Текст книги "Лошадки Тарквинии"

Автор книги: Маргерит Дюрас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Подняв руки, Люди вскочил, затем опустил их и, застонав, сел на прежнее место. Джина встала и пошла прочь, затем вернулась, словно ее осенило. Подойдя к Жану, она в гневе спросила:

– Вы-то, небось, Америку знаете?

– Знаю.

– Тогда чего вы ждете, скажите ему, что он найдет там любых женщин, каких только захочет! И даже таких, которых он не захочет! Скажите!

– Дело не в этом, но, если вы так хотите, могу сказать.

Джина запнулась, потом быстро взялась за свое. Никто уже не смеялся.

– Что ж, говорю. В Америке, как и везде, он найдет любых женщин, каких только захочет. – Жан помедлил. – Нужно лишь захотеть.

– Вот так, – сказала Джина Люди. Ее трясло.

Люди вновь поднялся, крича во весь голос. Он встал напротив Джины.

– А что, если мне нужна ты, что, если хочу я тебя, идиотка несчастная!

Джина со злорадством расхохоталась.

– А что, если мне обрыдло жить с мужиком, который день ото дня только молодеет? У которого, что ни день, в башке новые бредни?

Люди снова сел, спокойно проговорив в сторону:

– Видите, хотеть путешествовать для этой женщины означает быть сумасбродом.

– Вот дерьмо! Все, я пошла!

Она удалилась. Диана тихо напевала. Жак казался очень усталым.

– Я извиняюсь, – сказал Люди.

– Да ничего страшного, – ласково сказал Жак. – С парами всегда тяжело.

– Хочу вернуться вместе с тобой, – сказал Люди. Он был расстроен. Взял Жака под руку.

– Я возвращаюсь на катере, – заявил ребенок.

– А я вот не знаю, – сказала Диана, глядя на Сару.

Сара настаивала, чтобы дождаться парома. Люди, Жак и Диана поехали обратно на катере вместе с Жаном. Сара попросила взять ребенка. Уходя, она слышала, как Люди сказал:

– У нее день тоже не задался.

Жак не ответил.

Она пришла в отель позже, чем остальные. Жан уже поднялся в номер. Катер он пришвартовал у маленькой пристани.

– Можем идти без него, – сказала Диана, – он сказал, что в горы не хочет, ему надоело. Я его понимаю.

Никто не ответил. Сара поручила малыша домработнице, ждавшей их под навесом. Почти сразу все отправились в путь, даже не выпив кампари. Будто следуя обязательствам, от которых не могли уклониться.

Люди и Джина все еще друг на друга сердились из– за поездки в Америку, о которой говорили, пока возвращались к отелю. Джина, как всегда, шла одна, опередив остальных. За ней шел Жак. Диана следовала за Сарой. Такая же обеспокоенная и печальная, как на пляже. В горах было почти темно. Лишь на западе виднелся еще синеватый свет. Здесь ветер на жару никак не влиял. Жара поднималась от сгоревшей земли и растений. По-прежнему пахло гарью и цинерариями, но глаза больше не обжигало. Вдали по-прежнему потрескивал пожар. Временами в огонь падали шишки, они взрывались, будто снаряды.

– Уж не знаю с чего, – произнес Люди, – но мне хочется, чтобы эта гора вся сгорела!

Бакалейщик принес штормовую лампу и два одеяла. Он опасался, что ночью пойдет дождь. Он разговаривал с молодым кюре, сидевшим между старухой и мыльным ящиком. Кюре обращался к старухе с монотонной речью. Он не слушал, о чем говорит бакалейщик. Старуха слушала кюре с интересом. Бакалейщик еще не зажег лампу, и они говорили в тусклом свете, отраженном от белых развалин. Люди и Джина кратко поприветствовали кюре. Они были знакомы. Кюре пришел из деревни на равнине.

– Здравствуй, Альфонс! – воскликнула Джина.

– Здравствуй! – ответил кюре. Казалось, появление компании его раздосадовало. Но он мужественно продолжил свои рассуждения.

– Вас же не просят свидетельствовать пред ликом Всевышнего. Это пустая формальность. Просто бумага, угодная Господу. Надо подписать. Дева Мария на вашем месте подписала бы.

Старуха слушала. Старик смотрел на нее.

– Она подпишет, – тихо проговорил он.

– Его прислал начальник таможни, – пояснил бакалейщик.

