Текст книги "Лошадки Тарквинии"

Автор книги: Маргерит Дюрас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– Мне она об этом не говорила, – сказала Сара.

– Да все хотят поменять мир, – продолжал Жак, – любой живой человек жаждет его поменять.

– Мне ваши чувства не нравятся. Кто сказал, что в этих переменах вы на что-то годитесь? – продолжал Люди. – Я помогу ему спрятать катер, и вы его не отыщете. Любой негр, работающий на белого, учится у него гораздо быстрее, чем белый у негра, и никто вас не просит лезть со своими благими намерениями и мешать негру мыслить, как белый.

– И чем это помогает негру? – спросила Сара.

– А тебя это устраивает? – возмутился Жак. – Когда негр начинает думать, как белый? Считаешь, он будет счастлив?

Их нагнала Диана.

– Не знаю, о чем речь, но я того же мнения, что Люди.

– О катере, – пояснила Сара, – Люди считает, нужно оставить этому типу то, что ему по праву принадлежит.

– В таком случае, я против, – сказала Диана, – мне тоже нужно кататься на катере. – Люди засмеялся и дернул ее за волосы. – Так же, как вашему Жану.

Малыш был впереди, он бежал по пенному следу. Услышав, что Диана говорит о катере, он обернулся. Жак был рассеян и явно думал о последних словах Люди.

– Не понимаю, как ты можешь говорить подобные вещи.

– Слушай, да меня уже тошнит от твоего марксизма, – завопил Люди, – ты все решаешь за этого негра!

– Перед тем как сесть на катер, – объявила Диана, – хочу жахнуть кампари, в бистро возле пристани.

– Нет, – мягко сказал Жак. – Допустим, все так, как ты говоришь, но если негр начнет думать, как белый, разум его окажется покалечен. Белый уже не тот белый, он помешался от притеснения негра. Все это старо как мир.

– Учитывая все сказанное, – сказала Сара, – придется угнать катер на время, Жан начнет думать, как катер, только когда последний окажется под угрозой.

Люди, смеясь, хотел и ее дернуть за волосы, но она увернулась и пошла с Дианой, рядом с которой бежал малыш.

– Они будут препираться до самого отеля, – сказала она.

– Мы украдем катер месье? – спросил малыш.

– Вот черт, – воскликнула Диана, – теперь все пропало!

– Ты не понял, – сказала Сара, – мы возьмем его в шутку, просто покататься. Мы иногда просто болтаем, это ничего не значит.

– Так мы его заберем? – снова спросил малыш.

Сара повернулась к Люди и Жаку:

– Дело накрылось, он все понял. – Она показала на малыша.

Люди громко расхохотался.

– О, прекрасно!

– Мы еще не решили, что будем делать с катером, – сказала Сара.

– Я хочу, – сказал малыш, – надо забрать прямо сейчас. – От нетерпения он затопал ногами.

– Значит, заберем, – сказала Диана. Она обратилась к Саре. – Мне срочно нужен кампари.

Они ускорили шаг, выпили по бокалу кампари и в темноте переправились через реку. Джина переправилась чуть пораньше с большой группой постояльцев отеля. Она спешила до ужина навестить стариков. Подниматься в горы никто не хотел. Люди сначала заколебался, но решил в пользу кампари. Все прилично выпили. Домработница, которой доверили ребенка после возвращения с пляжа, ходила взад и вперед возле отеля. Через полчаса вернулся мужчина, он сел за столик и начал читать газету. Когда с гор пришла Джина, всем уже подали ужин. А терпеливая домработница по-прежнему ходила возле отеля. Жак и Люди продолжали спорить, как влияют друг на друга черный и белый, а Диана и Сара рассеянно их подбадривали. Перед всеми стояли бокалы с кампари.

– А где малыш? – поинтересовалась Джина. – Он что, не ужинает?

– Мне кажется, ему лучше не видеть столько кампари, – ответила Сара, – но ты права, он проголодался еще на пляже.

– Он поужинает у тебя, – сказал Жак.

– С нами одни заботы, – смеясь, заключила Сара.

Она позвала домработницу. Та сразу нарисовалась в свете беседки. Она даже не слышала, о чем ее спрашивали.

– Уже полдевятого, – сказала она, – хотелось бы знать, что вам угодно.

