Текст книги "Игра в измену (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)
Глава 10. Это ты виновата
Глава 10. Это ты виновата
Когда приходит пора забирать близнецов, я затарилась разными вкусностями. Которые обычно не позволяю им есть просто так. К примеру, ведёрко с мороженым, ждёт обоих в багажнике! А ещё любимые Машкины крекеры. Знаю, что дочь непременно оттает…
От того, что заезжала в магазин и стояла в очереди, немного припозднилась. И, когда приезжаю к детсаду, то торопливо выхожу.
Садик новый, большой, двухэтажный. Здесь на территории есть уютные беседки, игровая зона с препятствиями, а ещё карусель для младшеньких.
Я уже собираюсь нырнуть в главный вход, как вдруг…
В одной из беседок вижу занятную картину! Мои близнецы, Машка с Ванькой, сидят под «зонтиком», разукрашенным, как мухомор. На столе между ними и женщиной в тёмной рубашке с толстенной косой, лежит какая-то игра. Или что это может быть?
Они поочерёдно бросают кубики. Когда выпадает очередь Машке бросать, она прыгает и кричит. Вероятно, выиграла?
Я наполняюсь гневом, как опустевший сосуд вином! И мчусь на всех парах туда, забыв обо всём…
Людмила, лишь увидев меня, бледнеет и прекращает смеяться. Очки у неё на носу предвосхищают моё появление в кадре.
Дети оборачиваются. Машка кричит радостно:
– Люся вернулась! Вернулась!
А Ванька, склонившись над настольной игрой, пытается вникнуть.
Я крепко сжимаю ручки сумочки. И, чеканя каждое слово, говорю:
– Людмила, можно тебя… на секундочку?
Облизнув губы, Люда встаёт. Я уже и забыла, какая она… Неподъёмная! Кое-как выбравшись из-за стола, она подходит ко мне. Я кошу глазами в сторону. Она опасливо смотрит на близнецов.
– Мы сейчас, малыши! Посидите здесь! – говорю, – Только никуда не уходите, поняли?
Оба кивают. Ванька возвращается к игре, а Машка подозрительно смотрит на нас, когда мы удаляемся.
Рядом с Людмилой я всегда ощущала себя букашкой. Что в её внешности есть красивого, так это глаза и волосы. Первые, тёмного цвета, огромные и очень выразительные. Так, что никакую эмоцию не спрячешь надолго!
А вторые настолько густые, что конская грива и то не сравнится.
Когда отходим на приличное расстояние. Но такое, чтобы дети были в поле зрения, я нападаю:
– Какого чёрта ты сюда пришла?
Люся кусает губу и отводит глаза:
– Простите, Анна Аркадьевна…
– Ты не имеешь права сюда приходить, поняла? – я дышу, словно загнанный зверь. И готова убить её прямо сейчас. Если бы Машка сюда не смотрела…
– Я просто хотела…
– Что ты хотела? – рычу, – Ты добьёшься того, что я установлю судебный запрет для тебя! И ты на метр к детям моим не подойдёшь, уяснила?
Я вижу, какую боль причиняют ей мои слова. Но, кажется, этого мало…
– Или ты хочешь, чтобы я рассказала им правду? О вас с моим мужем?
Люся заметно бледнеет, подбородок опять начинает дрожать:
– К-какую правду?
– Какую? Обыкновенную! – напираю, хотя с моим ростом и телосложением трудно быть лидером в этой игре, – Расскажу им, что их обожаемая нянечка соблазнила отца. И теперь мама с папой разводятся.
От высказанной правды, у меня и самой мурашки бегут по коже. Что будет, если прямо вот так, слово в слово, сказать детям это? Ну, Макс ещё переварит. Он взрослый! А Ванька с Машутой? Особенно, Машка, конечно.
Уж, если она так нервно перенесла «отъезд» Люси, то предательство Люси, безо всяких кавычек, вообще не переживёт.
– Вы не станете…, – с ужасом в глазах шепчет домработница.
Я усмехаюсь и сцепляю руки на груди:
– Что? Страшно? Что дети узнают тебя настоящую?
– Им будет больно, не надо! – мучительно стонет она.
