Текст книги "Военный. Закрою собой (СИ)"
Автор книги: Марат Беркут
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)
Глава 25
Вера
К вечеру я отправляю текст редактору. Последний абзац переписываю четыре раза: получается слишком торжественно для истории о людях, которые просто возят продукты одиноким старикам. Прежде казалось, что писать стоит только о том, от чего перехватывает дыхание. Теперь я думаю иначе.
Макар высовывается в дверь и молча демонстрирует тарелку. Я поднимаю палец: ещё минуту. Он ставит ужин на край стола и наклоняется прочитать заголовок. От близости его щеки и совершенно домашнего запаха жареного лука я окончательно теряю рабочий настрой.
– Если найдёшь опечатку, можешь гордиться собой, но вслух не говори, – предупреждаю я, закрывая ноутбук.
– Я пришёл кормить. Унижение противника в план не входило, – отвечает он, отодвигая мне стул.
Я забираю тарелку и иду за ним на веранду. Там ещё тепло; низкое солнце подсвечивает верхушки ив, на воде лежит длинная неровная дорожка. Макар садится рядом, и мы несколько минут молча едим, передавая друг другу хлеб. В сущности, ради таких вечеров и стоило выбирать жизнь за пределами бесконечного ожидания беды. Без причины наряжаться, без повода произносить большие слова. Сидеть с любимым человеком и знать, где лежит соль.
Сначала я принимаю его молчание за обычную усталость. Потом замечаю, что он уже доел, но продолжает держать вилку, рассматривая царапину на ручке.
– Что случилось? – спрашиваю я, откладывая свою тарелку.
– Ничего страшного. Токарев звонил, – отвечает Макар, кладёт вилку и откидывается на спинку стула.
Я не задаю вопросов о том, что он не может мне рассказать. С тех пор как он уволился, такие разговоры случаются редко и всякий раз оставляют его мыслями далеко отсюда. Люди, с которыми он служил, продолжают свою жизнь, и эта жизнь не становится безопасной только потому, что мы поселились возле озера.
– Всё думаешь, что должен быть с ними? – уточняю я, осторожно касаясь его локтя.
– Иногда. Сегодня рассказал ему про свадьбу, а потом поймал себя на том, что оправдываюсь, – признаётся он с досадой и трёт ладонью затылок.
Хочется немедленно сказать что-нибудь правильное, но я спрашиваю, что ответил Токарев. Макар усмехается раньше, чем начинает говорить.
– Спросил, почему его не пригласили. Сказал, что ради свадебного торта готов был бы выслушать даже мою речь, – передаёт он, и плечи у него понемногу расслабляются.
– Значит, мы задолжали ему торт. Когда приедет, испечём, – решаю я и придвигаю к нему вазочку с последним печеньем.
Макар накрывает мою руку, потом поднимается и начинает убирать посуду. Я помогаю. Вдвоём мы неплохо управляемся, даже если оба иногда тянемся к одной и той же чашке.
Позже идём на берег. Макар несёт плед и две кружки чая; я захватываю средство от комаров, потому что прошлый романтический вечер закончился моими претензиями ко всей местной фауне. Он расстилает плед на сухом месте, подальше от воды. Я устраиваюсь между его коленями, прижимаюсь спиной к груди и вытягиваю ноги. Он смеётся, когда я без спроса натягиваю на себя половину пледа.
– С таким мужем можно было бы рассчитывать и на целый, – замечаю я, оглядываясь через плечо.
– Муж хочет дожить до завтра с двумя ногами, а не отдать одну комарам, – возражает Макар, но всё-таки укрывает меня удобнее.
Сумерки постепенно съедают дальний берег. Наша веранда ещё видна: там горит лампа, которую он починил на прошлой неделе. Возле двери оставлены мои садовые перчатки, а у перил сушится его футболка. Дом обрастает нашими следами, и я уже не могу вспомнить, каким пустым он был в первый день.
– Ты не жалеешь, что мы здесь? – спрашивает Макар, проследив за моим взглядом.
– Сегодня – точно нет. А зимой я ещё намерена пожаловаться на снег и дорогу, – отвечаю я, откидывая голову ему на плечо.
Он целует меня в висок. Нам предстоит работать, ездить в город, заводить друзей. Когда-нибудь, если получится, растить детей. Этот дом нужен нам, чтобы было куда возвращаться, а не чтобы спрятать друг друга от всего на свете.