– Где малыш?

– За него не волнуйтесь. Так что вам угодно?

– Позовите малыша, – сказал Жак, – там посмотрим.

– Он там мочит ноги у берега. Слушать меня не желает.

Она пошла к реке и принялась звать. Он ходил по берегу, не снимая сандалий, и перепачкался до коленок.

– А если бы он тонул, вы бы тоже ему не мешали?

– Если бы вы работали у меня, – сказала Джина, – я бы отвесила вам оплеуху.

– Не надо так говорить, мадам Люди, вы их просто не знаете.

– Мы знаем друг друга пять лет, – ответила Джина.

– И правда, это разные вещи, – сказал Жак очень тихо.

– Наверняка простудился, – сказала Сара, – учитывая, сколько он пробыл в воде. А я тут пила кампари, ни о чем не подозревая. Как же мне все это надоело.

– Вы не одна такая, – захныкала домработница.

– Теперь с меня уж точно довольно.

Домработница приняла участливый вид.

– Я отведу его домой и сменю обувь, – сказала она.

– Вы переходите все границы, – сказал Жак. – Говорю вам это спокойно. Я вижу, что вы переходите все границы.

– Вы выполняете работу недобросовестно, это нехорошо, – сказал Люди.

По вечерам в это время в беседке происходила одна и та же сцена. Постояльцы отеля осуждали домработницу, против нее была вся деревня, исключая таможенников. Домработница зарыдала.

Туристы из отеля с отвращением наблюдали, как она плачет.

– Я беру обратно слова о недобросовестности, – сказал Люди, – но вы не любите малыша. Заметьте, вас никто не заставляет его любить, нужно попросту выполнять работу.

– Она недобросовестно относится к малышу, – присоединилась Диана, – я прекрасно все вижу.

– Не надо рыдать, – сказал Жак. Он поднялся и взял домработницу за руку. – Мы надоели вам, а вы надоели нам. Но поскольку мы не можем расстаться здесь, расстанемся, когда вернемся в Париж. Вы меня слышите?

Домработница рыдала, заливаясь горючими слезами, ничего не отвечая.

– Вы понимаете что я говорю, или нет?

– Я понимаю, но… – И вновь залилась слезами.

– Надо дать ей кампари, – сказал Жак.

– Говна ей дать надо, – сказал Люди, – вы тупые.

– В чем дело? – спросила Сара у домработницы.

– В Париже будет все то же самое, я всегда буду лишь домработницей.

– Так вот что.

– Разумеется, – сказал Жак. – Кому хочется быть домработницей? – Он встал и дал ей бокал кампари.

– Спасибо, – сказала домработница, – я и так уже слишком много выпила.

– Мы дадим вам время, – сказала Сара, – вы найдете хорошее место, где не будет детей, будете искать сколько потребуется. Не плачьте.

Джина сняла с малыша сандалии и вытерла ноги платком. Она тихо ворчала на домработницу и на Сару.

– Вы слишком много выпили? – уточнила Диана. – Вот в чем дело.

– Сегодня выбирали королеву красоты, – призналась домработница, – так что само собой разумеется!

– И кого выбрали? – осведомился Жак.

– Ту малышку, – вы ее знаете, – дочь рыбака по соседству. Выбирали между ней и мной. Она – королева Красоты, а я – мисс Улыбка.

Все прыснули.

– Отлично, просто отлично, – сказал Люди.

Домработница тоже смеялась.

– Можете веселиться сколько хотите, я улыбаться умею, – она пришла в себя и продолжала привычным тоном. – Ну, так что мне с ним делать? – она показала на малыша.

– Отведите его домой, – сказала Сара. – Пусть поужинает у Люди, а потом домой и спать.

– Сегодня вечером я хочу пройтись, – сказала домработница.

Жак, взглянув на Сару, пожал плечами.

– Она каждый вечер куда-нибудь ходит, – сказал он, – сегодня без этого не обойтись?

– Сегодня я ничего такого не обещала, – сказала Сара.

Домработница глядела то на одного, то на другого. Люди был в бешенстве.

– Это правда. Вы каждый вечер занимаетесь своими делами.

– Вы, если можно так выразиться, мне обещали, – сказала домработница непреклонно.

– Выкручивайтесь сами, – сказал Жак. Он принялся за еду.