– А когда ты делала это с ним, на ковре, ты не думала о том, что им будет больно? – выплёскиваю я накопившийся гнев, – Ты не думала, что причиняешь им боль, когда занималась сексом с их отцом, в их же доме? Нет? Не думала? Зато теперь! Вы посмотрите, какая забота о детях!
Я всплёскиваю руками, и сумочка падает. Я подбираю, и, отряхнув, водружаю на плечо:
– Я даю тебе шанс самоустраниться, – тычу пальцем в неё, – Придумай любую легенду на свой вкус! Скажи, что ты уезжаешь далеко и навсегда. Или скажи, что ты больна смертельно и умираешь. Что угодно! А лучше всего, уезжай действительно. Чтобы духу твоего не было, ни в этом детском саду, ни поблизости нашего дома.
Она уже не сдерживает слёз. Те просто текут по мясистым щекам. Всегда румяные, сейчас они как восковые.
А мне вот плакать не хочется. У меня настоящий взрыв адреналина…
– И уясни для себя, что это ты всё разрушила! – добавляю, – Не я! Это только твоя вина, Люда! Ты меня предала. Ты их предала, – тычу в детей, – И ради чего? Ради секса? И ладно бы, ты мне сказала, что любишь его…
– Я люблю его, – глухо бросает она, – Как человека.
Я хватаюсь за висок. Закрываю глаза. Нет, я сейчас просто убью её!
– Всё! Мы уходим. Я надеюсь, ты поняла меня, да? Ещё раз увижу, и всё расскажу. А затем в суд подам на запрет.
– Но я же не делаю им ничего плохого, Ань? – кричит она в спину, когда я уже собираюсь уйти.
Застыв, я оборачиваюсь к ней.
– Всё, что могла, ты уже сделала!
И теперь ухожу, ощущая, как меня «отпускает». Как трясутся колени, и дрожит подбородок. Может быть, мне сейчас не стоит садиться за руль? Пережду.
Когда собираю детей, то Ванька покорно складывает свои вещи в рюкзачок. А вот с Машкой проблемы…
– Мам, а почему Люся там? Она разве с нами не поедет домой?
– Нет, не поедет, – говорю.
– Мам…
– Быстрее! Живее! – срываюсь на крик.
– Мам, – опять тянет шею дочка, чтобы у меня за спиной рассмотреть фигуру Людмилы. Та, сука, так и стоит, страдальчески глядя на нас, – Но ты же сказала, что она уехала? А она не уехала!
– Маш! Давай, собирайся! Нам пора! – я сама принимаюсь запихивать вещи в дочкин рюкзак, надеваю на неё вельветовую джинсовку.
Машка, как зомби, всё смотрит и смотрит туда…
Мне хочется обернуться и крикнуть ей, чтобы уходила. Да чтоб её прямо сейчас молния поразила на месте! Только туч нет.
Когда мне уже удаётся собрать обоих близнецов и взять их за руки, чтобы увести отсюда к машине… То Машка умудряется вырваться! И пока я соображаю, что к чему, она мчится со всех ног к Людмиле и прочь от меня.
Я вижу, как Люда садится на корточки. Как дочка, подбежав к ней, виснет на шее. Как они долго обнимаются. Словно это она – её мать.
Моё сердце дрожит от злости и обиды. И я так крепко сжимаю ладошку Ивана, что он вскрикивает:
– Ай, мам! Больно, ты чё?
– Прости, прости… Ванечка, – комкаю Машкину куртку в руке.
Дожидаюсь, пока эта душераздирающая сцена прощания подойдёт к концу, и дочка вернётся ко мне. И она возвращается. Только не та!
Машка плачет, как плакала Люся ещё пару минут назад, у меня на глазах. Я не пытаюсь узнать, почему. Так как Машка идёт упорно к машине, обгоняя нас с Ванькой.
Но уже у самой машины, прежде чем я открываю ей дверь, она оборачивается ко мне, и, шмыгая носом, кричит:
– Это ты виновата!
– В чём? – ошарашено смотрю я на дочь.
Машка вытирает слёзы ладонями, лезет в машину, садится и сама пристёгивается, хотя всегда любила, чтобы я её пристегнула.
– Во всём, – читаю я по губам.
Моя маленькая девочка. Моя дочь. Моя кнопка.