– Я ведь не хочу, чтобы ты всю жизнь закрывал меня собой, – говорю я, поворачиваясь к нему. – Хочу, чтобы ты сам тоже остался живой и был рядом, – добавляю я, касаясь его лица.
Макар не отвечает сразу. В полумраке видно, как он сжимает губы, прежде чем едва заметно кивает. Раньше я приняла бы эту паузу за упрямство. Теперь понимаю: он действительно обдумывает услышанное, вместо того чтобы отмахнуться удобным обещанием.
– Постараюсь помнить, – говорит он, берёт мою кружку и ставит рядом со своей.
Я сама тянусь к нему. Его ладонь ложится мне на затылок, пальцы запутываются в волосах. Поцелуй начинается почти лениво, но вскоре мне приходится опереться рукой о его плечо. Макар улыбается у самых моих губ; я люблю это мгновение, когда он ещё собирается что-то сказать и вдруг передумывает.
Озеро понемногу темнеет, а мы задерживаемся на берегу дольше, чем собирались. Мне тепло под пледом, хотя вечерний воздух уже касается щёк прохладой. Макар держит меня близко, и между нами не остаётся ни недоговорённого утреннего спора, ни тревожного телефонного разговора. Они не исчезают из жизни; просто сейчас мы выбираем побыть мужем и женой, которым по-прежнему трудно оторваться друг от друга.
Когда собираемся домой, я едва нахожу сброшенную туфлю. Макар светит телефоном, придерживая плед под мышкой, и с нарочитой строгостью наблюдает, как я стряхиваю с подола траву.
– Что? – спрашиваю я, заметив его улыбку.
– Ничего. Очень тебя люблю, – отвечает он, подаёт мне руку и помогает подняться.
На веранде мы сталкиваемся в дверях, потому что каждый пытается пропустить другого. Я смеюсь, он притягивает меня к себе на короткий поцелуй, и только потом мы наконец входим. Ноутбук на столе мигает новым письмом, в чайнике осталось ровно на две чашки. Я включаю свет и зову Макара помочь найти печенье. У нас впереди целый вечер, который можно потратить на что угодно, и это до сих пор кажется мне роскошью.
Эпилог
Пять лет спустя
Озеро
Вера
Сквозь сон я слышу смех и сперва сердито натягиваю одеяло на голову. Потом узнаю голос дочери и выбираюсь из своего укрытия. Алина смеётся так заразительно, что сердиться на неё дольше минуты совершенно невозможно.
Макарова половина кровати пуста. На стуле нет его старых джинсов, у двери исчезли крошечные розовые сандалии. Значит, он опять встал вместе с дочерью и увёл её вниз, чтобы не разбудила меня. Вчера они договаривались посмотреть уток до завтрака. Трёхлетний человек давно имеет собственное мнение по всем семейным вопросам.
Набрасываю халат и выглядываю с веранды. Они на причале: Алина сидит между коленями Макара и водит мокрым пальцем по доске. Он держит её за пояс и следит за рисунком с такой серьёзностью, словно дочь подписывает документ государственной важности. Калитка на дорожке к воде закрыта за ними; Макар поставил её, когда Алина научилась бегать.
Я спускаюсь в сад. Под подошвы домашних туфель забивается мокрая трава; приходилось ведь уже сто раз говорить себе, что к озеру надо переобуваться. Макар поднимает голову, замечает меня и улыбается. За пять лет я выучила эту улыбку: сначала чуть прищуриваются серые глаза, потом становится мягче рот. На висках у него прибавилось седины, а я всё ещё помню, как боялась лишний раз посмотреть ему в лицо.
– Мама, у нас рыбка пропала! – сообщает Алина, протягивая мне руку, но не вставая, пока отец её не отпустит.
На доске расплывается вода. От рыбки остался один хвост, и дочь считает это несправедливостью. Приседаю рядом, рассматриваю её работу со всем положенным вниманием.
– Она уплыла на завтрак. Нам тоже пора, – объясняю я, подхватывая Алину под мышки.
– Папа сказал, она будет жить тут, – возражает дочь, поворачиваясь к Макару за подтверждением.
– Папа не уточнил, что недолго. Придётся нарисовать другую, – признаёт он, встаёт и забирает оставленную на причале кружку.