– Тогда не ходите к Люди, – решила Сара, – это надолго, а уже поздно. Покормите его и уложите в кровать. Но вы ведь его отлупите и на ужин дадите что попадется.

– Лупить не буду, не беспокойтесь. И поест он то же, что я. Вы придете домой после ужина?

– Приду, раз вы заявляете, что я обещала, но это против моей воли.

– Я не могу поступить иначе, – сказала домработница.

– Я бы предпочел, чтобы он поел у нас, – сказал Люди.

– Не пойду домой, – сказал малыш, – я хочу к Люди.

– Опять начинается, – сказала домработница, – как же мне все это надоело!

– Я пойду с вами, – сказала Сара. Она обратилась к малышу: – Я пойду с тобой на кухню и ты спокойно поешь. Я тебя понесу.

– Я тоже с тобой, – сказала Диана.

– Если он к нам не идет, – сказал Люди, – я для разнообразия останусь на ужин в отеле.

– Как хочешь, – сказала Джина, – тебе полезно для разнообразия съесть не пойми что.

Все притихли. Сара, Диана и Жак переглядывались.

– А что сегодня на ужин? – спросил Люди.

– Жаренная с фенхелем барабулька, – ответила Джина, – и баклажаны.

– А какие баклажаны?

– С сырной начинкой.

Все смотрели на Люди. Жак не сводил с него взгляда. Диана допила кампари.

– Так что, идете? – спросила домработница.

– Я все же останусь, – сказал Люди.

– А я не останусь, – сказала Джина, – от кухни в этом отеле меня тошнит.

– А мы тут заправляемся каждый вечер, – добавил Жак.

– У вас есть дом и домработница, – уходя, бросила Джина, – если хотите ужинать здесь, виноваты сами.

– Лучше разделить скверный ужин с друзьями, нежели хорошо поесть в пустом доме, – ответила Сара.

– Джина! – позвал Люди.

Она не ответила. Он побежал за ней и ужинать в отель не вернулся.

Диана и Сара ушли. Они несли малыша на руках по очереди. Потом, прогуливаясь вдоль реки, вернулись. Когда они пришли обратно, оставшиеся в отеле ужинали. Жан тоже принялся за еду. На нем была ослепительная белая рубашка. У беседки Диана взяла Сару под руку и показала на пламя.

– Смотри, разгорелось еще сильнее.

– Нет, нам только кажется, это все из-за отпуска.

– Может быть. А чего нашим друзьям не хватает? Мы все здесь друг друга любим, хорошо друг к другу относимся, чего нам не хватает?

– Наверное, какой-то тайны, чего-то неведомого. Нам все здесь известно.

– Наверное, дружба отдаляет нас от неведомого.

– Может быть.

– К счастью, есть этот Жан с катером, – засмеялась Диана, – а катер просто набит неведомым, он один здесь такой, бедненький, тащит на себе весь груз наших тайн.

– К счастью, он здесь.

– Должно быть, ты воспринимаешь это немного иначе.

– Ты и трех дней не жила с одним и тем же мужчиной. Это не объяснишь.

– Ты о чем сейчас?

– О цене неведомого.

– Понять я все же могу.

– Думаю, нет, ты и трех дней не оставалась с одним и тем же мужчиной…

– Ваши примеры нисколько не вдохновляют.

– Как раз наоборот.

– Нет. Никакая пара, даже самая распрекрасная, не способна воодушевить того, кто еще не любил. Это ты не можешь понять.

– Верно.

– Пережитая любовь мельчает, – смеясь, объявила Диана, – всем это известно.

Обе они замолчали, не двигаясь с места.

– Не знаю почему, мне кажется, что вы опять ругались, – сказала Диана.

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Сложно объяснить.

– Принято говорить, что у всех пар – свои сложности.

– Может, и так.

Диана махнула рукой, словно выражая грусть, безразличие.

– Как с вами сложно.

– Хотела тебе сказать, я перестала расстраиваться из-за этого места. И Жак тоже. То есть, мы не так уж расстраивались…

– Вот и славно, – сказала Диана. Она стояла совсем близко и глядела на Сару. – Вот и славно. Я тоже хотела тебе кое-что сказать. Почему ты всегда делаешь так, чтобы по вечерам оставаться с малышом вместо домработницы? Жак прав, когда ругается.