– Маш, – говорю, сев в машину, – Может быть, ты объяснишь маме? Что тебе сказала Люда?
Но Машка замкнулась в себе. Сцепила руки на груди. Задрала вверх подбородок. И даже слезам позволяет стекать вниз и капать на грудь.
Без надежды услышать что-либо, я завожусь.
Сзади слышится вздох:
– Ох, женщины!
Это Ивашка уселся, достал свой планшетник. И равнодушно уставился в него.
«Будь у меня два мальчика, было бы проще», – нервно думаю я. Хотя, с другой стороны. Могло быть и две девочки. Тогда бы я вообще чокнулась.
Глава 11. Навсегда-навсегда
Глава 11. Навсегда-навсегда
Входная дверь хлопает. Машка влетает в прихожую и наспех сбрасывает обувь. И даже Шустрик, выскочивший её встречать, не прерывает этого бегства.
Она всю дорогу молчала. Сидела, надувшись, как маленький шарик. Она, безусловно, считает меня виноватой в том, что Люся ушла. Ну, конечно, это я виновата! Кто же ещё? Ведь это Люся у нас – жертва, а я – тиран. Это с ней интересно и весело, а с матерью скучно и грустно.
Я отправляю Ваньку мыть руки, а сама захожу в гостиную. Ковёр, тот самый, так и остался на полу. Правда, мне уже наплевать на ковёр! Какая разница, если жизнь рушится, то в каких декорациях это происходит?
– Что случилось? – интересуется муж.
Я беру горстку орехов из миски:
– А то ты не знаешь?
– Нет, – он смотрит внимательно и убавляет звук новостей.
Я упираюсь в него взглядом:
– Твоя… госпожа, – это слово я намеренно выделяю, – Соизволила явиться в детский сад. Я не знаю, что именно она наговорила Машке, но теперь дочь на меня ополчилась.
Димка вздыхает:
– И что? Это вполне ожидаемо. Ты же не думала, что уход Людмилы пройдёт бесследно для нашей семьи.
Меня просто бесит его равнодушие.
– Для нашей семьи? Ты меня упрекаешь? А что я, по-твоему, должна была делать? Оставить всё, как есть? А, нет! Закрыть глаза и сделать вид, что я ничего не видела?
Он закрывает глаза на несколько секунд. Делает так всегда, когда нужно сбавить обороты. Ему помогает, а мне уже ничто не поможет. Ни медитация, ни даже таблетки, наверное.
– Ань, я не знаю, что делать. И как доказать тебе, что это ровным счётом ничего для меня не значило, – заводит он «шарманку».
Я закатываю глаза. Хотя очертания той сцены, увиденной мною в гостиной, размылись. Но не окончательно! И, глядя на него, я всё ещё вижу его же. Только лежащего на полу, с раскинутыми в стороны руками и ногами. А поверх него Люсю, в переднике…
– Я тоже не знаю, что делать, – пожимаю плечами, – Но я хочу, чтоб ты знал. Ты разрушил семью. Всё, что было хорошего между нами, и всё, что ещё могло быть. Всё это ты, а не я!
Я встаю, когда сил смотреть на него уже не остаётся. А только боль и немыслимый стыд!
По дороге наверх застаю Шустрика, сидящего у подножия лестницы. Обхватив лапами кость, он караулит её. Нет, ну надо же было Зимину в качестве атрибута своих пакостных развлечений, выбрать именно эту костяшку? Ведь он даже Шустрика лишил радости. Возможно, единственной главной, в его собачьей жизни.
Поддавшись порыву, я сажусь на корточки возле собаки. И, затмив его бдительность лаской, хватаю игрушку и прячу её за спиной.
Шустрик тут же вскакивает на четыре лапы. Озирается и поскуливает. Мне безумно жаль его! Но сил видеть в его зубах эту резинку у меня просто нет…
Я прячу игрушку в своей прикроватной тумбе. Закажу ему что-нибудь похожее, он и не заметит подмены.
Когда, вымыв голову Ваньке и подготовив его ко сну, я, в поисках дочери, спускаюсь на первый этаж…
Они сидят вдвоём с отцом в гостиной. Он на диване, а она – у него на коленях. Димка держит её, поглаживая по спине. А Машка хлюпает носиком и ковыряет дырочку у него на футболке.
