Текст книги "Лошадки Тарквинии"

Автор книги: Маргерит Дюрас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– В самом деле?

– Да, никаких даже мыслей.

Жак повернулся к Саре. Подождав немного, продолжил:

– Небольшое путешествие. Съездим в Рим. Потом Неаполь. А потом Пестум. Можем даже забраться подальше.

– Лучше все-таки подождать, – сказала Диана, – а то такая жара.

– Это правда, мы просто умрем, – сказала Сара.

– И что такого? – смеясь, сказал Жак. – Жара пройдет. Завтра, послезавтра или через несколько дней пойдет дождь и все это прекратится.

– В стране, где нет коньяка, – сказала Диана, – никогда не знаешь, как закончить обед. Думаю, все же возьму кампари. – Она повернулась к Саре. – Кампари?

– Нет, – Сара улыбнулась Диане.

– Может, дождь пойдет прямо сегодня, – предположил Жак.

– Это вряд ли, учитывая, сколько мы его уже ждем.

– Да всякое бывает.

– Что ж, дождемся дождя и поедем.

– Хотите выпить со мной кампари? – спросила Диана Жана.

– Нет, кофе. Никакого кампари после обеда.

– Никто не хочет выпить со мной кампари. Отправиться сейчас в путешествие значит зажариться. Такое важно учитывать, если хотите, чтоб вам было комфортно.

– Такое важно учитывать, если не хочешь никуда ехать, – возразил Жак.

– Я не создана для геройских странствий, – сказала Сара.

– У меня не такой длинный отпуск, я не могу сидеть и ждать, когда пойдет дождь.

– Наверное, все же выпью.

– Ночью я смотрел карту. По пути в Рим можно остановиться в Тарквинии, взглянуть на этрусских лошадок Люди. Он прожужжал нам все уши, все время о них болтает. А после Неаполя будет не жарче, чем здесь.

– Через несколько дней.

– Можешь сказать, зачем ждать?

– Сейчас мне не хочется.

– А мне все время хочется путешествовать, постоянно.

– А мне нет, – сказала Диана.

– Извините нас, – сказала Сара Жану.

– Это вы меня извините. Я давно должен был уехать, ио оставаться непричастным всегда так сложно.

– Это хорошая слабость, – сказал Жак, – всегда нужно вмешиваться.

Все замолчали. Жак задумался. Сара заказала кофе, Диана еще кампари.

– Я был в Пестуме в прошлом году, – сказал Жан.

– Неужели?! – воскликнул Жак. – И как там?

– Очень красиво. Это у самого моря.

– Особенно храм Посейдона, да?

– Да, – медленно проговорил Жан, – особенно храм Посейдона. Храм Цереры менее впечатляющий.

– Люди говорит, он почти столь же великолепен, как храм Агридженто на Сицилии.

– Не знаю. Этот из красного гранита. Очень внушительный. И свет – просто невероятный.

Жак слушал, погруженный в мысли о Пестуме.

– И везде буйволы. Кроме них – никого, место пустынное.

– Может, дождь соберется, – сказала Сара, – уже минут десять, как небо заволокло, но мы не заметили.

– Вот видишь, – воскликнул Жак.

– Не думаю, что он пойдет прямо сейчас, – улыбаясь, сказал Жан.

– Только им об этом не говорите, – улыбаясь в ответ, произнес Жак.

– Я правда не хочу ехать по этой жаре. Извини, пожалуйста.

– Что, правда? Ты в самом деле не хочешь?

– Не сердись.

– Сам разберусь, – поднявшись, ответил Жак. – Пойду отдохну. Если хочешь, вернемся к этому вечером. – Он ушел, затем вернулся, подошел к Жану и спросил:

– А что вы обо всем этом думаете?

Жан медлил с ответом.

Диана, вскочив, закричала:

– Жак!

– Что такое? – спокойно спросил Жак.

– Почему вы спрашиваете меня? – так же спокойно произес Жан.

– Не знаю. Предпочитаю, чтобы между нами было все сказано.

– Обо всем?

– Да, в границах разумного.

– Умоляю, молчите, – сказала Диана. – Пусть хоть раз кто-то откажется ему отвечать.

– Я промолчу. – Жан улыбнулся. – Извините.

– Это тоже ответ, – сказал Жак.

– Именно, так зачем спрашивать?

