Текст книги "Военный. Закрою собой (СИ)"
Автор книги: Марат Беркут
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Глава 5
Вера
На второй день я начинаю узнавать шаги дежурной по тому, как звякает связка ключей у неё на поясе. До этого мне казалось, что ничего хуже ожидания быть не может. Оказывается, может: каждый раз поднимать голову в надежде увидеть человека, который не собирается возвращаться.
Макар передал меня координатору и уехал. Уточнил, где я буду спать, кому показывать плечо, когда отправляется транспорт, а потом даже не обернулся. Мне досталось место на раскладушке, а вместе с ним – слишком много времени вспоминать наш поцелуй.
Ничего не значит. Хорошо. Тогда почему он так смотрел на меня перед тем, как отстраниться? Почему до сих пор помню, как дрогнула его рука у моей щеки?
К вечеру начинает болеть голова. Медик велит больше отдыхать, а я при каждой попытке закрыть глаза снова оказываюсь рядом с Макаром в машине.
Пересадочный пункт занимает бывшее общежитие. В комнате нас шестеро; остальные живут в палатках во дворе. Соседка бережёт цветок в пластиковой миске и каждый вечер переставляет его подальше от сквозняка. Когда она предлагает мне подержать миску, пока меняет воду в бутылке, я испытываю неожиданную благодарность. Хоть кто-то здесь уверен, что от меня есть польза.
С папой разговариваю с телефона дежурной. Свой после падения я сумела включить, но стоит пошевелить треснувший экран, изображение пропадает. Папа выслушивает новости о дороге, задаёт одни и те же вопросы, и я отвечаю терпеливо, пока не слышу, как он предлагает приехать за мной сам.
– Ты здесь заблудишься раньше, чем меня найдёшь. Пап, дождись уже дома, я сообщу про поезд, – прошу я, поворачиваясь к стене, чтобы он не услышал дрожь в голосе.
– В твоём возрасте я по Москве без навигатора ездил. С дорогой разберусь, – возражает он и шумно выдыхает в трубку.
– Лучше купи те сырники, которые ты всё время пережариваешь. Я ужасно по ним соскучилась, – говорю я, проводя пальцем по облупившейся краске на подоконнике.
– Сама и будешь жарить, раз такая умная, – бурчит папа, но в конце у него наконец слышится что-то похожее на смех.
После звонка я замечаю во дворе похожую на Макарову машину и бросаюсь к окну. За рулём чужой человек. Соседка с цветком деликатно отворачивается.
Вечером отменяют отправку автобуса. По дороге, которую собирались использовать, больше не пропускают транспорт. Координатор собирает нас в коридоре и говорит, что утром попробуют вывезти людей другим маршрутом, вместе с машинами гуманитарного центра. Все начинают спрашивать одновременно. У лестницы плачет девушка, которой обещали сегодня встречу с сыном.
Пропускаю её к координатору, а сама подхожу позже. Меня внесли в список; медик разрешает ехать при условии, что я не буду таскать вещи и постараюсь поспать в дороге.
На рассвете во дворе пахнет выхлопами и остывшей кашей. Я стою возле грузовика, придерживая лямку рюкзака здоровой рукой. Мне помогают подняться на скамью вдоль борта, выдают каску и жилет, проверяют застёжки. Под тентом уже сидит пожилой мужчина с перевязанным предплечьем. Он подбирает ноги, освобождая мне место, и придерживает мою сумку, пока я устраиваюсь.
– У вас тоже все вещи в одном рюкзаке? – спрашивает он, кивнув на потёртую ткань.
– Остальные дома. Я сюда ненадолго собиралась, – отвечаю я и сразу жалею об этой подробности.
У него возле ног маленькая дорожная сумка. Он понимающе кивает, а я отворачиваюсь к прорези тента: рядом человек везёт на коленях всё, что у него осталось.
Мы выезжаем не сразу. Сначала ждём отставшую машину, потом документы, потом стоим у выезда, пока сопровождающие обсуждают что-то по рации. На одной из остановок я спускаюсь размять затёкшую ногу и вижу Макара.
Он стоит возле головной машины вполоборота, слушая Токарева. Несколько секунд просто смотрю на его знакомый профиль. Глупое сердце уже успевает решить за нас обоих, зачем он приехал, когда до меня долетают слова о смене маршрута и группе сопровождения.