– Это мой долг пред всеми, кто оказался в затруднительных обстоятельствах, – сказал кюре. – Долг пред моими агнцами. Никто меня не посылал. Я пришел, потому что таков мой долг.

– Он окропил ящик, – пояснил бакалейщик, затем повернулся к кюре, – я знаю тебя лет двадцать, мне– то можешь сказать, тебя прислал начальник таможни?

Таможенники слушали, помятые, одуревшие от жары, которую терпели с полудня в полном обмундировании.

– А что вам даст, ежели узнаете? – спросил один.

– Понимаете, я уверен, это начальник таможни. Послушай, Альфонс, ты вот толкуешь об агнцах, это ладно, я не против, но она-то не здешняя.

Кюре сделал вид, что не слышал. Он смотрел на старуху и говорил только с ней.

– Подумайте о Пресвятой Деве, три дня и три ночи провела Она на Голгофе…

– Здесь точно так же, – сказал старик.

– Вот дурак, – пробормотал бакалейщик, – какой же дурак…

Старуха слушала с рассеянным видом. Старик поглядывал на нее украдкой, опасаясь, как бы кто не сказал ей ранящих слов.

– Мы подпишем, – повторил он, – она не против.

Старуха согласилась, еле заметно кивнув головой.

– И вообще, – сказал бакалейщик, – ты кюре, подобные бумажки тебя не касаются.

– А как твоя мать поживает? – спросила Джина. – Я его с пеленок знаю.

– Ах, да, – сказал бакалейщик, – мать посылала его воровать помидоры. Первая красавица на деревне была. Теперь он отряжает ее звонить в колокола церкви.

– Как она? – снова спросила Джина.

– Постарела, – робко сказал кюре. – Мадам Люди, скажите ей, что нужно подписать документы.

– Сам скажи. Я как-нибудь зайду твою мать проведать. Погляжу, как ты с ней обращаешься, не тяжко ли ей расплачиваться за то, что растила тебя на ворованных помидорах. Не поручусь, Альфонс, что она с тобой счастлива.

Альфонс попытался отшутиться. Остальные едва рассмеялись. Старуха улыбалась, как и всегда, когда говорила Джина.

– Вот, опять возится со стариками, – еле слышно сказал Люди, – ходит все, проверяет, просто болезнь какая-то.

Таможенники были рады таким визитам. Стоя на карауле, они страшно скучали и использовали малейший предлог, чтобы развеяться.

– Я лично считаю, – сказал тот, что моложе, Диане, – она сама не понимает, почему не хочет подписывать. Знает об этом не больше нашего.

– Мы-то понимаем, – сказала Диана.

Таможенник рассмеялся.

– А что тут понимать? Понимать-то нечего.

– Все, что раздражает таможенников, нам очень даже понятно. Вот так.

– Она просто хочет мне досадить, – бурчал Люди, – поэтому постоянно к ним лезет. Чтобы досадить мне, не более. Уверен, она эту ветошь терпеть не может.

– Все хотят кому-нибудь досадить, – сказал Жак, – нет? – он повернулся к Саре, натянуто улыбнувшись.

– Оставь их, – попросил бакалейщик Альфонса. – Иди исповедуй других. Эти к тебе отношения не имеют. Они же сказали, что все подпишут, так что не утруждайся.

– С вашими любезностями, мадам Люди, – промолвил Альфонс, – вы лишь укрепляете их в заблуждении.

– Замолкни, Альфонс, – сказал бакалейщик.

– Да, лучше тебе заткнуться, Альфонс, иначе получишь под зад, – добавила Джина.

– Видишь, – пробурчал Люди, – пристала к кюре, хотя все прекрасно знают, что он идиот. Прям не терпится кого-то облаять.

– И все же, – продолжил Альфонс, – если она собрала останки, значит, собирается их хоронить. Мадам Люди, я прав или нет?

– Так уж повелось, что разбитое собирают, – сказал бакалейщик, – это нормально. Должен знать, если у тебя есть хоть малейший жизненный опыт. Когда что-нибудь бьется, осколки собирают и кладут вместе. А о похоронах думают позже, если вообще думают.

– Но ведь речь не об осколках, – сказал Альфонс, – речь о возлюбленном сыне. Получается, что не подписывая бумаг, – машинально продолжал он, обращаясь к старухе, – вы откладываете погребение.