– Я ничего не делаю, это она вечно куда-то ходит.

– Неправда, Просто тебе не хочется сидеть с нами по вечерам. Мы надоели тебе точно так же, как вы надоели мне.

– Вы мне никогда не надоедите, никогда.

– Порой это вопрос каких-то мгновений.

Они отправились к остальным под навес возле отеля.

О выборе речи не шло, здесь был только отель, во всяком случае, на их берегу. И никто не помышлял отправиться ужинать по ту сторону реки, где было еще два отеля. Нет, все оставались здесь, на жарком берегу, и ели одно и то же, – хозяин конкуренции не боялся, соперники оставались на другой стороне, – рыбу, пасту и суп. Хозяин заявлял, поставки доходят сюда еле-еле, так что меню не менялось. Это было делом привычки, и большинство посетителей привыкали.

Впрочем, на царившее настроение это не особо влияло. Люди переговаривались, окликали других за соседними столиками, и разговоры понемногу завоевывали все столики под навесом. Говорили об этом адском месте, о неудавшемся отпуске и жаре. Одни заявляли, что с отпусками всегда такая история. Другие не соглашались. Многие вспоминали о прекрасном отпуске в каких-то иных краях. Все сходились на том, что отпуск не всегда удается, нужно еще постараться, должно повезти.

Никто не помнил, чтобы отпуск выдавался настолько скверным.

О причинах провала мнения расходились.

Одни заявляли, что здесь тесно, отношения среди гостей не естественны и причин находиться вместе не так уж много. Другие считали, что тут не было никаких развлечений, поэтому все зависели друг от друга, желая повеселиться, искупаться, пройтись, перекинуться словом. Все вечно кого-нибудь ждали. Чтобы пойти к морю в полдень, нужно готовиться с девяти утра, только встав с постели спрашивая то одного, то другого, пойдет ли он сегодня купаться. И все потому, что и тот и другой ждали еще кого-то, кто накануне пообещал поплавать с ним, а потом договорился с кем-то еще. Эта была нескончаемая цепь ожидания.

Одна женщина заявляла, что против таких обстоятельств есть средства, надо только никого не ждать, как она, последние три дня ходившая на море без всяких компаний, в обществе мужа и двух маленьких сыновей. Но другие постояльцы, состоявшие в браке, с ней не соглашались. Отпуск не для того, чтобы купаться с детьми и мужем. Наоборот. Отпуск для того, чтобы купаться с кем-то еще. Можно сказать, в этом заключался смысл их бытия, все хотели непринужденных знакомств, простоты общения, избавления от привычных условностей.

Как правило, все признавали, что группа Люди справляется лучше остальных. Вероятно, потому что Люди давно здесь обвыкся и знал, как избежать многих препятствий.

Все дело в дороге, говорил кто-то еще, не хватает нормальной дороги. От имевшейся и почти непригодной возникало чувство клаустрофобии. Как можно жить, когда чтобы выпить кампари в другом отеле, нужно ехать семь или десять километров по непригодной дороге?

Относительно группы Люди и жары все были согласны. Для многих отпуск оказался провальным из– за жары. Люди пришел, когда все говорили как раз об этом, и, конечно же, он не был согласен ни относительно жары, ни относительно отпуска. Он сказал, ему нравятся и жара, и место, и сам отпуск. Когда через несколько месяцев станет холодно, воспоминания об этом месте и о жаре, картины удушающих убитых вечеров помогут ему терпеть хмарь и ветер.

После того как Люди заговорил о жаре, к разговору присоединился и Жан, заявивший, что в общем он мнение Люди разделяет. Что жара не такая уж нестерпимая. И что отпуск, во всяком случае, для него, не так уж и плох, поскольку сильно отличается от всех предыдущих. Его спросили, как он проводил отпуск прежде и в чем была разница, он ответил, что главное отличие заключается в людях.

– А какие здесь люди? – спросил его Жак.

Жан ответил, что все отличаются друг от друга, но у них есть нечто общее, чего он прежде никогда не встречал и – он засмеялся – что он постарается в этот раз никак не именовать. Жак засмеялся вместе с мужчиной, а Люди просто сиял от счастья.