– Я хочу сказать, если вы молчите… – начал Жак. Он повернулся к Саре и, словно никого больше здесь не было, спросил: – Ты идешь?

– Я приду через десять минут.

– Мне кажется, все это не настолько серьезно, – внезапно сказал Жан.

– Мне тоже, – ответил Жак.

Он ушел. Как только он скрылся из вида, Диана сказала:

– Поначалу я всегда выступаю против тебя, но в конце все меняется, я тебя поддерживаю, даже когда ты ошибаешься.

Ни мужчина, ни Сара ничего не ответили.

– Он считает, что все должны перед ним исповедоваться. Иногда мне хочется его просто избить.

– Ему очень хочется в Пестум, – сказал Жан. – Мне кажется, он хороший парень.

Диана и Сара с удивлением переглянулись.

– Дело не в этом, – сказала Диана.

– Ну, я его совсем не знаю.

– Он самый бестолковый из всех, – сказала Сара.

Диана выпила уже довольно много кампари.

– Мне тоже, – сказала она, – хотелось отправиться в Пестум.

– Да и мне, – ответила Сара. – Кому не хочется? Но я не желаю, чтобы меня принуждали.

– Это мы поняли. А теперь никто не поедет. Так все и упускают случай…

Сара не шевелилась. На террасе отеля они были одни. Они засиделись дольше обычного. Официант в ожидании клиентов дремал под навесом.

– А вот и солнце проглянуло, – воскликнул Жан, – я же говорил.

– Если так будет и дальше, мы попросту сгинем, – сказала Диана. – Пойду часик посплю. Так что, как всегда, в половине шестого на большом пляже?

– Договорились, – сказала Сара, поколебавшись, – сегодня я хотела сходить на танцы на том берегу.

– Хорошая мысль, – опустив глаза, сказала Диана. – И правда, хоть какое-то разнообразие…

– Да, чтобы как-то отвлечься.

Диана ушла. Жан и Сара остались наедине. Официант, сидевший на другой стороне террасы, наблюдал за ними, позевывая. Жан смотрел на Сару. Но она смотрела лишь на пожар, разраставшийся на горе, черной от дыма.

– Думаю, они отказались от мысли о катере.

– Пойдем ко мне в номер.

– Здесь все на виду.

Она встала. Официант, все так же зевая, пытался разобрать, о чем они говорят. Недвижимая деревня потонула в забытьи сиесты.

– Побудь еще немного.

– Если я побуду еще, то пойду к тебе в номер.

– Так не уходи.

– Я терпеть не могу, когда все на виду.

– Сара.

Она удивилась, но едва заметно.

– Ты все грустишь.

– Все грустят. Я грущу не так, как Диана.

– Умоляю, пойдем ко мне.

– Если я пойду к тебе, то буду думать о нем.

Он взмахнул рукой, словно защищаясь.

– Все равно, мне плевать.

– А мне – нет. Я хочу прийти к тебе и больше о нем не думать.

– Значит, до вечера.

– Да. Вечером я скажу, что пойду на танцы на другом берегу, чтобы они могли угнать твой катер.

– Ты уже сказала, но про катер все давно забыли.

– Это неважно. Я скажу так, как будто они собирались его угнать. Кто знает? Если услышим шум мотора, вернемся домой.

– А ведь я приехал сюда невинным, – он улыбнулся, – теперь эта история становится общим местом.

– Надо будет сразу вернуться. Когда они приедут, продемонстрируешь удивление.

– А вдруг я не сумею? Ладно, разберемся. Сейчас я думаю только о танцах с тобой.

– Если ты не удивишься, они все поймут.

– И что? Ничего не случится, зря ты так думаешь…

– Случится. Это будет ужасно. Или я могу сказать, что рассказала тебе, когда мы услышали шум мотора. Но все равно придется поохать.

– Как хочешь. – Он заговорил тише. – Я видел, за танцплощадкой, недалеко от моря, поля кукурузы.

– Да. Там большой пляж.

– Там, на равнине, ничто не мешает ветру. И по ночам там свежее.

– На этом берегу все гораздо сложнее.

Возникла пауза. Официант, по-прежнему, не спал.

– А дорогой этот катер?

– Не думай о катере.

Она встала. Он попытался ее удержать, протянул руку, но из-за официанта не коснулся ее. Она ушла. Она очень спешила и вернулась на виллу вплавь. Жак, лежа на веранде, читал.

