышу. В голове прокручивается одна и та же мысль: она знала.

Анна Петровна знала, что ее сын планирует что-то ужасное. Может, не догадывалась о пожаре конкретно. Но понимала, что речь идет о чем-то незаконном, опасном. И вместо того, чтобы остановить его, помогла. Переводила деньги, арендовала машину, поддерживала морально.

А потом, когда его арестовали, продолжила его работу. Попыталась отнять у меня детей. Манипулировала ими, внушала ложь, пыталась настроить против меня. И все это время разговаривала с ним, получала инструкции, действовала по его плану.

– Катя, ты меня слышишь? – голос Евгении возвращает меня к реальности.

– Что? Прости, я задумалась.

– Я спрашиваю, как ты собираешься сказать детям? О том, что встреча с бабушкой отменяется?

Дети. Мои бедные, запутанные дети, которые только начали приходить в себя после всех потрясений.

– Не знаю, – честно отвечаю. – Может, сказать, что она заболела?

– Ложь – не лучший вариант, – мягко говорит Евгения. – Дети чувствуют. Особенно после всего, через что они прошли. Может, стоит сказать правду? В адаптированном виде, конечно.

– Какая правда? – горечь переполняет меня. – Что их бабушка помогала отцу спланировать преступление? Что она знала и не остановила его? Они слишком малы для такой правды.

– Тогда скажи, что бабушка совершила ошибки, – предлагает Евгения. – Что взрослые иногда делают неправильные вещи, пытаясь защитить тех, кого любят. И что поэтому судья решил, что встречи должны прекратиться на какое-то время.

Киваю, понимая, что это лучший вариант из плохих.

Мы прощаемся, и я сажусь в машину. Но не завожу мотор. Просто сижу, глядя в пустоту, пытаясь осмыслить всё, что узнала сегодня.

Телефон вибрирует. Сообщение от Светы: "Как всё прошло? Ты в порядке?"

Набираю ответ: "Анна Петровна знала. Помогала Мише. Есть записи." Отправляю и добавляю: "Встреча с детьми отменяется. Полный запрет контактов."

Ответ приходит мгновенно: "Боже мой. Приезжай ко мне. Или я к тебе. Тебе нельзя быть одной."

Смотрю на сообщение и чувствую благодарность. Света. Женщина, которая должна была быть моим врагом, стала моей лучшей подругой. Странно работает судьба.

"Спасибо. Но мне нужно забрать детей. Приедешь вечером?"

"Конечно. С тортом и мороженым."

Наконец завожу машину и еду домой. По дороге прокручиваю в голове предстоящий разговор с детьми. Как объяснить? Как не напугать? Как защитить их от еще одного удара?

Когда паркуюсь возле дома, телефон снова звонит. Незнакомый номер. Отвечаю осторожно:

– Алло?

– Екатерина Андреевна? – женский голос, официальный. – Это Соколова из опеки. Мне нужно сообщить вам, что запланированная на субботу встреча детей с Анной Петровной Коршуновой отменяется по распоряжению суда. Вам придет официальное уведомление в течение часа.

– Я знаю, – отвечаю. – Спасибо за информацию.

– Еще один момент, – она делает паузу. – Анна Петровна уже уведомлена о решении. Она... эмоционально отреагировала. Говорила, что попытается связаться с вами. Рекомендую не вступать в контакт, если она позвонит или приедет.

Внутри всё холодеет. Эмоционально отреагировала. Это значит, Анна Петровна в ярости. И я знаю, на что она способна, когда злится.

– Понимаю. Спасибо за предупреждение.

Заканчиваю разговор и сижу в машине еще несколько минут, собираясь с духом. Потом выхожу, иду к дому, поднимаюсь по ступеням.

Время забирать детей из школы и садика. Время рассказать им очередную тяжелую правду. Время продолжать жить, несмотря на то, что каждый день приносит новые испытания.

Но я справлюсь. Я уже прошла через огонь – в буквальном смысле. И выстояла. Это всего лишь еще одна битва в войне за мое право быть матерью, за право моих детей расти в безопасности и любви.

И я выиграю эту битву. Как выиграла все предыдущие. Потому что правда на моей стороне. И любовь к детям дает мне силу, о существовании которой я даже не подозревала.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю