Текст книги "Военный. Закрою собой (СИ)"
Автор книги: Марат Беркут
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Военный. Закрою собой
Глава 1
Вера
С хлеба приходится стряхивать пыль. Я провожу ладонью по серой корке, понимаю, что только размазываю грязь, и переворачиваю буханку чистой стороной к женщине. Она берёт её обеими руками, словно я протягиваю что-то хрупкое, и прячет за пазуху. Пакетов у нас больше нет.
Над входом в подвал ещё держится вывеска «Продукты». Буква «ы» висит отдельно, на проволоке, и постукивает о кирпич каждый раз, когда с пустыря тянет ветром. Четвёртый день ловлю себя на том, что прислушиваюсь к этому стуку. Пока могу различить его среди далёких разрывов, мне кажется, здесь ещё не совсем страшно.
– Доченька, а это точно на двоих? Мне ещё соседке надо, она по лестнице не поднимется, – напоминает старушка в выцветшем платке, не отводя глаз от коробки.
– На двоих. И сахар возьмите, я положила два пакетика, – отвечаю я, придвигая свёрток к её ладони, чтобы она могла проверить сама.
– Ты бы тоже ехала. Молодая ведь. У тебя мама, наверное, места себе не находит, – говорит старушка и вдруг удерживает мою руку.
Я привычно собираюсь улыбнуться, но на этот раз не успеваю. Мама умерла пять лет назад, и отвечать об этом среди коробок с хлебом почему-то совершенно невыносимо.
– Папа волнуется. Я ему вечером позвоню. Вам помочь дойти до ступенек? – спрашиваю я, осторожно высвобождая пальцы.
Она качает головой и отходит, прижимая свёрток к груди. Я смотрю ей вслед чуть дольше, чем нужно. Папе обещан звонок ещё со вчерашнего дня. Последнее моё сообщение он прочитал ночью: «У нас спокойно, я поела». Ни первое, ни второе тогда не было правдой.
Меня зовут Вера Соколова, мне двадцать два года, и ещё совсем недавно самым убедительным доказательством моего упрямства был спор с преподавателем на защите диплома. Журналистика, хороший текст, право задавать неудобные вопросы – всё это казалось важным и серьёзным. Сейчас важнее выяснить, почему машина с водой не дошла до дальнего укрытия.
Сюда я приехала с группой гуманитарного центра. Прошла инструктаж, расписалась в нескольких листах, честно выучила, куда бежать при обстреле. Оказалось, знать дорогу к укрытию и заставить себя сделать первый шаг – разные умения. В первый день я застыла у машины, прижимая к животу ящик тушёнки, и водитель буквально втолкнул меня под лестницу. Теперь я двигаюсь быстрее. Очень хочется считать это смелостью, хотя, возможно, я просто успела привыкнуть.
По вечерам пишу в маленький блог «Голос изнутри». У него триста подписчиков, среди которых папа, две мои бывшие однокурсницы и несколько людей, которых я никогда не видела. Мне хочется, чтобы они знали про Надю, которая отмечает выданный хлеб огрызком карандаша, и про мальчишку, берегущего единственный чистый носок для потерянного котёнка. Я не называю адресов, не показываю позиции и спрашиваю разрешения прежде, чем снять чьё-то лицо. Координатор объяснил это ещё до выезда, а после первой ночи под обстрелом повторять не понадобилось.
– Вер, оставь телефон. Они уже подъехали, – зовёт Надя, поправляя сползающий рукав кофты.
Я убираю аппарат в застёгнутый карман. Экран треснул ещё вчера, когда рюкзак упал с борта, но пока работает. На нём непрочитанный вопрос папы: «Ты когда домой?»
Во двор заходят трое военных. Один сразу спускается к людям, второй остаётся у угла здания, а старший подходит к нашему столу.
– Кто здесь отвечает за раздачу? – спрашивает он, переводя глаза с Нади на меня.
– Мы от центра. Координатор с машинами, – отвечаю я и показываю бейдж, хотя он уже смотрит на лестницу.
– Раздачу заканчивайте. Людей поднимаем и вывозим, дальше оставаться нельзя, – говорит офицер, поднося к уху трескучую рацию.
До этого слова «дальше нельзя» звучали по нескольку раз в день и означали то одну улицу, то конкретный час. Сейчас по тому, как его товарищ торопит очередь, я понимаю: он пришёл не предупредить на будущее.
– На всех хватит мест? Внизу ещё лежачая женщина, – спрашиваю я, придерживая картонную крышку, которую подхватывает ветер.
– Её вынесут. С вами кто-нибудь ещё? – уточняет он уже нетерпеливо.
Надя называет двоих водителей. Я вспоминаю дальний подвал и быстро заглядываю в тетрадь. Двенадцать фамилий, записанных вчера при свете фонарика. Среди них три детских. Воду туда обещали доставить утром, но машина повернула обратно после обстрела.
– На окраине остаются люди. Они не знают, что нужно выходить, связь туда не пробивается, – говорю я, протягивая ему лист.