– Везет тебе, можешь читать.

– Я могу читать где угодно. И при любых обстоятельствах.

Она побежала в ванную, разделась. Он пошел к ней. Она мылась. Он наблюдал у двери.

– Мне этот Жан теперь тоже нравится.

– Ну вот видишь.

– Люди, которым нравишься ты, мне всегда симпатичны, – улыбаясь, добавил он.

Она вылила на плечи второй кувшин и оделась.

– А тебе он больше не нравится?

– Почему, конечно, нравится.

Она вышла из ванной, и они отправились на веранду. Листва едва заметно зашелестела.

– Уже поздно, – произнесла Сара, – пора поспать.

– Мне бы хотелось, чтобы ты сказала, что собираешься делать.

– Собираюсь отправиться в путешествие, но через несколько дней. Когда пойдет дождь.

Жак молча сел на пол. Она осталась стоять.

– Можем остановиться в Тарквинии, – продолжила Сара. – Это идея.

– Можем.

– Я посплю до пяти, иначе опоздаем на море.

– Подожди чуть-чуть, не ложись.

Она помедлила, взяла со стола раскрытую книгу.

– Ты не так много прочел.

– Нет, скажи… – Он прислонился головой к креслу. – Ответь… я собирался сказать, что очень хочу в путешествие с тобой. – По лицу было заметно, как сильно он устал. Он поднял голову и продолжил: – Я не могу смириться, что нельзя уехать прямо сейчас. Не могу. Я все готов понять, например, что тебе сложно переносить жару. Но… я не в состоянии думать, что останусь здесь, даже на день.

– Если это настолько серьезно, я могу поехать.

– Нет, нет, понимаешь, у меня должны быть силы это стерпеть, должно получиться. Я бы очень хотел. Я бы страшно хотел иметь силы уехать одному. Без тебя.

Она встала и пошла в дом. Он пошел за ней.

– Я бы хотел этого, я бы хотел, чтобы у меня получилось.

– У меня это получилось, – напомнила она.

– Я знаю. – Он шел за ней по темному прохладному коридору. – Извини.

Она повернулась.

– Уже несколько лет мне иногда снятся другие мужчины.

– Я знаю. А мне снятся другие женщины.

– И что делать?

– Любовь к кому-либо, – кем бы он ни был, – никогда не заменит любви вообще, с этим ничего не поделаешь.

– И ничего не придумать, ничего нельзя сделать?

– Ничего. Ложись, отдохни.

Она пошла отдыхать. Он ее не удерживал. Она легла возле вспотевшего, спавшего глубоким сном малыша. И вместо того, чтобы думать обо всем случившемся, она снова принялась размышлять, как плохо детям в таких непроветриваемых домах, в таких дальних далях. Она представляла, что снова настанет отпуск и малыш будет играть в прекрасной прохладе. Было так жарко, что казалось, скоро начнется дождь, дождь пойдет ближе к вечеру. С этой надеждой она и уснула.

IV

Когда она проснулась, небо было ясным. Снова дул беспрестанный, едва ощутимый бриз, веявший с их приезда.

Она встала и, пошатываясь, отправилась в сад. И, как всегда в этот час, было заметно легкое дуновение, носившееся над нежными, зелеными берегами. Пересекая прихожую, она увидела, что дверь в спальню раскрыта и Жака там нет. Она дошла до входной двери, откуда открывался вид на реку. Ветер был теплый и непрерывный, он принес с собой запах гари. Должно быть, Жак не ложился. Наверное, пошел проведать Люди или Диану, или даже Жана, если он еще сидел под навесом возле отеля. Чтобы поговорить о поездке в Пестум. О храме Посейдона, между колонн которого паслись буйволы. Люди часто об этом рассказывал. Шесть рядов, по четырнадцать колонн в каждом, красный гранит, а между колонн спят буйволы. Храм стоял здесь, в безрадостном саду на берегу дикого моря, простершегося в рыжеватом и хищном свете заката. В затихшем доме будто зашуршала мышь. Ребенок проснулся. Он пришел и сел рядом в полном молчании, голый. С головой, мокрой от пота. Она налила в кувшин прохладной воды и омыла его возле цинний. Ребенок сразу ожил и вновь принялся твердить о катере и желании поймать всю рыбу в океане. Потом он забыл и о катере, и о рыбе, и стал играть. Пока он бегал на теплом и влажном ветру, Сара приняла душ, оделась и причесалась. Потом вернулась, села на ступенях веранды и стала ждать домработницу. Танцы, как всегда, начнутся вечером. Нужно, чтобы домработница осталась с ребенком. Домработница появилась.