– Если он сейчас не заткнется, – сказал Жак, – я врежу ему по морде. Оставьте их в покое!

Старуха в смятении подняла руку. В ее глазах была вековая боязнь гнева. Она умоляюще посмотрела на Жака.

– Простите, – вымолвил Жак.

Он обратился к старику, смотревшему на него с одобрением, но смолчавшему: тому хотелось засвидетельствовать свою симпатию к Жаку, но он опасался обидеть кюре.

– Зажжем лампы, – сказал бакалейщик. Он со стоном поднялся, снял нагар, протер платком стекла и зажег фитили.

Пламя ослепило старуху. Она опустила взгляд, посмотрела на руки. Потом снова на пламя. Глаза блестели, но взгляд был пустым. Она смотрела то на руки, то на ящик. Таможенник рассказывал не слушающей Диане об отношениях приятеля с домработницей. На ящике с полудня лежали фаршированные помидоры, стояла бутылка вина, рядом валялись сигареты Люди и мандарин. Старуха рассеянно глядела на это. Потом на руки. Они были черные от крови и грязи. Лицо было почти таким же. Потом она смотрела снова на ящик. В ее глазах можно было различить неизбывную боль из-за смерти ребенка. Кюре все раздумывал, что бы еще такого сказать, чтобы побудить ее подписать бумаги. Но старик нарушил молчание.

– Так и что, – обратился он к бакалейщику, – вы расширили лавку, и что потом?

– Ах, да! – спохватился бакалейщик. – Тогда все стало просто ужасно. Простой лавки ей уже не хватало, ей надо было полку с колбасами, потом с овощами. Прошло шесть лет, как мы поженились. После овощей ей понадобилось продавать сигареты, она уже не могла остановиться.

Старуха вновь слушала с детским выражением на лице.

– Я ее спрашивал, почему бы не заняться еще и автомобилями, но она уже ни над чем не смеялась. Однако, когда в ход пошли сигареты, я начал смекать, ежели она так печется о заработке, значит, чего-то ей не хватает в жизни. Я принялся думать, может, ей нужен не я, а кто-то другой. Порой на рынке я ей на кого-то указывал. Смотри, мол, какой симпатяга. Она ни на кого не обращала внимания, только на овощи. А я все глядел на них, думая, что вон тот или этот подойдут ей больше, чем я, и представлял ее улыбающейся в их объятиях.

– Ты, конечно, ее очень любил, – воскликнул Люди.

– Конечно, – сказала Сара.

Джина слушала очень внимательно, по-прежнему с выражением укоризны и подозрения на лице.

– Теперь даже не знаю. Я любил ее уже не ради себя, а ради нее, но хороша ли такая любовь? Я все думал: ты отдашь ее в объятия другому мужчине. Я был одержим, все желал проявить благородство. Все представлял, как ее отдаю, – возьми, она твоя, – и ухожу в одиночестве, как герой, бреду в лавку.

– А что было потом? – спросила Диана.

– Я представлял себя с другой, не только с той, которую видел во сне, а вообще, просто с другими женщинами. Она могла быть любой, лишь бы ей нравилось со мной путешествовать. Мне казалось, выбирать не обязательно. У меня ведь уже имелась жена. Плохая или хорошая, она занимала всю мою жизнь. Так что я бы обрадовался любой, которой бы нравилось со мной путешествовать. А путешествовать один – нет, я бы не смог.

– Понимаю, – сказал Люди, глядя на Джину. – Лучше не путешествовать вообще, чем одному.

– Кажется, что это возможно, – сказала Сара, – однако на самом деле – это неправда.

Жак улыбнулся, глядя на лампу.

– Уже поздно, – сказала Джина, – а им еще нужно принести суп.

Люди ее перебил:

– Забавно, ты даже не хотел выбирать.

– Я слишком долго выбирал первую. Я бы обрадовался любой. Она могла оказаться какой угодно, лишь бы мы были схожи, и я бы с радостью на ней женился. Я и сейчас думаю, что был прав. А выбора я опасался. Предвидя, что останусь один, я принялся ухаживать за всеми незамужними в деревне – за теми, которым нравилось путешествовать и которые в поздний час слонялись перед отелем. На прочих, особенно работящих, я не смотрел. И так, понемногу, прослыл дамским угодником. Она это знала.

Он прервался, закурил.