Алина обдумывает эту новость, потом решает, что следующая рыба будет фиолетовой. Я соглашаюсь. В нашей семье давно никто не удивляется ни фиолетовым рыбам, ни тому, что медведь из детской книжки обязан спать под одеялом, иначе простудится. Макар целует меня в висок, пока я несу дочь к дому. Его щетина колется, и Алина тут же требует точно такой же поцелуй. Ему приходится наклоняться ко мне снова, только теперь с другой стороны.
На кухне пахнет кашей. Я пересаживаю дочь за стол, достаю тарелки и успеваю заметить, как Макар трет переносицу. Движение знакомое: ночью спал неважно. Прямого вопроса при Алине не задаю. Она всё слышит, даже когда занята собственным чрезвычайно важным спором с ложкой.
– Сегодня нам нужны продукты, новые сандалии и дедушка, именно в таком порядке, – напоминаю я, усаживаясь напротив мужа.
– Дедушка тоже кончился? – спрашивает Алина, встревоженно глядя на меня поверх тарелки.
– Нет, соскучился. Это другое, – отвечает ей Макар, вытирая каплю молока у неё на подбородке.
Я улыбаюсь, но муж не поддерживает улыбку. Он смотрит в окно, словно там можно найти довод, который убедит меня без разговора. Так и есть: через несколько секунд он говорит о дороге, о том, что в городе сегодня будет многолюдно, что Алина вчера поздно уснула. Наконец предлагает поехать самому, а нам с дочерью остаться дома.
– Я всё куплю. Твоему отцу позвоню, можем пригласить его завтра сюда, – заканчивает он, придвигая к себе нетронутую чашку.
Мы уже говорили об этом в прошлые выходные. Тогда был дождь, и я действительно предпочла остаться. До того он предложил перенести поездку из-за моего насморка. По отдельности каждое предложение разумное, заботливое. Вместе они понемногу превращают наш дом в место, из которого надо иметь уважительную причину выйти.
Я заставляю себя доесть. Если начать спорить прямо сейчас, обязательно скажу что-нибудь лишнее. Алина уже собирает ложкой остатки варенья и ничего не подозревает. Через несколько минут я отправляю её выбрать одежду для поездки, зная, что перебор платьев и переговоры с плюшевым зайцем займут достаточно времени.
– Макар, мне не нужен свободный день дома. Мне нужно съездить в город и увидеть отца, – говорю я, когда дочь скрывается за дверью.
– Я не запрещаю, – отвечает он слишком быстро и ставит чашку так осторожно, что это выдаёт его сильнее любого стука.
– Тогда не уговаривай меня каждый раз отказаться. Я слышу твоё беспокойство, но я уже начинаю заранее готовить доводы, прежде чем сообщить, что куда-то собираюсь, – объясняю я, стараясь смотреть ему в лицо, а не на стиснутую ладонь.
Он отводит взгляд. В эту минуту мне и жалко его, и ужасно хочется хлопнуть чем-нибудь громким. Я люблю нашего ребёнка, мужа, этот дом, но мне необходимо выходить за калитку без ощущения, что совершаю поступок с последствиями.
Два года назад у меня прервалась вторая беременность. Алина тогда только научилась уверенно ходить. Мы ещё не успели решить, кому расскажем первым, а уже сидели в больничном коридоре, где Макар держал в руках мой пуховик и никак не мог попасть телефоном в карман. Врач говорил с нами, я кивала, потом дома снова и снова искала причину: подняла дочь, мало отдыхала, куда-то слишком быстро шла. Макар всякий раз останавливал эти поиски. Он повторял, что я ни в чём не виновата, и сам начал жить так, будто теперь обязан предугадать любую случайность.
Первое время мне даже нравилось, что он рядом каждую свободную минуту. Я тоже боялась: вставала ночью проверить Алину, вздрагивала от незнакомого номера на экране. Потом мы понемногу справились с самым острым, научились говорить об этом друг с другом и с теми, кто мог помочь. Только некоторые привычки остались. Макар почти всегда за рулём; если у меня задерживается встреча, я заранее пишу, чтобы не волновался. Это меня устраивает, пока забота не начинает выбирать вместо меня, с кем встречаться и когда возвращаться домой.
– Вчера ты долго была у компьютера. Я подумал, что тебе лучше отдохнуть, – произносит он, помолчав.