– Кажется, они сегодня отчалят.

– Не знаю, нужно, чтобы вы остались с ребенком, я вернусь поздно, когда закончатся танцы.

Казалось, домработница удивилась, потом расстроилась.

– Ой, как некстати, я как раз назначила ему встречу.

– Вы ходите туда пять раз на неделе. Можно хоть раз…

Домработница рухнула в кресло рядом с Сарой. Перспектива провести вечер без танцев ее удручала.

– Да знаю, но я вот все думаю, чем еще в этой паршивой стране можно заняться, если не ходишь на танцы.

– И то верно. Ночью можно поспать, днем искупаться, в конце концов, заняться любовью, но кроме этого

– Сама не знаю.

Обе улыбнулись. Домработница не собиралась сыпать остротами.

– Что правда, то правда. А вы не можете, например, побыть там до девяти, а потом бы сходила я?

– Не могу, иначе бы так и сделала. Я одолжу вам книгу.

– А с ним чего? – спросила домработница, указывая на малыша.

– Он будет со мной до ужина, зайдете за ним в отель. До ужина вы свободны.

Домработница пошла предупредить таможенника, что свидание вечером не состоится. Сара осталась на веранде. Было около пяти. Малыш носился по цементной дорожке от дома к калитке. Он снова вспотел, но она знала, что не сможет запретить ему бегать, и даже не пробовала. Те же рыбаки, что накануне, с унылым упорством бросали на реке сети. Деревня была пустынной. Мимо проезжал только автобус, да еще каждую четверть часа появлялся на грузовом мотороллере торговец мороженым, звон его колокольчика разносился по всей округе.

Шло время. Рыбак вытащил верши. Спросив, какие новости, сказал, что дальше так продолжаться не может, овощи от жары тухнут, это проклятие. Прошло еще какое-то время, не так много, но она успела о многом подумать. Жак не возвращался. Вероятно, уже ушел из отеля. С кем он был? Наверное, он на большом пляже, с остальными, с двадцатью пятью отдыхающими, которые каждый вечер после сиесты переправлялись на другой берег. Или с Жаном. Она бы знала, если бы была на вилле Люди. Там всегда известно, что творится в округе. А на их вилле ничего прознать было нельзя, здесь непонятно было, как земля крутится. Она еще подождала. И вновь оказалась на сверкающей танцплощадке, далеко, среди кукурузных полей. И среди вытянувшихся теней красных колонн Песту– ма, на закате, пугаясь уснувших буйволов. И не было ничего, что могло бы сравниться с новым желанием, с новым миром. Ей казалось, она понимает это лучше остальных женщин. Всегда думаешь, что о таком знаешь больше, чем остальные. И она тоже так думала.

Было уже поздно, когда она наконец решилась пойти с ребенком на пляж. Глядя на рыбаков, они медленно шли вдоль речного берега. Сара рассказывала малышу, как ловят рыбу в открытом море. Не дойдя до отеля, она услышала шум мотора, Жан на катере направлялся к пляжу. Была, должно быть, половина шестого. В отеле никого не осталось. Ей сказали, что все только что уехали, кто на катере, кто на пароме, Жак был среди них. В ожидании, когда вернется паром, она выпила кампари и пошла к маленькой пристани. Там был бакалейщик. Сидя на парапете, он наблюдал, как приходили и уходили постояльцы. Он тоже сказал, что видел, как все уезжали, одни на пароме, другие на катере того мужчины. Он впервые сказал ей «ты». И сказал, что должен ей кое-что передать.

– Месье Жан наказал передать, чтобы ты его дождалась, он вернется за тобой и за малышом, чтобы вам не тащиться пешком от реки к пляжу. Я и ждал, чтобы тебе передать. Теперь пойду в горы.

– Сегодня последний вечер?

– Ну да. Я против такой регистрации, но рано или поздно подписать все равно придется.

– Наверное, дома у них теперь не так много работы. Зачем тогда уезжать прямо сейчас?

– Глупости. Привыкнуть к отдыху, как и ко всему остальному, можно только в молодости. У нее такой привычки никогда не было. Когда она спит, это ее утомляет.