Макар поворачивается раньше, чем я успеваю спрятаться за бортом. Взгляд задерживается на моём лице, опускается к плечу. Он произносит что-то Токареву и подходит.
– Медик тебя смотрел перед посадкой? – спрашивает он, останавливаясь рядом, так близко, что я различаю пыль на его ресницах.
– Да. И разрешил ехать, прежде чем ты передумаешь, – отвечаю я, перехватывая лямку и стараясь смотреть ему прямо в глаза.
– Я не собирался возвращать тебя в палату, – замечает Макар и поправляет перекрутившийся ремень у меня на жилете.
Его пальцы касаются ткани возле ключицы. Я замираю, совершенно на себя злая. Он тоже это замечает: слишком быстро убирает руку и отступает.
– Ты с нами до города? – уточняю я, кивнув на машины, чтобы вопрос звучал как можно безразличнее.
– До следующего пункта. Нашу группу поставили на сопровождение после изменения маршрута, – объясняет он, оглядываясь на человека у рации.
Забираюсь обратно, отказываюсь от протянутой руки и тут же больно ударяюсь голенью о край ступеньки. Макар удерживает борт, пока я устраиваюсь, но ничего не говорит. От этого его молчания злиться ещё труднее.
Дорога оказывается длиннее обещанного. Нас несколько раз останавливают, пропуская встречные машины. Под тентом душно; мужчина рядом дремлет, уронив подбородок на грудь. Девушка с медицинской сумкой раздаёт воду и проверяет, не тошнит ли меня. От её внимательного взгляда становится спокойнее.
К середине дня я съедаю печенье, потом ещё долго собираю крошки с ладони. Голова неприятно гудит от тряски. Через щель видны столбы, пустые поля, полоса низких строений. Я пытаюсь представить себе вокзал, людей с чемоданами, табло отправления. Всё время получается Макар у дверцы машины.
Взрыв застаёт меня за этим совершенно мирным занятием.
Впереди что-то грохочет, грузовик резко тормозит, и мы все валимся в одну сторону. Я ударяюсь плечом о чужую сумку, вскрикиваю и цепляюсь за край скамьи. Старик падает на колени. Девушка с медикаментами пытается удержать его, но новый толчок бросает её на борт.
Глава 6
Макар
У дома Вера цепляется носком за разбитую ступеньку, и я подхватываю её левой рукой. Слишком резко: она втягивает воздух сквозь зубы, прижимая ладонь к своему плечу. Я успеваю забыть, что ранен здесь не один. Вот и вся моя забота – тащу человека за собой и радуюсь, что не отстаёт.
– На правую ногу можешь наступать? – спрашиваю я, удерживая её за локоть, пока она ищет опору.
– Могу. Только не устраивай мне ещё один забег, – отвечает Вера и пробует улыбнуться, хотя губы у неё совсем белые.
Впереди уже маячит Токарев; он проверил дом с двумя бойцами и теперь пропускает внутрь тех, кто вышел из ангара. Мы последние. За нами закрывают дверь, и в сумрачной прихожей становится непривычно тихо.
Здание пострадало, но не развалилось: выбиты окна с улицы, обрушен угол крыши над кухней. В жилой половине целы перекрытия и две небольшие комнаты. Здесь устроили временный сбор, пока дорогу к эвакуационному пункту осматривают и готовят транспорт. Во дворе и у соседних построек наши. Я всё равно сначала проверяю задний выход и только потом разрешаю себе опереться на стену. Правое плечо напоминает о себе тупым, неприятным жаром.
– Дальше без вас справимся, командир, – замечает Токарев, наблюдая, как я пытаюсь снять ремень автомата, не поднимая руку. – Фельдшер в большой комнате, ему уже передали про плечо, – добавляет он и протягивает ладонь к ремню.
– Люди из второй машины все здесь? – спрашиваю я, позволяя ему помочь.
Лейтенант отвечает по порядку. Двух увезли раньше, с теми, кто смог пройти по запасной дороге; остальных сверили по списку. Пропавших среди наших гражданских нет. Про погибшего водителя он говорит тише, хотя Вера стоит достаточно близко и всё равно слышит. Она опускает голову, сжимая лямку рюкзака. Мне нечем смягчить это известие. Я и сам ещё не успел осознать, что мужчина, у которого утром просил не отставать от головной машины, больше никуда не поедет.