– Лучше бы Люся была моей мамой, – слышу отчётливо. И опускаюсь на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж.
– Не говори так, малыш, – беззлобно отвечает Димка, – Мама у тебя только одна. И она – самая лучшая! И никто в мире не будет тебя любить сильнее, чем мама.
– Даже ты? – удивляется Машка.
– Ну…, – он смеётся тихо, – Разве что я.
– А Люся, – вздыхает дочка, – Она не вернётся? Папочка! Она так плакала, так плакала. Я никогда-никогда не видела Люсю такой грустной.
– Ну, – пытается выкрутиться Димка, – Бывает так, что люди ссорятся. Им нужно время, чтобы как-то наладить отношения, понять друг друга. Это сложно. Это взрослые проблемы, тебя они не должны волновать.
«Не должны! Как же?», – хмыкаю я. Вот именно, что по детям эти его «взрослые проблемы» ударили больнее всего. Переспи он хоть с кем! Хоть с проституткой. Хоть с кем-то с работы.
Да, мне было бы не менее больно узнать. Но хотя бы дети не так страдали бы из-за этого. И я бы с ним развелась без зазрения совести. А теперь… Что мне делать?
– Значит, мама с Люсей поссорились? – догадывается дочка, – Сильно-сильно?
– Можно и так сказать, – вздыхает мой муж.
Машка молчит, а затем произносит:
– Мы когда поссорились с Катькой, то нас помирила Вера Егоровна, наша воспитательница. Может быть, ей позвонить? И она их тоже помирит?
«Моя наивная маленькая девочка», – с нежностью думаю я. Если бы всё было так просто.
– Ну, думаю, Вера Егоровна тут бессильна. Хотя, она и молодец!
Машка вздыхает:
– Я не хочу вырастать и становиться взрослой тётенькой.
– А ты и не станешь, – слышу, с какой добротой и нежностью произносит Димка эту фразу, – Ты навсегда останешься моей маленькой девочкой.
– Навсегда-навсегда? – радостно фыркает Машка.
– Да-да! Навсегда-навсегда, – вторит ей в рифму отец.
Глава 12. Погрустит и забудет
Глава 12. Погрустит и забудет
Проходит два дня, когда младший сын, Ванька, обращает внимание на то, как изменился наш Шустрик. Я и сама неизменно вижу его лежащим на том самом месте, где он в последний раз обнимал свою кость.
Интересно, узнай он, в каком контексте использовали его любимую игрушку, простил бы хозяина? Знай он, как Димка буквально надругался над его костью, он бы его укусил. Я уверена в этом!
– Мам! – подбегает сынишка, – Наш Шустрик заболел. Нужно его к ветеринару!
– Почему ты так решил? – уточняю.
Я снова на кухне. Теперь это стало моим основным обиталищем в доме. Давненько я так много не готовила! Уже и забыла, каково это…
– Он не хочет играть, постоянно лежит, – перечисляет симптомы Ванюша.
– Ну, может быть, у него собачья хандра? – предполагаю.
– А это лечится? – сын испуганно смотрит на меня.
– Ну, конечно, малыш! Всё пройдёт, погрустит и забудет, – говорю, погладив сына по голове.
А проходя мимо Шустрика, тоскливо лежащего на том же месте, возле лестницы, я присаживаюсь на корточки возле него.
– Ну, что ты, малыш? Сдалась тебе эта костяшка? Я уже заказала тебе новую, – чешу его за ухом, – Она гораздо красивее той! Вот увидишь! – я усмехаюсь, – Надеюсь только, что твоему хозяину не придёт в голову брать её в рот.
Перед сном я корректирую планы занятий. Добавляю новый курс йоги на свежем воздухе. А также «воздушную йогу». На днях в зале должны смонтировать специальные гамаки на потолочных креплениях. Это такие устройства, на которых можно висеть, практикую асаны. Думаю, это новшество будет очень востребовано!
– Мам, занята? – скребётся старший.
– Нет, Максиш, заходи, – откладываю я в сторону дела.
Не так уж часто в последнее время уделяла внимание сыну. Правда, он его и не требует так много, как младшие.
Макс садится на кресло возле моего рабочего стола. Расслабляется в нём, вытянув ноги.