– И то верно, и потом, когда становится ясно, что так продолжаться не может, хочется, чтобы все закончилось побыстрее.

– Для тебя – может быть, потому что ты молодая, а для меня – нет.

– Наверное.

Она говорила рассеянно. Он это заметил.

– Ты какая-то грустная.

– Это кажется.

– Бывает, грустно, когда солнце заходит.

– Да нет. К тому же, до заката еще много времени.

– А они долго меж собой говорили, месье Жан и твой муж. Правда, не знаю, о чем.

Она посмотрела на реку.

– О чем вот – не знаю, – повторил он.

– Обо мне.

Подобные вещи бакалейщика больше не удивляли.

– Я так и думал, что о тебе. Но ушли они вместе.

– Тяжело быть женой.

– Но жены почти у всех.

Они смотрели на реку. Одинокие рыбаки бросали сети, паром шел обратно. Издалека с моря донесся грохот мотора. Прошло минут десять, и показался катер. Он описал широкую дугу на реке и на скорости стал подниматься вдоль русла.

– Они едут вместе, – сказал бакалейщик.

На катере, ближе к носу, виднелись два силуэта. Она подняла малыша на руки, чтобы он мог увидеть.

– Поедем кататься по морю, – сказала она. Малыш засмеялся, вырвался и запрыгал от радости. Бакалейщик, как всегда, смотрел только на катер.

– Искупаемся, а потом поиграем в мячик с Люди.

– Чем хороши катера, – сказал бакалейщик, – так это тем, что не надо грести.

– Ой, как быстро едет! – воскликнул ребенок.

– Да, плюс скорость. Ну куда так мчаться на море? Хотя иначе уже не можешь.

– Можно немного попутешествовать, – ответила Сара.

Она снова взяла ребенка, но он опять вырвался, весь в мыслях о катере.

– Порой, – продолжил бакалейщик, – я еще жду чего-то от жизни. Иногда мне кажется, что такой вот кораблик… или даже скромный автомобиль…

– А почему нет?

– А что делать, если посреди моря взорвется двигатель?

Сара не слушала. А ребенок слушал.

– Я умею плавать, – сказал малыш.

– А я нет, – сказал бакалейщик. Он, как ребенок, глядел на катер. – Вот увидишь, однажды, идя на такой скорости по реке, где столько песчаных отмелей…

– Что? – спросил малыш.

– Ничего, – он понизил голос. – И ведь правда, я обозлился, раз говорю при нем подобные вещи.

Ребенок потерял всякий интерес к бакалейщику.

– Неужели ты настолько боишься стать злым? – спросила Сара.

– А что может быть хуже?

– Волки – злые, – проговорил ребенок.

– Понимаешь, старость тянется очень долго, – сказал бакалейщик, обращаясь к ребенку.

Он сказал, что пора возвращаться в горы. Не попрощавшись с Сарой, он пошел прочь. Потом приплыл катер. Жан и Жак стояли у носа. Оба устало улыбались. Жан повернулся назад, чтобы причалить. Жак так и остался стоять, смотря на нее с застывшим улыбающимся лицом.

– Как это мило, – сказала Сара.

Вероятно, они много разговаривали после обеда под навесом отеля, пока была сиеста, когда все спали, провалившись в забвение. И, вероятно, несмотря на добрые побуждения, у них не особенно получалось ладить. Жак помог Жану развернуть катер, чтобы отплыть. Отныне их что-то связывало, быть может, бессмысленность неразрешимых споров.

Она и малыш устроились сзади. Катер сразу отчалил. Он наискосок пересек реку и до моря шел вдоль противоположного берега, мимо подъемных кранов и каменных глыб, которые, казалось, ждали годами, когда их наконец пустят в дело. По словам Люди, тут собирались построить мост.

– Все в порядке? – спросил на ветру Жак.

– В порядке.

Она могла смотреть на него лишь урывками, исподтишка. А он рассматривал ее, как обычно рассматривал женщин в кафе, на улицах. Он глядел на ту, которая принадлежала ему по праву. Затем отвернулся и стал следить за тем, как маневрирует катер. Теперь она могла видеть только их спины. Одного она знала всегда. Другого – нет, – его она не узнает уже никогда. Другой превращался в мужчину, узнать которого ей больше не суждено. Невозможно вместе прожить все жизни, сказал Люди. Такие познания несовместимы. Ребенок кричал от счастья. Детей интересуют только волны да пенный след, тянущийся за катером. Жан описал большую дугу возле мола, затем вдруг на всей скорости направился в море. Жак, казалось, не удивлен. Пляж удалялся, и вместе с ним удалялись зеленые поля кукурузы. Все там оставалось на прежнем месте, с той лишь разницей, что тишину сменил шум мотора.