– Может быть, такое впечатление складывается, потому что все мы – друзья? – спросил Жак.

Жан ответил, что, кажется, дело не только в этом. Жак не настаивал.

О родителях сапера за ужином почти не упоминали. Причин было много. В отеле и окрестностях знали, что Джина, Люди, Жак, Сара и Диана каждый день поднимались в горы навестить стариков и Джина доставляла туда еду, взять это на себя больше никто не мог. Любое вмешательство было излишним, все упомянутые во главе с Джиной заботились о родителях сапера с первых часов. Каждый считал должным осудить эти ежедневные посещения, один считал их попросту неуместными, другой находил, что они свидетельствуют о нездоровом любопытстве к трагическим обстоятельствам, а третий беспокоился, когда кто-то проявлял столько инициативы. Вероятно, на молчание влияло и то, что все приключилось три дня назад и уже не хватало чего-нибудь нового. Теперь всех занимал пожар.

Жан познакомился со всеми недавно, приехав как раз в момент катастрофы, он мог бы говорить о ней, не колеблясь. И, тем не менее, он говорил не более остальных. Должно быть, он догадывался, особенно после сцены на пляже, что все не так просто.

Все давно закончили с ужином и, болтая, собирались играть в шары, когда с другого берега донеслись, подобно отголоскам взрыва в ночной тиши, звуки проигрывателя с танцплощадки. Он заиграл впервые за долгих три дня, минувших после смерти сапера. Паромщик был прав. Начальник таможни посчитал, что пора перестать соблюдать условности из-за старухи, которой взбрело на ум, что она может не подписывать документы о смерти, и распорядился, дабы танцы возобновились. Все опустили глаза и смущенно молчали. Первым заговорил Люди.

– Им как будто сказали «Убирайтесь отсюда!», но, наверное, это нормально.

– Нет! – воскликнула Джина. – Не нормально.

– Но так не могло продолжаться вечно. Здесь полно молодых людей, которым хочется танцев…

– Нет, – повторила Джина, – это не нормально. И, даже если нормально, я больше не хочу об этом и слышать.

Люди не ответил. Мелодия звучала печальная. Была в ней какая-то горечь, словно что-то припоминалось и дни медленно сменяли друг друга после некоего события, и каждый должен был это почувствовать.

Играло танго, рассказывающее о любви. Ночь была тихой и жаркой, лишь едва ощущался бриз с реки, и музыка под навесом слышалась очень отчетливо. Ее бесстыдство было подобно крику. Никто не знал что думать после слов Джины. Мужчина тоже.

– Я за то, чтобы танцевать, – сказал Жак Джине, – даже в подобных случаях.

Джина пожала плечами. Все молчали.

– А разве не все за то, чтобы танцевать, борясь против бед? – спросила Сара.

– Да, – улыбаясь ответил Жак, – за триумф танцев.

– Я люблю танцевать больше тебя, – сказала Джина, – больше всех.

– Да. А что касается молодежи, мы ей тоже осточертели.

– Да, – согласилась Джина.

Поднявшись, она спокойно сказала, что если кто хочет лечь сегодня пораньше, играть надо прямо сейчас. Все встали. Жак подошел к Саре.

– Ты с нами?

Она напомнила, что должна сменить домработницу, которая ждет, чтобы пойти на прогулку с таможенником. Потом добавила, что вернется домой позже, а сейчас – да, пойдет с ними. Жак отошел, ничего не ответив, как всегда, когда речь заходила о домработнице.

Все ушли, разбившись на группы. Не успели они миновать лавку бакалейщика, как грянула музыка с другой танцплощадки, уже по эту сторону. Люди подобрался поближе к Саре. Несколько минут он шел молча, потом заявил:

– Пойдем играть с нами! Черт с ней, с этой домработницей!

– Она каждый день твердит о таможеннике, достало!

– Вот и пойдем, какая разница. Ну что там может случиться? – Он остановился, оторопев от собственных слов. – Прости. Иногда я говорю, как дурак. Я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что ты слишком волнуешься из-за нее. Сегодня спокойно можешь поиграть, не надо так беспокоиться.

– Я попробую.

Люди взял Сару под руку и они пошли в сторону площадки. Проходя мимо горной тропинки, они машинально подняли взгляды. Белые стены оставленного дома были ярко освещены принесенными бакалейщиком штормовыми лампами. Это было единственное пятно света среди ночных гор. Старики тоже не спали.