– Мне надо знать, когда будет связь с пунктом, – говорю я Токареву, возвращая ему рацию после короткого доклада.
– Позову. До утра отсюда никого не поведут, – отвечает он и кивает на приоткрытую дверь, за которой шуршат упаковками перевязочных средств.
Вера идёт за мной. Хочется сказать, чтобы села и отдохнула, но стоит мне открыть рот, как она предупреждающе поднимает брови. Видимо, лимит моих приказов для неё на сегодня исчерпан. С этим можно было бы поспорить, если бы я не видел, как упрямо она прижимает рюкзак к себе. Ей нужно занятие; без него начнёт трясти ещё сильнее.
Фельдшер предлагает снять куртку и негромко ругается, увидев повязку. Не из-за Веры – та сделала всё, что могла в ангаре. Из-за меня: я успел пропитать её кровью, пока помогал разгружать оставшуюся машину. Вера мгновенно распрямляется, словно ругали её, и я впервые за вечер почти улыбаюсь.
– Это он её растревожил, – говорит она, показывая на меня подбородком. – Пока шли, совершенно не берег руку, – добавляет с такой обидой, будто я испортил аккуратно отремонтированную ею вещь.
– Он сейчас посидит смирно, – обещает фельдшер и ставит передо мной табурет, не оставляя возможности притвориться занятым.
Рана оказывается поверхностной, хотя выглядит отвратительно. Пуля задела правое плечо по касательной; мне в который раз за сегодняшний день повезло. После обработки и новой повязки рука всё ещё болит, зато кровь больше не сочится по коже. Фельдшер объясняет ограничения и велит показаться на перевязку утром. Я киваю, получаю в ответ недоверчивый взгляд и киваю ещё раз, уже без попытки подняться посреди его слов.
Вера достаёт из рюкзака футболку, порванную при выходе из машины, и теребит грязный край. На ней самой куртка поверх топа; в доме холоднее, чем кажется с улицы. Я прошу принести ей что-нибудь сухое, а фельдшер тем временем усаживает на моё место и проверяет её плечо, голень, спрашивает о головокружении. При мне она держалась бодрее. Здесь, когда можно перестать изображать стойкость, отвечает тихо и смотрит в пол.
Он не находит ничего, что требовало бы срочно вывозить её отдельно, но напоминает о наблюдении и отдыхе. И никаких подвигов.
– Это вы ему скажите, – бурчит Вера, застёгивая куртку после осмотра. – Я сегодня уже наработалась героем, – поясняет она, бросая на меня косой взгляд.
Фельдшер приносит ей чистую широкую футболку из вещей для эвакуируемых. Она исчезает за ширмой, а я отворачиваюсь к заставленному сумками столу. Возле стены пожилая женщина придерживает цветок в пластиковой миске. Самое дорогое, что ей удалось спасти.
В маленькой комнате нам отводят место у дальней стены. Остальные устраиваются в бывшей гостиной; Веру оставляют здесь, чтобы после сотрясения она могла немного поспать в тишине. На полу сухо, оконный проём со двора закрыт плотным щитом. Дверь не запирается, зато её можно притворить, и есть уцелевшая кушетка с довольно чистым матрасом. Я раскладываю поверх выданные одеяла и стараюсь не морщиться от каждого движения.
– На втором одеяле будешь сидеть ты, – заявляет Вера, когда я собираюсь передать его ей, и придерживает край ладонью.
– Мне оно не нужно, – отвечаю я, проверяя, достаточно ли места осталось у стены.
– Прекрасно. Тогда я тоже посижу на полу, – возражает она и делает движение, будто действительно собралась сесть на доски.
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В большой комнате кто-то громко просит найти зарядку, потом двое начинают выяснять, одинаковые ли у них телефоны. На фоне этих вполне мирных звуков наше упрямство выглядит особенно нелепо. Я сдаюсь первым, сажусь на край кушетки и получаю вторую половину одеяла на колени.
Вера не торжествует. Просто устраивается рядом, оставляя между нами ладонь свободного места, и выдыхает так глубоко, будто до сих пор боялась занять слишком много воздуха. В её волосах застряла белая пыль. Я заметил её ещё в ангаре, но теперь могу осторожно стряхнуть. Вера замирает под моей рукой.