– Мы несемся, несемся! – кричал малыш.

Жан обернулся, его волосы растрепались, он улыбался. Он как-то странно махнул рукой, вероятно, показывая, что иначе сделать не мог. Затем стал снова смотреть вперед. Жак не двигался, по-прежнему стоя чуть позади Жана.

– Быстрее! – крикнул ребенок.

Жан вновь обернулся, прокричав, что быстрее нельзя. Сара, заслонив ребенка руками, защищала его от ветра. Он закрыл глаза. И она тоже закрыла глаза, чтобы не мучиться от сильного ветра. И тогда, в реве яростных порывов, на берегу моря вновь показалась непобедимая кадриль колонн Пестума.

Наконец Жан сбавил скорость и одним махом повернул катер к большому пляжу.

Там все их ждали.

Сара попросила Диану присмотреть за ребенком и отправилась в море. Жан с помощью Жака втащил катер на берег и тоже пошел к морю, но в противоположную сторону. Он быстро удалялся, плывя изо всех сил. Она видела, как тает его мимолетный след. Малыш присоединился к другим детям, они носились у берега, соревнуясь с набегающими на песок волнами. Диана, Люди и Джина болтали. Все казалось привычным. Правда, Джине не хотелось знать, что случилось. И Люди тоже. А Диана – это было заметно сразу – поняла все, как понимала всегда, и страдала, как страдала постоянно, переживая за каждого и не в силах облегчить горе или любовные муки. Жак присоединился к Саре.

– Попробуй плыть на спине.

– Сто раз пыталась, не получается.

– И все же попробуй, мне хочется, чтобы ты научилась.

– Бывает, чему-то научиться нельзя, бесполезно.

Он перестал ее уговаривать, но на этот раз не сердился. Остался стоять в воде рядом. Она немного проплыла брассом, он шел за ней. Она остановилась, он тоже.

– Я пошел в отель. Он еще сидел там. Мы поговорили.

Она не ответила. Проплыла еще немного. Потом пришлось остановиться.

– Я никогда не научусь.

– Постарайся меня понять.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Я не хотел с ним разговаривать. Я пошел в отель, чтобы не оставаться дома, не докучать тебе. Он был еще там, один, под навесом. Я минут десять терпел, но не мог не заговорить.

Она вновь погрузилась в воду. Без остановки она могла проплыть лишь несколько метров. Он подошел к ней.

– Говорили о том о сем. Он немного рассказал о себе.

Она снова немного проплыла, остановилась. Он шел за ней, будто робот.

– О тебе мы не говорили.

Она не могла на него смотреть. А он был к ней словно прикован.

– Когда он заговорил о себе, я забыл… кто он на самом деле.

Она вновь поплыла прочь, попыталась скрыться. Но это, как всегда, утомляло.

– Я обещал себе, что не буду с ним разговаривать.

Я просто не выдержал.

Жан плыл обратно, смотря на них. Жак его не заметил.

– Когда я его увидел, он был один, и я не мог устоять, мне хотелось его немного узнать, хотелось немного узнать мужчину, с которым…

– Ох, как же мне хочется научиться!

– С которым ты будешь все ночи, пока я в Пестуме.

– Не стоило этого делать, я тоже поеду.

Он заметил, что Жан плывет в их сторону.

– Нет, я не хочу, чтобы ты ехала. – Он смотрел на Жана. – Я хочу, чтобы хоть раз все обрело смысл. – Он немного поколебался, затем сказал, по-прежнему смотря на Жана: – Чтобы хоть раз все чего-то стоило.

– Я понимаю.

Он посмотрел на нее, несколько сбитый с толку.

– Иначе мы из этого никогда не выберемся.

– Да.

– Да?

– Как скажешь.