– И что она говорила? – спросил Люди.

– Может, он не хочет дальше рассказывать, – воскликнула Джина, – оставь человека в покое.

– О, я могу рассказать все о своей жизни, словно она не моя, а чья-то чужая. – Он обратился к старикам. – У вас вот не так же? Словно вы одновременно и здесь, и где-то еще?

Старуха вздрогнула, как будто ее ударили.

– С горем совсем иначе, – продолжил бакалейщик, – оно напоминает, кто мы на самом деле, нас как будто щиплют во сне.

Старуха опять вздрогнула. Можно было подумать, что она либо сумасшедшая, либо робеет при посторонних. Но старик об этом, казалось, не беспокоился.

– Что она сказала, когда обо всем узнала? – осведомился старик.

– Она рассердилась, это нанесло урон лавке. Тогда я перестал за кем-либо ухаживать. А ее никто не желал. И дело не в том, что она была страшной, – вовсе нет, – можно сказать, она была даже привлекательной, однако, видя ее, ни о какой любви мужчины не думали. Она сама никогда не думала, что может пойти куда-то с другим, не со мной, у нее такого и в мыслях не было, а мужчины, едва бросив на нее взгляд, сразу все понимали.

– Она вполне могла думать об этом, да только так, чтобы ты не догадывался, – произнесла Джина. – Что ты знаешь о том, что было у нее в голове?

– Это по глазам видно, – сказал бакалейщик.

Старуха смотрела на Джину, беспокоясь из-за ее тона. Джина это заметила и ободряюще улыбнулась.

– Нет, – продолжила она уже спокойней, – по глазам видно не все.

Кюре, казалось, не терпится продолжить речь, однако ему не дали.

– И все же, многое видно, – сказала Диана.

– По глазам не определишь, сколько можно стерпеть, – продолжила Джина, – я имею в виду, стерпеть за всю жизнь с одним и тем же мужчиной.

– Этого, может, и не видно, – произнес Люди, слегка пошатнувшись.

– Можно сделать так, что по глазам никто ничего не увидит, – сказала Сара.

– Да пусть думают, что все наоборот, – воскликнула Джина.

– Пусть уж лучше наоборот, – шутя, сказал Жак.

– Я не люблю престарелых мечтателей, мне противно, – сказала Джина, – только собой и любуются, на других даже не взглянут.

– Что ж поделаешь? Порой жизнь так складывается, что становишься мечтателем, – сказал бакалейщик печально, – и вот к чему это приводит. – Он снова как следует затянулся.

– Отчасти, да, – сказал Люди.

– Ты, наверное, все нервы жене вымотал, – спокойно сказала Джина.

– Само собой, я ей докучал.

– И я бы лично еще подумала, если бы пришлось выбирать между ежедневными морскими прогулками и бакалейной лавкой.

– Может, и правда, – сказал Люди, – но все это уже в прошлом…

– Ты же видишь, что для него еще нет.

Старуха снова смотрела на ящик. И незаметно, без слов, по лицу у нее текли слезы. До сих пор никто не видел, чтобы она плакала. Все затихли. Глядя на нее, молчание нарушил старик. Он обратился к Жаку.

– Моложе всех нас, – сказал он, показывая на ящик.

– Может, вам еще немного побыть здесь? – тихо спросил Жак.

– Дом-то стоит пустой, – ответил старик.

– И правда, – сказал Люди, – дом – это важно.

– Искать мины – проклятое дело, – вставил кюре.

– Не больше, чем любое другое, – отрезал бакалейщик, уставившись на кюре.

– Он пытался заняться чем-то другим, – молвил старик, – но после службы ничего не подвернулось.

– Это уже третий, кто подорвался в нашей округе, – произнес кюре.

Старик продолжал, будто не расслышав, ни на кого не обращая внимания, глядя лишь на жену.

– И ему нравилось, нравилось искать мины. Но почему? – Он помолчал. Но она не ответила. – Неизвестно. Может, ему по душе было бродить в одиночку по берегу моря. Теперь никто в мины не верит, никто не боится. Спустя столько времени. Невозможно же постоянно бояться одного и того же. – Старик впервые говорил так долго. Казалось, он запьянел. Вероятно, он выпил вечером с бакалейщиком. – Это не профессия. Я твердил ему, желая отбить охоту, что это занятие для бродяги, но ему было плевать. Ох, дети… Те два года, что он работал, мы постоянно переживали.