– Там что-то есть? – спрашивает она, пытаясь посмотреть вверх, будто сможет разглядеть собственную макушку.
Глава 7
Вера
Просыпаюсь от того, что мне холодно в спину. Первое движение – нащупать край одеяла, второе – проверить, здесь ли Макар. Его нет рядом. Он сидит на низком стуле у двери, уже одетый, и, наклонив голову, застёгивает ремешок часов. Правой рукой двигает осторожно. Я смотрю на этот жест, ещё не понимая, почему от самого обычного утреннего занятия делается тревожно.
Ночью всё казалось проще. Не легче и не безопаснее, а именно проще: можно попросить обнять, можно признаться, что страшно, и не получить в ответ раздражённый приказ. Теперь между нами всего несколько шагов, но я уже не уверена, что имею право их пройти.
– Доброе утро, – говорю я и подпираю ладонью щёку, стараясь не выдать, как внимательно жду ответа.
– Проснулась? Через час начнут собирать людей, – отзывается Макар, поднимая на меня взгляд, и сразу переводит его на свёрнутую куртку у моих ног.
Я сажусь слишком быстро. Голова напоминает о себе неприятной тяжестью, и приходится переждать, прежде чем потянуться к одежде. Он делает движение ко мне, но останавливается. Заметил, что мне нехорошо, и всё-таки остался у двери.
– Ты давно не спишь? – спрашиваю я, просовывая здоровую руку в рукав.
– Достаточно, – отвечает он, прижимая часы к запястью, хотя застёжка уже закрыта.
Хочется пошутить, что на вопросы у военных выдают ограниченное количество слов. Не решаюсь. Аккуратно ставлю правую ногу на пол; голень ноет меньше, чем после вчерашнего перехода.
Макар всё-таки подходит и ставит рядом кружку с водой. Не касается меня. Я беру кружку обеими руками и делаю два глотка, чтобы не спрашивать сразу то, что уже стоит между нами.
– Вера, нам нужно поговорить о вчерашнем, – начинает он наконец и отступает к стене, оставляя мне пространство, в котором я совсем не нуждаюсь.
– Давай. Только нормальными словами, – прошу я, ставя кружку на пол, и сцепляю пальцы, чтобы они не дрожали у него на виду.
Макар смотрит на щит, закрывающий окно. Снаружи кто-то проверяет двигатель: гул поднимается, стихает, снова поднимается. Я успеваю сосчитать три таких попытки, прежде чем он отвечает.
– Вчера я позволил себе слабость. Сейчас ты уедешь, и лучше оставить всё здесь, – говорит он ровно, но здоровая рука сжимается возле ремня.
Мне становится жарко. Так жарко, что хочется стащить куртку и распахнуть окно, которого здесь даже нет. Я ещё держусь за его формулировку, ищу в ней спасительное объяснение. Может, он говорит о своей ране, о том, что заснул, пока другие дежурили? Но Макар смотрит прямо на меня. Ошибиться не получается.
– Слабость – это я? – уточняю я, и собственный голос звучит тоньше, чем хотелось бы.
– Это мой поступок, – отвечает он после паузы, будто разница должна меня утешить.
Я медленно встаю. Нет никакого эффектного порыва: нога болит, одеяло цепляется за ботинок, приходится наклониться и освободить его. Почему-то эта возня унижает сильнее, чем его слова. Хочется красиво отвернуться, выйти с прямой спиной, а вместо этого я стою перед ним с растрёпанными волосами и не могу найти второй носок.
Макар поднимает его с пола. Я принимаю, не благодаря, и вижу, как у него дёргается щека.
– Вчера ты так не думал, – произношу я, надевая носок и поднимаясь снова. – Или думал, а я была слишком занята, чтобы заметить? – добавляю и всё-таки смотрю ему в лицо.
– Я не должен был давать тебе повод ждать от меня того, чего не смогу дать, – отвечает он, и на этот раз в голосе появляется усталость.
– А что именно я уже потребовала? Кольцо, ключи от квартиры, рапорт об увольнении? – спрашиваю я, перечисляя на пальцах и ненавидя себя за то, что почти плачу.
Он молчит. Вчера умел спросить, больно ли мне, удобно ли, не замёрзла ли. Сегодня почему-то считает, что ответы о моём будущем ему известны без вопросов.