Он решил еще немного поплавать, опустив голову, с лицом, искаженным от отвращения. Он плыл, как Жан, изо всех сил, в открытое море. Джина, Люди и Диана, искупавшись, уже возвращались к пляжу. Малыш спокойно играл у берега с тихими вечерними волнами. Сара вновь попробовала поплыть на спине. Остальные были по правую сторону, где играли дети. Жак, казалось, уже далеко. Он по-прежнему плыл, словно участвуя в битве. Жан плыл обратно, прямо к ней, чего прежде еще не делал, плыл решительно, оставив всякую осторожность. Солнце было вровень с горами, море чернело под багровеющим небом. Жан подплыл совсем близко и, почувствовав дно, распрямился. Он тоже смотрел на Жака вдали. Лицо у него было таким же искаженным от горечи и усталости. Он долго смотрел на Жака, потом повернулся к ней.

– Мы долго с ним говорили.

Она лежала на воде, смотря только на него на фоне гаснущего неба.

– Побудь еще здесь. – Он уже не смотрел на Жака, он видел только ее. – Сегодня вечером.

Она тоже встала. Он подошел еще ближе. Она отступила.

– Я очень тебя хочу, – сказал он.

Он говорил в своей обычной манере, правда, теперь в голосе звучала усталость. Она повернулась к равнине, уже укрытой тенью и дымкой, поднимавшейся от политых садов.

– А у нас столько времени, чтобы поговорить, не было, – сказала она.

Он тоже посмотрел на равнину, но сразу вновь повернулся к ней.

– Он умеет слушать, хочется говорить с ним часами…

– Знаю. – Она тоже посмотрела на Жака: он плыл по-прежнему, вдали, разъяренный. Она улыбнулась тому, что вспомнила. – И он ужасно любопытен. Когда ты с ним говорил, он забыл, кто ты… А о Пестуме говорили? – в голосе Сары послышалась нерешительность.

– Об этом тоже. Он много расспрашивал о Пестуме и окрестностях.

– Он хочет завтра туда отправиться.

– Он не сказал.

Они обменялись взглядами.

– После твоих рассказов мне тоже… хочется там побывать – море, буйволы…

Он оглядел ее всю.

– Ты знаешь, о чем я… – добавила она.

Он поднял руки, затем в бессилии опустил.

– Это невыносимо. – Он смотрел так, словно собирался ее задушить. – Невыносимо думать, что мы не сможем переспать еще раз. Один-единственный раз. – Он не ждал, что она ответит, так и стоял, смотря на нее, разведя руки. – Достаточно только захотеть. Ты можешь прийти вечером.

Жак очень медленно плыл обратно, справа от них, направляясь к отдыхавшим на пляже.

– Пора возвращаться, – сказала она.

– Ты придешь вечером?

– Чтобы прийти, нужно этого захотеть так… как я уже ничего не хочу.

– А с ним бы пошла?

– С ним я когда-то хотела.

– Ты делала с ним подобные вещи?

– Да. Пора возвращаться.

Они направились к пляжу, держась на небольшом расстоянии друг от друга и не сворачивая к тем, что были на берегу, вероятно, чтобы выиграть немного времени.

– Я женат. И тоже уже делал подобные вещи. И думаю, могу повторить.

– Тогда у тебя, наверное, нет жены.

– Наверное. Ты весьма рассудительна.

– Не думаю, что мы с Жаком какие-то рассудительные, как раз наоборот.

Перед ними на вечернем ветру шелестели поля кукурузы. В этот час, по эту сторону реки жара становилась воспоминанием. В воздухе стоял запах политых садов. Жан смотрел на вершины, вырисовывавшиеся на фоне безоблачного неба, еще освещенного солнцем.

– Половина седьмого, через три с половиной часа ты могла бы быть здесь.

Она смотрела на Жака. Жан направился к Люди, ни на кого не смотря, казалось, его никто не интересует.

– Мне больно об этом думать, – проговорил он.

– Но ведь хорошо знать об этом.

– О чем?

– Что ты бы этого хотел. Еще есть время подумать.

Запах политых садов был настолько сильным, что перекрывал запах моря. Это был восхитительный дух дождя, утоленной жажды.

– Что вдруг случилось? – спросил он.

– В первый день, когда ты только приехал, я видела тебя во сне.

Он медленно сжал кулаки. Они говорили тихо, идя на расстоянии метра, смотря на болтавших людей вдали.

– Но сейчас, когда я вижу тех, что здесь собрались… я все еще могла бы это сделать…

Залитая солнцем вершина горы на другом берегу будто бы зашаталась. Потом это прошло.