– Этот бакалейщик определенно мне нравится, – снова завел Люди. – Им, наверное, мешает уснуть громкая музыка.

– Они, должно быть, много спят днем, ничего страшного.

– Ты слышала, что сказала Джина? Она бы вообще запретила танцы! Нет, слышала? Наверное, мечтает, чтобы мы все приняли участие в этом бдении со стариками!

– Да нет, она же согласилась играть.

– Это верно, – сказал Люди уже мягче. – Но видишь, как я устроен: когда Жак ей ответил, я стал переживать за нее.

– Жак тоже переживает. Что поделаешь? Хотела тебе сказать, завтра утром мы все отправляемся в Пун– та-Бьянка с тем типом.

– Когда он успел тебе такое сказать?

– Сегодня утром на пляже.

– Вот это да! – воодушевившись, воскликнул Люди. Но, заколебавшись, продолжил: – Но, может, он передумал после всех колкостей вечером. Ты видела, он поехал кататься один, словно ему на нас просто плевать. Заметь, я считаю, он прав.

– Он прекрасно видел, что мы смеялись.

– Ты что-то не особенно веселилась, да и Диана тоже.

Он не стал продолжать. Шел молча. Потом его охватили другие соображения.

– Знаешь, Сара, порой мне кажется, ты говоришь не то, что думаешь, – сказал он мягко.

– Я ничего не думаю. Порой кажется, я вообще не знаю, что это такое.

– У всех такое бывает. Я не это имел в виду. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Почему ты делаешь вид, будто не понимаешь?

– Я больше об этом не думаю.

– Некоторые слова причиняют боль, если их не высказывать. Я не хочу, чтобы ты таила в себе то, что могла бы сказать мне в лицо.

– Ты был прав, так что не стоит об этом.

– Ох, не могу больше, – застонал Люди, – так и знал, что ты еще обижаешься.

– Люди, я больше не обижаюсь.

– Я чувствую. Пойми ты. Я тоже считаю, что порой лучше промолчать. Когда знаешь, что если скажешь, это окажется ложью. Надо остановиться ровно на этой границе, ни до, ни после. Но все-таки мне больше нравятся те люди, которые пытаются перейти границу, которые стараются что-то выразить, нежели те, которые предпочитают не говорить ни слова. Да, первых я люблю больше. Ты умалчиваешь о том, что могла бы сказать против меня, умалчиваешь уже, как минимум, дня четыре. Мне это не нравится. И эти слова причиняют тебе боль, я уверен.

– Это можно выразить не только словами, можно что-то сделать, и это тоже принесет избавление.

– Ты бываешь порой настолько глупа, что мне даже нравится.

В этот момент они проходили под окнами ярко освещенной виллы и глянули друг на друга.

– А лицо кислое, как не знаю что, – тихо сказал Люди.

– И все из-за меня.

– Ты ошибаешься. Я вовсе не кислая, я – как ты, я всему радуюсь.

– И даже жаре и этому месту?

– Да, даже этому.

Люди вновь взял ее под руку и несколько минут помолчал.

– Пойми меня, – заговорил он. – Все уже случилось, я сказал эти слова, и ты ничего не можешь с этим поделать. Они нас разделяют. Если ты продолжишь вести себя так, как будто я ничего не сказал, ты наделишь их особой значимостью, в тысячу раз превышающей то, что я пытался выразить. Меня это страшно волнует.

– Потому что я об этом не думаю.

Они подходили к игровой площадке. Люди не унимался.

– А знаешь, что я думаю? Я думаю, что люди, которые всего боятся, способны на самые отчаянные поступки. На такие, которые другие просто не осмелились бы сотворить.

– Ты просто рассуждаешь о страхе.

– Может быть. Страх порождает отвагу и риск. Человек способен на что угодно, лишь бы не оставаться один на один со своим страхом.

– Зачем ты мне все это говоришь?

– Не знаю. Просто пришло на ум.

Они подошли к площадке. Жак был уже там. Он сходил в кафе и попросил включить свет. Когда он вышел, лампочки уже загорелись.