– Я командир. Через несколько часов вернусь к своим, и никто не знает, что будет дальше, – говорит он, понизив голос, когда за дверью слышатся шаги.
– Я это видела, – отвечаю я и невольно касаюсь собственной повязки. – Мне не нужно объяснять, где мы находимся, – добавляю уже тише, потому что вспоминать вчерашнюю дорогу вслух совсем не хочется.
Лицо у Макара меняется. Вчера нам повезло, в следующий раз может не повезти. Но опасность существовала и до того, как он меня поцеловал. Почему расплачиваться за неё мы должны только сейчас?
Я подхожу к нему, оставляя между нами один шаг. Он не отступает. Вблизи видно, как плохо он спал: под глазами тени, на скуле высохшая царапина, ворот застёгнут неровно. Мне хочется поправить. Хочется даже теперь, когда он делает всё, чтобы я перестала тянуться к нему.
– Ты боишься, – говорю я, и это выходит без злорадства, почти с удивлением. – Не дороги и не тех, кто стрелял. Того, что я перестану быть человеком, которого надо передать следующему сопровождающему, – заканчиваю я, глядя ему в глаза.
– Не надо объяснять мне, что я чувствую, – просит он жёстко, но не повышает голоса.
– Тогда объясни сам, – отвечаю я и развожу руками, предлагая ему наконец воспользоваться этой возможностью.
Он смотрит на меня так долго, что я замечаю, как мучительно даётся ему этот разговор. Но сочувствие не отменяет обиды.
– Я не умею быть с человеком наполовину, – произносит Макар наконец, глядя на моё плечо. – А целиком у меня сейчас не получится, – добавляет он, и пальцы его разжимаются возле ремня.
Хочется сказать, что мне хватит того, что он сможет дать, только бы не исчезал. Но после вчерашней близости я не обязана торговаться за право не чувствовать себя отвергнутой.
– Значит, скажи это. Не называй нашу ночь ошибкой только потому, что тебе страшно продолжать, – прошу я, и от напряжения у меня дрожит подбородок.
Макар подходит вплотную. Поднимает левую руку, но не касается сразу, словно ждёт, что я отстранюсь. Я не отстраняюсь. Его ладонь ложится мне на щёку, и предательские слёзы всё-таки собираются под ресницами. До этого я держалась прекрасно. Нужно было всего лишь не быть нежным после жестокости.
Глава 8
Макар
На базе мне первым делом велят зайти в медпункт. Я собираюсь отмахнуться, но фельдшер уже знает, где и чем меня перевязывали, – Токарев успел передать вместе со сводкой. Можно спорить с лейтенантом о его излишней заботе, только рука действительно плохо слушается. Приходится снять куртку и сесть, пока мне объясняют, сколько времени понадобится, чтобы плечо перестало напоминать о себе при каждом движении.
Несколько дней без нагрузки на правую руку, перевязки, повторный осмотр. В остальном мне разрешают работать. В коридоре пытаюсь застегнуть рукав, теряю пуговицу и минуту смотрю на неё под скамейкой.
Вера подняла бы её. Не стала бы жалеть, просто сунула в карман и спросила, умеет ли командир пришивать пуговицы или это делают специально обученные люди. Я почти слышу её интонацию и злюсь на себя. Прошло всего несколько часов, а пустой коридор уже занят ею.
Токарев ждёт у нашего рабочего помещения. Это бывшая учительская в школе, которую приспособили под часть тылового узла. За стеной размещаются связисты, дальше склад; на подоконнике до сих пор стоит горшок с засохшей землёй. Я не называю это своим кабинетом, хотя все остальные давно привыкли. Здесь у меня стол, узкая койка за шкафом и дверь, которую иногда удаётся закрыть на десять минут.
– Дошли до медиков? – спрашивает лейтенант, провожая взглядом мою повязку, видимую над расстёгнутым воротом.
– Сам видишь, – отвечаю я, усаживаясь за стол и придвигая к себе донесения.
Он кладёт сверху ещё один лист. Из эвакуационного пункта подтвердили, что транспорт с гражданскими принят, людей разместили до следующей пересадки. Я пробегаю имена, хотя знаю, какое ищу. Соколова на месте. Никаких дополнительных отметок о состоянии. Значит, доехала нормально.