– Мам, а чё у вас с папой происходит?
Этот вопрос застаёт меня врасплох. Я бы и рада ответить, но не знаю, как именно.
– Ааа, что у нас происходит? – играю в непонимание.
– Ну, – Макс закидывает ногу на ногу, и трёт затылок рукой, как отец, – Вы же в разных спальнях ночуете? Я видел, как он в гостевую заходит. И там кровать не заправлена.
– Ну, – я пытаюсь звучать уверенно, хотя это очень сложно, – Просто решили немного отдохнуть друг от друга.
– Отдохнуть? – это слово не нравится Максу.
Он всегда был такой. Прозорливый, внимательный! Ничто не ускользало от его взгляда. Ему бы психологом быть, а он хочет по отцовским стопам, на архитектора учиться.
– Ну, просто у нас столько комнат, а мы спим в одной, – усмехаюсь я, – Разве не глупо?
– Не глупо, – отрицательно машет Максим, – Вы же муж и жена, эт нормально!
– Всё хорошо, Максиш, – пытаюсь я успокоить сына. Но с ним не так просто, как с Ванькой. Это того погладишь по голове и приголубишь, а он и рад. А Максиму нужны объяснения.
– Мам, – подаётся вперёд, – Ну я ж не ребёнок, я же вижу! Вы даже общаетесь, как… я не знаю. Как не родные.
Я судорожно втягиваю в себя воздух и задерживаю его внутри, перед тем, как выдохнуть. У нас с Максом особая связь. Наверное, потому, что я растила его с пелёнок, только сама, без чьей-либо помощи. И кормила грудью очень долго. А вот близнецы не хотели пить моё молоко. И приходилось их кормить смесями.
– Понимаешь, Максиш, – решаю я признаться сыну хоть в чём-то, – Отношения, они ведь тоже болеют, как люди. Бывает, что им нужно время, чтобы выздороветь.
Макс сглатывает и проводит рукой по лицу:
– Блин! Я могу чем-то помочь?
Кажется, я хотела его успокоить? А только сильнее напугала.
– Нет, родной. Просто будь рядом, – тяну к нему руки.
Он позволяет нашим пальцам сплестись и почувствовать близость друг друга. Тепло. И спокойствие. Которого мне так не хватает сейчас…
Я закрываю глаза. Макс встаёт и обнимает меня за голову. Я утыкаюсь лицом в его пахнущую порошком футболку.
– Я рядом, ма, – говорит он и гладит меня по волосам.
– Всё наладится, правда, – говорю ему. Хотя сама уже не верю в это.
Но вот первый этап и пройден. Сын в курсе, что у нас с Димкой кризис. Осталось донести эту мысль до младшеньких. Хотя, навряд ли они будут столь же отзывчивы. Особенно, Машка.
Глава 13. Я не плачу, это аллергия
Глава 13. Я не плачу, это аллергия
Машка держит бойкот против матери. Против меня! Уже который день подряд длится её молчанка. Демонстративно она игнорирует все мои поползновения в её адрес. Ест, уныло ковыряя в тарелке. Ничего не говорит. А перед сном отворачивается спиной раньше, чем я захожу пожелать им спокойной ночи.
Ну, конечно! Мать плохая. Не на отца же ей сердиться? И уж тем более, не на Людмилу.
Кстати, я звонила этой змее. Всё пыталась выудить у неё подробности того, что она сказала моей дочери. Почему Машка после той сцены в детском саду так на меня ополчилась.
Но Люда ситуацию не прояснила. Слёзно уверяла меня, что кроме объятий и заверений в том, что она её любит, она ничего Машке не сказала. Хитрая стерва!
Ну, конечно! Кто же теперь скажет правду? Правда разрушительна. Как тайфун, который уносит с собой всё, нажитое непосильным трудом.
Мне кажется, что наш фундамент дал трещину. Но не именно сейчас. Он дал её давно. Просто я так увлеклась своей жизнью, своей свободой от детей и от быта. Я так хотела что-то из себя значить!
Парадоксально, но ведь это именно Люда посоветовала мне открыть свою студию йоги. Я помню, как учила её асанам. А она не могла понять, как у меня получается, сохранять равновесие, стоя на одной ноге и с закрытыми глазами.