Они делились на команды под руководством Джины. Это всегда занимало время, участников было много. Сара заявила, что играть не будет, ей пора возвращаться. Люди попросил, чтобы она осталась, но не настаивал.

Пока все стояли под ярким светом возле площадки, пытаясь разделиться на команды с равными силами, Сара нашла скамейку в темноте. К ней присоединился Жан.

– Сегодня играть не хочется, – сказал он, – игроков и так много.

И правда, их оказалось столько, что можно было ждать до бесконечности. Некоторые из-за долгих сборов отказывались. На это Джина и рассчитывала. Жан смеялся, и Сара тоже.

В конце концов Джина взяла в команду Диану и Жака. Люди позвал наиболее умелых игроков из постояльцев отеля. В каждой группе было по шесть человек, а это чересчур много. Партии разыгрывались очень долго. Очень часто они заканчивались перебранками между Люди и Джиной, яростно доказывавшими друг другу, что счет неверный, однако их препирательства большого значения не имели, попросту демонстрируя азарт Джины и ее тягу к стычкам с Люди. Она их и провоцировала, никогда не приглашая Люди в собственную команду. Люди с радостью покорялся, истинное неистовство Джина выказывала лишь во время игры или на пляже.

Игра началась. Все были вовлечены с первых мгновений. Жан и Сара сидели бок о бок на скамейке с четырьмя другими болельщиками. Они оставались на месте первую часть игры, приблизительно полчаса. Когда Жан заговорил, его было почти не слышно из-за музыки с танцплощадки и криков играющих.

– Мне бы хотелось сходить с вами на танцы. – Он смотрел на играющих. Голос был спокойный, почти отрешенный.

– Почему бы и нет?

Жан посмотрел на нее.

– Мне бы хотелось знать, возможно ли это.

Сара запнулась. Жак, поглощенный игрой, глядел, как Диана бросает шар.

– Возможно.

Жан говорил медленно, как будто обдумывал каждое слово.

– Можем прямо сейчас.

– Да.

– Если я правильно понял, у вас не так много времени.

– Думаю, она все-таки может меня подождать.

Они встали. Сара подошла к Жаку. Жан остался возле скамейки.

– Мы ненадолго на танцплощадку. Потом я вернусь домой.

Жак посмотрел на Жана. Диана тоже. Жан улыбался немного смущенно. Жак улыбался, как человек, который все понимает.

– Хорошая мысль, – сказал Жак. – Чего просто сидеть и смотреть.

– Мне бы тоже хотелось с вами, – сказала Диана. Она произнесла это так, как если бы все было необратимо.

– Твоя очередь, – крикнула Жаку Джина.

Сара вернулась к Жану. Они миновали ограду.

Танцплощадка располагалась ближе к морю, возле устья реки. Напротив работало кафе. Между кафе и танцплощадкой пролегала дорога. Площадка представляла собой помост, обнесенный крашенным известью тростником. Отдохнуть и выпить можно было через дорогу, на террасе кафе. Днем это место оставалось пустынным и зайти можно было только в кафе, – из-за жары, – тростниковая площадка стояла безлюдной, никто не танцевал, только солнечные лучи. Теперь за тростником было полно молодых людей, и от яркого света по террасе метались блики и тени выбеленных стеблей и кружащих пар. Когда они пришли, играла «Мадемуазель из Парижа»[3]3
  Популярная песня, исполнявшаяся, в частности, Жаклин Франсуа и Морисом Шевалье.


[Закрыть]. Они заказали кампари.

– Странное место, – сказала Сара, – воткнули три тростинки, и народ бежит со всей округи.

– Я рад, что вы пошли. Но правда, танцы – странная штука.

– Забавно, мы сюда никогда не ходим. Все время только игаем в шары.

– Просто все рядом.

Они смотрели на танцующих. Говорили о танцах. Жан сказал, что в Африке не был, но приблизительно так представлял себе форпосты в Абиссинии или Сомали.

– Вы знали, что я пойду.

– Надеялся, но уверенности не было. – После паузы он продолжил. – Хотел спросить, почему вы всегда так устраиваете, чтобы оставаться с ребенком вместо домработницы. Я здесь уже четыре дня, а…

– Это она так все устраивает, чтобы я всегда помнила, что она меня ждет.

– Я не верю.

– Так и есть, когда знаешь, что тебя ждут, забыть невозможно.