Он не решался, потом очень тихо сказал:

– Послушай… я ни о чем тебя не прошу. Я просто говорю, что буду ждать тебя в кафе возле танцплощадки столько, сколько потребуется.

– Когда изменяешь, брачных ночей не бывает.

– Плевать. Я ни о чем тебя не прошу. Я буду в последний раз ждать тебя в кафе возле танцплощадки. – Он подумал, что она сейчас что-то ответит. – Не отвечай.

Больше они не сказали ни слова. Очень скоро они подошли к остальным. Жак казался спокойным, почти умиротворенным. Он курил, лежа рядом с Люди. В долине темнело. Было свежее. Это был единственный час, когда в сумерках после купания казалось, что жизнь возвращается. Сара легла между Люди и Дианой, растянувшейся на песке с сигаретой в руках. Жан сел чуть в стороне, возле Люди. Люди с Джиной опять обсуждали поездку в Америку. Джина по-прежнему не хотела никуда ехать. Она не хотела вообще ничего, только жить в своем доме и чтобы никто ее не трогал. Люди бушевал. Жаку, казалось, не было дела. А Диане наоборот.

– А я считаю, что каждый волен делать то, что ему хочется, – сказала она.

Никто не спорил, даже Джина ничего не сказала. Возникла пауза, потом Диана продолжила, как будто припоминая.

– Что ты вчера говорил? Что негр учится у белого с большим успехом, чем белый у негра?

– Да, – ответил Люди, – ну, можно сказать и так… А чего вдруг?

Диана была рассержена, но умело это скрывала.

– Ничего, просто вспомнила и все.

– Так это же не всерьез, – ласково сказал Жак, улыбнувшись Диане, – ты же прекрасно знаешь, Люди просто сморозил глупость, он имел в виду совершенно другое.

– Кто знает? – воскликнула Джина. – Кто знает, что он имел в виду?

Люди расхохотался и завопил.

– Когда я говорю что-то, что тебе не по нраву, – кричал он Жаку, – ты заявляешь, что я говорю, не подумав, и на самом деле так не считаю.

– Это настолько глупо, что ты просто не мог сказать это специально.

– А что, если мне нравится быть глупым, – по-прежнему хохоча, вопил Люди, – что, если это диалектика у меня такая, спор внутреннего хозяина и раба?

– Что ж, пусть все идет своим чередом, – медленно проговорил Жак, он погрустнел, – не будем обращать на это внимания. Пусть тогда тот, кто должен взбунтоваться, бунтует в свой срок.

Сара легла возле Люди. Жан, сходивший поднять якорь у катера, вновь устроился подле Джины.

– Однако, – продолжила Диана, – ни в коем случае нельзя забывать, что освобождение всегда влечет за собой притеснение.

Жак никак не отреагировал. Он демонстративно избегал разговора с Дианой. Теперь он думал лишь о Люди, а вовсе не о своей участи, решавшейся в эти дни. Так Жак был устроен.

– Диалектика Люди просто прекрасна, – сказал он, смеясь при виде того, как Люди смущенно чешет затылок.

– Я всего лишь хотел сказать, – пояснил Люди, – что наше ужасное время таит в себе незаменимые ценности, вот и все. Разумеется, мир менять надо. Но, конечно же, мне по-прежнему будет нравиться говорить, что менять его вовсе не следует. Такой уж я человек.

– Что ж, мы согласны, – воскликнул Жак.

– Даже, если бы вы не были согласны, – сказала Диана, – согласиться пришлось бы, мысли Люди тебе известны гораздо лучше, чем ему самому.

– Я знал, – сказал Жак, чеканивший каждое слово, – что Люди подобных вещей думать не мог.

– У меня голова кругом от твоей проницательности, – сказала Диана. – А какая глубина…

– Нет. Я делаю что могу, чтобы понять людей.

– Теперь, когда они согласились и все стало ясно, – сказала Сара, – вероятно, можно поговорить о чем-то другом.

– Да что с вами со всеми сегодня? – спросил Люди.

– Ничего особенного.

– Я лично иду домой, – воскликнула Джина. – Эти разговоры мне надоели, к тому же я должна до темноты проведать стариков.

– Скажи, когда мы сможем поговорить о поездке, – сказал Люди.

– На том свете, не раньше. Тебе нравится буянить, выяснять отношения, спорить. А кто-то просто не хочет! Какие еще тут претензии?