Я так хотела быть кем-то. Словно роли жены и матери было недостаточно. Это – естественные роли в жизни каждой женщины. Мне же хотелось добиться чего-то самой!
И Люда сказала:
– Открой свою студию йоги. Это будет здорово! Настоящий проект.
Помню, как хвасталась мужу своими успехами. А он снисходительно кивал и улыбался. Точно как я, когда кто-то из малышей демонстрирует мне свои поделки и рисунки. Разве что по голове не похлопал в целях поощрения.
Интересно, а с Людой они общались помимо их совокупления? Говорили они о чём-нибудь, кроме этих своих отклонений? Например, обо мне. О детях. Обсуждали, какая я посредственная мать. Смеялись над моей студией йоги?
Мне становится больно каждый раз, когда я думаю об этом. Так больно, что хочется умереть. И я до сих пор не пойму, боль от потери кого из них больше. Ведь я потеряла обоих. Её – навсегда. А его…
Утром Димка опять предпринял попытку поговорить. Но прав был Максим, мы с ним как чужие. И ведь это случилось не прямо сейчас! Я уже и не помню времени, когда мы просто могли валяться на кровати, и болтать перед сном. А потом засыпали в обнимку.
Как давно мы перестали интересоваться жизнями друг друга? И наша семейная жизнь превратилась в шаблон. Да, всего в достатке. Да, у нас дом – полная чаша. Но ведь никто не задумывался, чем эта чаша наполнена…
Я вытираю слёзы. Тщетно пытаюсь медитировать. Помедитируешь тут! Как же? Хотя на веранде уютно и тихо. Особенно, в эти предзакатные часы.
Я сижу, настолько погружённая в себя, что даже не замечаю, как из дверей пивбара на веранду выходит Павел. Он отдал мне веранду. Но дверь оставил открытой. Я великодушно позволила ему пользоваться верандой, исключительно с целью устроить себе передышку.
Он тихо подходит, садится возле меня. И копирует мою позу лотоса. Тоже пытается сомкнуть пальцы в джиан мудра…
Когда ощущаю его присутствие и открываю глаза, то дыхание сбивается.
– Извини, напугал? – улыбается он.
Солнце светит ему на макушку, имитируя нимб. Мне становится даже смешно. Тронув лицо, я понимаю, что щёки мокрые. Наверное, и глаза тоже? Потому как Павел хмурится неодобрительно:
– Плачешь? Обидел кто?
– Я не плачу, – машу головой, – Это аллергия!
– Ммм, – кажется, он не верит мне, – А то, если что, говори. Может, там, какие-то проблемы? Ну, мало ли…
Он пожимает плечами, конфузится. Я усмехаюсь. И вдруг отвечаю:
– Мы с мужем разводимся. Вот и все проблемы.
Он, кажется, не ожидал такого? Да и я сама не ожидала, что из меня это вылетит, как пробка из шампанского.
– Ну, тут я тебя понимаю. Сам через это прошёл, – его ответ для меня такой же неожиданный.
– Правда? – поднимаю глаза на него.
Паша кивает, глядя вперёд, на согретые солнышком кроны деревьев.
– Да, уже давно это было. Но всё равно, ощущения не из приятных.
– А почему развелись? – интересуюсь. Банальный вопрос. Но не задать его не могу.
Он хмыкает с горечью:
– Ты знаешь, вот хрен его знает. До сих пор не пойму. Вроде всё нормально было. Потом она родила, отдалилась. Ну, я как раз занимался… Ну, то одним, то другим. Это сейчас я уже как бы стабилизировался немного. А тогда был точно, как говно в проруби.
Я усмехаюсь. И слушаю…
– Мы сняли с приятелем площадь. Сначала там замутили магаз, не пошло. Потом оптику открыли, тоже как-то не в тему. Потом эти, ну как их? Кровати массажные! Сначала это всё было в новинку, к нам попёр народ с искривлёнными спинами. Но потом все поняли, что этой хренью спину не выровняешь, кости не вправишь. Короче! Туфта это всё.
– Значит, деньги? – предполагаю.