– У нее есть любовник?

– Да. Таможенник. Он свободен только по вечерам.

– У вас тут все так сложно, у каждого особый характер, – он засмеялся, – как я рад, что приехал.

– Мне бы хотелось, чтобы вы поближе познакомились с Люди и Джиной.

– Мне тоже.

– Мне кажется, таких, как они, можно встретить только раз в жизни, и то, если повезет.

– Охотно верю. Но мы ведь всех встречаем только раз в жизни?

Они выпили кампари.

– Странно, – сказала Сара, – что мы не так хорошо знаем друг друга.

– Меня зовут Жан.

– Ведь правда, никто не зовет вас по имени.

– А вы – Сара. Верно?

– Верно.

– Для меня это не имеет никакого значения.

Она хотела выпить еще кампари. Жан тоже. Он сказал, что привык к кампари, хотя раньше он ему не нравился. Бывают вещи, которые сначала не нравятся, а потом к ним так привыкаешь, что они становятся просто необходимы. Теперь непонятно, как жить без кампари.

– Если бы вам не надо было возвращаться, мы бы отправились на прогулку на катере, – сказал мужчина.

– Это все равно было бы невозможно. Все страшно хотят прокатиться на катере. Звук двигателя слышно издалека. Но завтра утром…

– Завтра утром.

– Не знаю, что на нас нашло сегодня на пляже.

– Я ничего особого не заметил.

– Думаю, мы наговорили лишнего.

– Мы все говорим много лишнего. Даже самые вежливые.

– Вам было безразлично?

– Ну, не до такой степени… Но очень быстро я почувствовал, что меня задело лишь по касательной.

– Такое случается. Из-за того, что мы все время вместе.

Он склонился над столиком, они смотрели друг другу в глаза.

– И у вас есть ребенок.

– Да.

– И вредная домработница?

– Да. И я очень боюсь моря.

– Моря и множества других вещей.

– Да, и множества других вещей.

– Значит, я не ошибся, – смеясь, сказал он.

– Никогда ведь не знаешь, – тоже смеясь, ответила Сара.

– Нет, я думаю, мы ни в ком не ошибаемся. Даже если так, чем мы рискуем?

– Ничем.

Он склонился еще ближе, но она не двинулась с места. Она просто на него смотрела. Он понял, что она не может так же склониться, что она этого не желает, поскольку места здесь совсем мало, человек на тридцать, и все их знают. И причина – лишь в этом.

– Мне хочется еще кампари, – сказала она, – а вам?

– Десять. Мне хочется десять кампари. – Он приблизился еще. – А чего еще?

– Сама не знаю.

– Вы ничем особым не занимаетесь?

– Ничем. Хорошо сплю. А вы?

– У меня нет специальности.

– Это само по себе – специальность.

– Вот мы все и узнали, – смеясь, воскликнул Жан.

Несколько минут они сидели молча, допивая третий кампари. Потом вновь говорили об этом месте, о Люди, о сидящих в кафе, о жаре и о море. Потом Сара сказала:

– Мне пора возвращаться, нужно сменить домработницу.

Жан сказал, что с удовольствием проводит ее до дома, она не возражала. Он заплатил за кампари. Вид у него, казалось, смущенный. Дело было не в том, что он слишком молод, – нет, – он мог легко добиться успеха у женщин за счет невероятного обаяния. Это сразу было заметно. Например, в сближении за столом. Он оставил огромные чаевые.

Они подошли к площадке, когда бросал Жак. Жак был из трех лучших игроков команды. Все следили за броском. Никто в поздний час не заметил, что мимо в компании Жана шла Сара. Дорога была пустой, и четыре фонаря освещали лишь беленые стены вилл. Они прошли мимо трех магазинов и оказались на площади перед отелем, где стояло единственное дерево, о котором Люди твердил, что засохло оно не от солнца, а от щебенки. Возле отеля было еще три посетителя, среди них – бакалейщик. Сара повела мужчину к навесу. Оркестр на другом берегу играл «Мадемуазель из Парижа», и бакалейщик, сидя за столиком с лимонадом, отбивал такт рукой. Он зевал. С этого берега неслась мелодия Papaveri[4]4
  Papaveri e paperi – знаменитая песня Ниллы Пицци.


[Закрыть].