Старуха слушала, но не говорила ни слова. Возникла пауза.

– Что же это такое, – застонал старик, – одни ведь страдания. – Он опустил глаза, готовый заплакать.

– Вернусь завтра, отслужив мессу, – сказал кюре. – Постарайтесь ее убедить.

– Нет, – сказал бакалейщик. – Завтра они уже все подпишут. Не утруждайся. В восемь начальник таможни принесет все бумаги.

– Я все же приду.

– Когда кто-нибудь умирает, они считают себя обязанными, – сказал бакалейщик. – Ты не придешь, Альфонс. Никто в это не верит.

Кюре ушел. Никто с ним не попрощался. О нем сразу забыли.

Пришла домработница Джины, она принесла котелок и тарелки.

– Вас не было, так что я решила прийти сама.

– Это суп, – пояснила Джина, – надо быстро съесть, иначе остынет.

– Спасибо, – воскликнул старик.

– Поешь с ними, – сказала бакалейщику Джина. – Не знаю, зачем, но я тебя угощаю. И не старайся тут что– то понять.

– Я и не стараюсь. Однажды во всем разобравшись, я таких попыток почти не предпринимаю.

– Вот это славно, – воскликнул Жак.

Таможенники смотрели на дымящийся суп, позевывая, как два кота.

– Если проголодались, – сказала им Джина, – можете спуститься в столовую.

Домработница Джины разлила суп. Но никто к еде не притрагивался.

– Хотелось бы проведать их этой зимой, – проговорил, задумавшись, бакалейщик.

– А что мешает? – осведомился Люди. – Закроешь лавку и в путь.

– Я принесу с собой горестные воспоминания. Я не осмелюсь.

– Нет, – произнес старик, – надо приехать. Рядом с деревней у нас и горы, и море. Почти как здесь, только реки нету.

Старуха покачала головой, показывая, что не следует сравнивать.

– Ну, не во всем, – продолжил старик, – нет, но есть море и горы.

– И не так жарко, – проговорила старуха.

– Это да. Ветер дует все время, круглые сутки.

– Но что мне там делать?

– Будешь гулять, – сказал Люди. – Найдешь, тут я спокоен.

– Кто знает? Может быть, и поеду…

– Дом в самой низине, – пояснил старик, – на берегу моря. Из окон видна площадь.

– Ну, я подумаю, – сказал бакалейщик. – Это не далеко, если на автобусе. Час езды.

– Жизнь менять тяжело, – воскликнул Люди. – В мире нет ничего сложнее.

– А те, кто больше всех жалуются, меньше всего хотят что-либо менять, – изрекла Джина.

– Но это всего лишь небольшая поездка, – ответил старик.

– Надо съесть суп, – сказала Джина.

– Кстати, – вспомнил Люди, – а как вам паста вонголе?

– Превосходная, – сказал бакалейщик. – И она тоже поела. Сказала, что вкусно. Он повернулся к старухе, которая внезапно словно бы ожила, заслышав о пасте.

– Я хотела спросить, – сказала она, – вы моллюсков как варите? Помидоры сразу кладете или потом?

Она говорила непринужденно впервые с тех пор, как погиб ребенок. У Джины с головы до ног пробежала дрожь.

– Ну, то есть как, – сказала она. – Сначала варю моллюсков, да, где-то за час… Потом кладу помидоры, я их всегда позже добавляю, затем еще час все вместе.

– И еще вы кладете стебелек сельдерея, – сказала домработница Джины.

Джина казалась совсем обессиленной, она промолчала.

– Вот именно, – сказала старуха, – сельдерей чувствуется.

– Сельдерей – замечательное растение, – дрожащим голосом произнес Люди. – А больше ты ничего не кладешь, Джина?

– Кажется, нет.

– Еще важно приготовить моллюсков заранее, – сказала старуха.

– Да, именно, – ответила Джина, – чтобы ушла вода.

– Да.

Джина встала, сказав бакалейщику:

– Присмотри за ними. Подай им суп. А то нам пора. До свидания.

– Спасибо! – воскликнул старик.

Старуха слабым голосом всех поблагодарила.

По дороге обратно Джина расплакалась. Люди ее ни о чем не спрашивал. Он просто ее обнял, и они медленно шли до отеля, отстав от всех, словно любовники.