– Наверно, – он пожимает плечом, – Как говорится, были бы деньги, а остальное приложится. Ну, я мало времени им уделял. Ну, им с сыном! Ну, Ленка меня ревновала. Решила проверить. Тупо, конечно! Подружку свою заслала.
– Это как? – недоумевающее хмурюсь.
Паша смеётся:
– А так! Сидим как-то раз с приятелем в баре. Ну, зашли, чисто расслабиться после работы. Пивка попить. Ну, так вот! Подкатывают к нам девчонки. Одна прям так и липнет ко мне. Ну, а у нас с Ленкой секса уже хрен знает, сколько не было нормального.
Я слушаю внимательно, а Паша немного краснея, уточняет:
– Нет, ну, в целом секс был. Но такой, знаешь? На отвяжись. Мне всегда приходилось выпрашивать. Как милостыню, блин! Ну, я держался, нормально. Всё понимал. Сам уставал, не до этого. А тут как бы выпили оба, ну и эта девчонка лезет ко мне, недвусмысленно так намекает на серьёзные обстоятельства. Ну, я и подумал… А что? Типа, разок на стороне. Переспали и разбежались. Даже имя её не запомнил.
– Переспали?! – вылупляю глаза на него.
Пашка стыдливо поджимает губу. И, глядя в пол, кивает отрывисто.
Я выдыхаю шумно, как будто всё это время держала воздух в себе.
– Ну, а чего она лезет? Чуть ли не прямым текстом мне предлагает по-быстрому! – тут же начинает он оправдываться, как будто я обвиняю.
– И она, естественно, рассказала об этом жене? Ну, в смысле, подруге своей?
– Да, конечно! – усмехается Павел, – Правда, подругами они быть перестали. Ну, она не сказала, что прям переспали. Просто намекнула, что я как бы готов был на сто процентов. Мало того! Она так всё обставила, как будто я сам к ней полез. Ты прикинь?
Я смотрю на него, закусив губу.
– Ну, я жене и ляпнул, что типа твоя подруга та ещё шлюха! В общем, сам сознался.
– Из-за этого развелись? – болезненно хмурюсь.
– Да, это было уже, наверное, последней каплей, – бросает Паша.
– А ты с этой подругой общался потом? – интересуюсь.
Он усмехается, прячет глаза:
– Спал пару раз. Ну, а что? Хотя бы какая-то компенсация.
Я не могу сдержать смех.
– Мужчины!
– Нет, ну а что? Я ж не насиловал! – объясняется Паша.
Ну, вот. Я снова забыла о своих проблемах. Под действием его рассказов мои мысли сбиваются в кучу и прячутся в угол, до лучших времён.
Мы сидим, развернувшись друг к другу. Я на коврике, а он просто на полу, подогнув одну ногу, а вторую вытянув.
На перилла веранды садится бабочка. Махаон, наверное? Я любуюсь ею. И не замечаю, как Пашка внимательно смотрит на меня. Ощутив его взгляд, вздрагиваю.
Он отводит глаза:
– Хорошо, – и шумно втягивает в себя воздух.
– Спасибо тебе за рассказ, – улыбаюсь, – Мне полегчало.
– О чужих проблемах слушать всегда интересно, – простодушно говорит он, – А ты, если захочешь, расскажешь потом о своих. Я с удовольствием послушаю!
Он подмигивает мне, и я снова улыбаюсь. Странно, что в этом человеке, при первой нашей встрече, я не обнаружила ничего интересного. А сейчас вижу.
Поднимаюсь и собираю вещи с веранды. Если дождь пойдёт, чтобы не намокли.
Паша тоже встаёт, разминает мышцы.
– Ты это…, – говорит он, – Кольца кальмаров солёные любишь?
Я пожимаю плечами:
– Не знаю, а что?
– Да у меня там остались, просрочка. Не, ты не волнуйся! Там буквально пару недель. Они же сушёные, что им сделается? Просто продавать уже не могу, а выбрасывать жалко.
– Ну, если жалко, давай, – улыбаюсь.
Он выносит мне пакетик с закуской.
– Жалко, пиво не любишь, а то они хорошо под пивко!
Я качаю головой:
– Спасибо, боюсь растолстеть!
– От пива? Не смеши меня! – щурится Пашка, и, окинув взглядом себя, произносит, – Ты на меня не смотри, я такой от рождения.