– Дальше им через центр помогут с билетами, – поясняет Токарев, опираясь пальцами о край стола. – Если понадобится уточнение по нашим пассажирам, контакт здесь, – добавляет он и показывает на номер внизу.
Я благодарю и перехожу к делам группы. Что-то приходится проверять дважды: ловлю себя на том, что прочитал абзац, а содержание не удержал. Раздражает не рассеянность сама по себе, а то, как легко она пролезает туда, где ей не должно быть места. К вечеру я прошу Токарева сверить со мной расчёт людей на завтрашние задачи. Не говорю, почему понадобилась лишняя пара глаз. Ему и так достаточно одного взгляда на мои записи.
Когда остаюсь один, достаю чистый лист и собираюсь набросать отчёт о сопровождении. Вместо него перед глазами стоит Вера у дверцы машины. Не плачущая, не умоляющая. Сердитая и бледная, с рюкзаком, который ей кто-то помог поднять. Мне гораздо удобнее было бы помнить её упрямство, но в память лезет то, как она забрала у меня свою руку.
С эвакуацией всё в порядке: Вера добралась до следующего пункта. С остальным такой ясности нет. Я мог отправить её домой, не наговорив лишнего, но почему-то решил выполнить оба дела одновременно.
Первую ночь почти не сплю. Плечо мешает повернуться, в соседней комнате негромко разговаривают, дважды вызывают к телефону. Даже когда всё стихает, тело остаётся настороже. На секунду проваливаюсь в сон и просыпаюсь от чужого крика, который существует только у меня в голове. Сажусь, упираюсь ногами в пол и долго разглядываю светлую полоску под дверью.
Вера не забрала с собой мои кошмары. В ту ночь рядом с ней я тоже просыпался; просто было на что отвлечься, кроме темноты. Поправить ей одеяло, проверить, не замёрзла ли, услышать сонное недовольное мычание, когда двигался слишком осторожно и всё равно будил. Сейчас я смотрю на вторую половину койки, где она никогда не лежала, и ощущаю её отсутствие с нелепой физической точностью.
На следующий день у меня уточняют обстоятельства засады. Я разбираю по минутам то, что успел увидеть, отделяю своё от услышанного потом. В отчёт не попадает ни геройства, ни красивого объяснения, почему погиб водитель. Есть повреждённая машина, время вызова, люди, которых успели вывести. Чем тщательнее я подбираю слова, тем сильнее злюсь на ту лёгкость, с которой утром подобрал слово для Веры.
Я назвал слабостью то, чего сам хотел. Помню, как подошёл к ней, как взял за руку. Никаких сомнений тогда не было.
После перевязки я пытаюсь заняться снаряжением, но слишком резко поворачиваюсь, и плечо отзывается так, что приходится зажмуриться. Сидящий напротив боец молча тянется помочь. Я отрезаю, что справлюсь, и вижу, как у него меняется лицо. Он ничего не сделал. Просто оказался рядом в неудачную минуту.
– Подожди, – останавливаю я его, прежде чем он успевает выйти. – Ремень придержи. И не принимай на свой счёт, я не на тебя злюсь, – добавляю, вытягивая здоровую руку.
Парень кивает без всяких многозначительных улыбок. Это даже хуже: он принимает мою резкость как привычное дело, которое не стоит обсуждать. Я не хочу, чтобы так стало на самом деле. Когда возвращается Токарев, отдаю ему часть задач, связанных с выходом на местность. У меня есть работа здесь. Доказывать пуле, что она попала в несговорчивого человека, смысла нет.
На третий день из центра сообщают: Вера доехала до Москвы, отец встретил, обещала показаться врачу. Новость приходит среди сведений о других эвакуированных. Я читаю весь список, а потом возвращаюсь к одной строке. Она дома. Два коротких слова должны были всё расставить по местам.
Не расставляют.
Соседний стул пустует, и я почему-то представляю, как она села бы на него, закинув ногу на ногу и стараясь не показать, что больно. Вера наверняка спросила бы, откуда у меня такая ужасная кружка. На боку давно стёрлась половина надписи, ручка приклеена. Я мог бы выбросить её в любой день. Почему-то именно сейчас думаю, что купить другую не составляет труда.
На странице гуманитарного центра нахожу её короткую благодарность координатору. Обычные слова, никаких намёков мне. Рядом маленькая фотография: летний свет, обрезанный край чьей-то руки, улыбка без осторожности.