Жак заказал всем кампари. Этим вечером Джина все же согласилась выпить бокал. Люди вдруг заметил, что Жана нигде не видно. Учитывая, который час, это казалось странным. Многие постояльцы уже сидели за столиками и ужинали.

– Надо подняться за ним в номер, – сказал Люди, – пусть выпьет с нами аперитива. Может, он все еще сердится.

– Жак мог бы сходить, – сказала Диана.

– Да не стоит, – ответил Жак, – все равно спустится, чтобы поужинать.

– И все же, – сказал Люди, – пойду позову.

Он вошел в отель. Пока его не было, Джина ни с того ни с сего сказала:

– Господи! Я так хочу, чтобы он поехал в Америку без меня!

– Он сможет, – сказала Сара.

Джина посмотрела на нее в изумлении, раскрыв глаза и ожидая продолжения, но Сара больше ничего не сказала. Жак в рассеянности их не слушал.

– Ты так говоришь, – произнесла Джина, – но сама не веришь, что он поедет один.

– Я верю, как если бы это уже случилось. Тебе не стоит так волноваться.

Джина, улыбнувшись, призвала Диану в свидетели.

– А малышка-то наша себе на уме, но мне нравится.

– Может и так, – без улыбки сказала Диана, – но хорошо бы еще понять, чего в конце концов тебе хочется.

– Не стоит забивать себе голову тем, чего мне хочется и чего не хочется, – сказала она. – В особенности – тебе.

Появились Люди и Жан. Они разговаривали, словно приятели.

– Извините, что не пошел с вами в горы, – сказал Жан. – Очень устал.

Он был такого же роста, что и Люди, но более хрупкий. На нем была белая рубашка, которую он надевал по вечерам.

– Бывает, – сказала Джина, казалось, она настроена поболтать, – из-за жары и после купания такое часто случается.

– А по ночам так тяжко, – сказала Диана, – что отдохнуть как следует невозможно.

Жан посмотрел на Диану. В глазах у него мелькнула тень улыбки.

– Именно, по ночам страшно душно.

Джина заказала еще кампари, Люди был счастлив. Жак пил уже третий бокал. Допив, он потянулся, словно только что очнулся от сна, и снова заговорил о небольшом путешествии, в которое ему так хотелось отправиться.

– Да что с вами со всеми такое, почему вас вечно куда-то тянет? – воскликнула Джина.

Никто не ответил.

– Пора бы подумать об ужине, – сказала Диана.

Гости садились за столики. Как только Диана заговорила об ужине, к ним подошла слонявшаяся перед отелем домработница. Она вела за руку малыша. Малыш зевал. Он увернулся от домработницы и принялся карабкаться на перила террасы.

– Ну, что мне с ним делать, домой отвести?

– Хочу поесть у Люди, – воскликнул ребенок.

– Я тоже хочу, – сказал Люди, – чтобы он сегодня пришел.

– И то правда, еда в этом отеле скверная, – произнесла Сара. – Тогда отведете его домой после.

– А мне самой где поужинать?

– У нас дома, – сказала Джина. – Там и вам хватит.

– Так что, вечером-то все в силе? – осведомилась домработница. – Идете гулять?

Жан не шелохнулся. Жак поморщился, но сразу же с собой совладал. Домработница, как всегда, с недовольным видом ждала ответа.

– Не знаю, – ответила Сара.

– Я так и думала, было бы хорошо все же знать, чего вы хотите.

– Я скажу вам чуть позже.

– Да дело не в этом, просто утром сказали, что пойдете гулять, а теперь это самое…

– Но я, по всей видимости, вернусь.

– Это уж слишком! – воскликнула домработница.

Жак глядел на нее в упор. Неожиданно он сказал:

– Каждый может поменять планы. Вас предупредят.

Домработница взяла малыша за руку, пожала плечами и направилась к дому Люди. Но, не пройдя и нескольких метров, она вернулась.

– Если вы снова вдруг передумаете, можете отыскать меня у мадам Люди.

– Договорились, – ответила Сара.

– Этим вечером я бы с радостью покаталась на катере, – как ни в чем не бывало сказала Диана.

– Ночью на море волны, – ответил Жан, – правда, не такие сильные…

– Вот тебе на! – сказал Жак. – Мне казалось, морские приключения тебе надоели.

Все остальные опять говорили, что отпуск не удался, и высказывали предположения, можно ли еще что-нибудь предпринять.

– Я лично считаю, – сказал Люди, – выходит так скверно, потому что мы все делаем слишком поздно – ужинаем слишком поздно, играем в шары слишком поздно. Поэтому так тяжело вставать по утрам, и купаться мы идем слишком поздно, и потом все по новой…

– Наверное, – задумчиво сказала Диана, – но что в жизни бывает вовремя? И что значит вовремя просыпаться?

– Поужинаем сегодня пораньше, – объявила Джина, – откроем новую эру. Если хочешь, конечно, – она обратилась к Люди.

Они ушли. Гости уже принялись за еду. Жан, как обычно, сидел один за столиком сбоку. В меню опять были бульон и жареная рыба. Все в молчании пили бульон. Жак тоже пил. И Жан тоже. Потом подали жареную рыбу. Жак долго на нее смотрел, потом отставил тарелку на край стола.

– Нет. Хватит. Не могу больше.

– Я тоже, – сказала Диана.

Жак вновь взял тарелку и поднял ее над столом. Руки у него дрожали. Он позвал владельца отеля.

– Не стоит кидать это на пол, – произнесла Сара.

– Пожалуй.

Пришел владелец отеля. Он был огромных размеров, с отупевшим лицом.

– Можете забрать вашу рыбу. Я больше не могу ее видеть.

– Если хотите, есть яйца и эскалоп.

– Тогда яйца и эскалоп. И то и другое.

Владелец, забрав рыбу, ушел, но тотчас вернулся.

– Забыл сказать, дополнительные блюда у нас по двойной цене.

– Да хоть по тройной, – сказал Жак, рассмеявшись, – мне все равно.

Жан тоже не притронулся к рыбе. Закурив, он подождал, пока владелец отеля отнесет рыбу на кухню, а потом тоже его позвал.

– Извините, но, правда… я тоже больше не могу есть рыбу. Я возьму эскалоп и яйца.

– И то и другое?

– Да. Что угодно, только не основное меню.

Жак обернулся. Они улыбнулись друг другу. Остальные постояльцы уже съели рыбу. Немного неуверенно, владелец отеля призвал их в свидетели.

– Но ведь на море едут как раз для того, чтобы отведать рыбы, вкусной и свежей рыбы? Я в этом году что-то не понимаю клиентов.

– Да хоть и на море, это не важно, – воскликнул один из постояльцев, – никто не может все время есть одну рыбу. Она нам всем уже надоела.

Хозяин ретировался на кухню. Жак, засмеявшись, повернулся к Жану.

– Любому терпению приходит конец, – сказал он.

– Да.

Все засмеялись. Диана тоже. Наклонившись к Саре, она сказала:

– Забавно, все платят, даже не заглядывая в меню. Жак, браво!

– Видишь, надо только проявить фантазию.

Постояльцы принялись обсуждать, какой это скверный отель, какой скверный у отеля владелец. Никто не спорил. И предмет разговоров быстро сменился. Заговорили о скверном отпуске. О жаре. Об отпуске в прошлом году, об отпуске в следующем, который, несомненно, будет гораздо лучше. Обсуждали моря и горы, говорили о холоде и жаре, куда можно поехать с детьми и куда их лучше не брать. Каждый знал потрясающие места, где можно прекрасно провести время, но никто не говорил, почему туда не поехал. Все находили естественным, что оставались здесь или даже приехали сюда снова. Диана принялась сравнивать отпуск хороший и скучный. Можно ли назвать отпуск скучным, или он просто не удался? Он не удался, однако он не такой уж и скучный, решили почти все, за исключением одной женщины. О жаре говорили, что выносить ее невозможно, она отнимала все время. Получалось, что претерпевание зноя превращалось в занятие. Жара и стужа сильно разнились. Жара вызывала мысли об отдыхе, холод – нет. Вызванная зноем тоска, страх перед солнцем, по словам Дианы, ощущались как будто бы реже, нежели такие же чувства, соотнесенные с холодом, однако на деле они оказывались более изнуряющими. Жара не располагала к работе, она связывалась исключительно с отдыхом, в то время как холод был, вероятно, более плодотворен, принуждал к действию. Зимой у людей возникали самые разнообразные мысли. Летом же проглядывала подлинная людская природа. Так что человеческое поведение оказывалось более значимым не зимой, а летом. На солнце характеры раскрывались и окружающие легко могли это заметить. У каждого относительно отпуска имелись свои воззрения. Кто-то считал, что можно обойтись без него. Другие полагали, что это неотъемлемая часть жизни. В городах нервы порой не выдерживают. С этим все были согласны – жить везде тяжело. Зашла речь о городах, в которых, собственно, так и жили, о городах, в которых хотелось бы жить, о столицах, провинции, мегаполисах, об их достоинствах и недостатках. Каждый говорил о своем городе с очевидной тоской, словно рассказывал об изгнании. Однако каждый дорожил своим образом жизни и был готов свидетельствовать, что все не так уж и плохо.

Сара, Диана, Жак и Жан говорили мало. За исключением сцены с рыбой, ужин проходил спокойно, как всегда. Джина и Люди вернулись довольно быстро. Общая беседа еще не закончилась. Люди сразу присоединился. Он сказал, что хотел бы жить в огромной столице, в настоящем мегаполисе, это была мечта всей его жизни. Джина сказала, что подобные речи ей ненавистны, поскольку они ни к чему не ведут, и что партия в шары сейчас гораздо важнее, она просто умирает от желания начать поскорее. Другие, не особо спеша, согласились. Произвольная смена настроений Джины порой раздражала. Настало время, когда одни шли играть, а другие спешили на танцы. С разницей в несколько минут на двух берегах зазвучала музыка. На этой стороне, ближе к ним играла Blue Moon, на той – какая-то незнакомая мелодия. Жан посмотрел на Сару, как вор. Все встали из-за столов. Остался сидеть только Жан. Жак, немного поколебавшись, к нему подошел.

– Пойдете играть в шары?

Они оказались лицом к лицу.

– Я устал, не хочется.

– Вам лучше поспать, – воскликнула Джина. – В первые дни всегда так, завтра будет получше.

– Мне бы хотелось, чтобы вы пошли с нами, – сказал Люди, – но, раз вы устали…

– И мне бы хотелось, – сказал Жак доверительным голосом.

Диана внимательно наблюдала за Жаком.

– Он прекрасно знает, как мы были бы рады, – сказала Диана, – не надо настаивать.

– Извините, – сказал Жан, – я еще собираюсь на танцы на том берегу.

– Хорошая мысль, – воскликнул Люди. Он вынужденно рассмеялся. – Девушки там симпатичнее, это уж точно. Даже не знаю, как так получается…

– Так что же, – сказал Жак, – настаивать бесполезно?

– Извините. К тому же, завтра надо пораньше встать.

Я тоже планирую небольшую поездку.

Возникла пауза. Жак по-прежнему стоял рядом с ним.

– Жаль, – наконец произнес Люди, – что и вам здесь не нравится.

– Через несколько дней я вернусь за катером. А пока могу оставить его вам, если хотите. – Он улыбнулся Люди. – Я покажу, как управлять.

– Нет, мне нравятся прогулки в компании, а в одиночестве – увольте.

– А мне и одной бы понравилось, – сказала Джина.

Люди, казалось, не слышал.

– Даже в последний вечер не хотите пойти? – спросил Жак.

– Нет. Извините.

По дороге к площадке группа распалась. Жак в одиночестве пошел впереди. Диана, окликнув, догнала его. Сара несколько минут шла одна. Затем потихоньку, как кот, к ней подобрался Люди.

– Ты все еще на меня в обиде? – мягко спросил он.

– За то, что ты сказал, что я злая?

– Да.

– И ничем не интересуюсь?

– Да. Я сердился. Жак сказал, что передал тебе эти слова, поскольку тоже был в гневе. Я очень теперь сожалею.

– Нет. Несколько дней я обижалась, хотя понимала, что ты был прав. Но теперь я не обижаюсь.

– Почему ты говоришь, что я был прав? Ты еще сердишься?

– Нет, я правда немного злая. Человек ведь все про себя знает.

– Это правда, – задумчиво произнес Люди, – чуточку злая. Но ведь все такие. Я такой. Жак тоже.

– Я злее, чем Жак.

– Как Джина?

– Не знаю.

– Почему все злые?

Сара не ответила.

– Знаешь, – продолжил Люди, – может, все свирепеют от долгой любви. В золотой тюрьме великого чувства. Ничто не сковывает сильнее. А, когда человек скован и заперт, он начинает звереть – любой, даже самый хороший.