Он забирает тетрадь, сверяется с чем-то у себя и задаёт Наде два коротких вопроса. Я успеваю обрадоваться: сейчас пошлёт машину, и всё решится без моего привычного желания спорить со всем миром.
– По этому адресу уже передали. Сбор у школы, их должны вывести через задний проход. Вы едете с этой группой, – говорит офицер и возвращает записи, указав подбородком на людей у машины.
– Должны или вы точно знаете, что вывели? – уточняю я, слыша, как неприятно повышается мой голос.
– Сейчас выясняют. Оставаться вам нельзя, – повторяет он, уже не отводя взгляда.
– Я не оставлю их без воды, если туда никто не дошёл, – отвечаю я и сразу чувствую, как стыдно звучит эта красивая фраза рядом с реальными носилками.
Офицер замечает, что я собираюсь обойти стол, и придерживает меня за локоть. Я дёргаюсь прежде, чем успеваю подумать. Не от боли – от внезапного ощущения, что за меня опять всё решили.
– Не хватайте меня, я вас слышу, – говорю я сквозь зубы, глядя на его руку.
Он отпускает сразу, а я остаюсь стоять с нелепо поднятым плечом.
– Тогда услышьте до конца. Если вы исчезнете, мы будем искать ещё и вас. Это люди и время, – произносит он без прежнего нажима, отчего становится только хуже.
Я отворачиваюсь к коробкам. Мне хочется ответить, что я не просила меня спасать. Но рядом двое бойцов осторожно выносят женщину, укрытую одеялом до подбородка, и сказать подобную глупость вслух уже не получается.
Надя сворачивает листы, подбирает карандаш и кладёт остатки хлеба в сумку. У неё здесь жила сестра, она знает дворы и проходы лучше, чем я – район, в котором выросла. Сегодня утром в дальнем подвале она оставила соседского мальчишку, пока искала его бабушку.
Глава 2
Глава 2
Макар
Она не отпускает мой рукав, хотя глаза уже закрыты. Приходится укладывать её на носилки вместе со своей рукой и ждать, пока фельдшер по одному разожмёт пальцы. На костяшках кровь, под ногтями бетонная пыль. Я успеваю подумать, что ногти обломаны совсем коротко: пыталась выбраться сама.
– Плечо левое, нога была зажата обломком, сознание теряла. Сколько пролежала, точно не скажу, – докладываю я, отступая, чтобы не мешать.
Фельдшер уже слушает девушку, одновременно задавая вопросы мне и санитару. У него получается не путаться в ответах. Я такой способности за двенадцать лет службы не приобрёл: когда трое говорят разом, первым делом хочется приказать всем замолчать.
– На улицу выйди, Макар, ты весь проход занял, – говорит он, поднимая на меня усталые глаза.
Я должен выйти. Вместо этого смотрю на серое пятно у неё на виске и пытаюсь вспомнить, ударилась ли она головой, когда мы проходили через пролом. Нет. Я закрывал её собой. Но спрашивать всё равно тянет, и фельдшер, заметив это, добавляет, что врач сейчас осмотрит её полностью. Только после этого я освобождаю дверь.
Во дворе позднее солнце режет глаза. Прошло меньше часа с тех пор, как мы вернулись с позиций, но я успел покрыться пылью поверх старой грязи. Хочется снять бронежилет и встать под воду. Вместо этого проверяю связь и зову Токарева.
– Гром, слышу. Всех, кто оставался, вывели к машинам. По списку сходится, – отвечает он после короткого треска, и я наконец позволяю себе прислониться к стене.
Токарев перечисляет фамилии, сверяясь со списком. Лейтенант умеет навести порядок там, где я уже начинаю ругаться, и сейчас его ровный голос успокаивает. Мне предстоит доложить за группу, решить вопрос со сменой и забрать людей из двора, где всё ещё небезопасно.
– Дети? И женщина, которая была с ней? – уточняю я, отворачиваясь от открытой двери медпункта.
– Трое детей с сопровождающими. Надежда сама назвалась, у неё ушиб, от госпитализации отказывается. Сказала, пока про Веру не узнает, никуда не поедет, – сообщает Токарев, слегка повышая голос: рядом с ним запускают двигатель.
Вера. Значит, её зовут Вера.
До этого она была для меня ещё одной гражданской, которую приходится доставать из разваленного дома, пока над головой продолжают бить. Я зол именно на это: на лишние минуты, на белые от напряжения губы моего бойца, который держал осыпающийся край, на собственную невозможность оставить человека под обломками. Но злость всегда охотнее находит конкретное лицо, чем признаёт, что мир устроен безобразно и с этим ничего не сделать.
– Передай женщине, что Вера у медиков, жива. Пусть едет с остальными, подробности через координатора, – отвечаю я и убираю рацию, прежде чем сказать что-нибудь лишнее.
Мы шли к школе на контроль эвакуации, когда ударило совсем рядом. После доклада о людях в соседнем доме свернули через двор. Я видел, как из заднего прохода выбралась женщина с мальчишкой под мышкой, и сначала решил, что они успели все. Потом она схватила меня за разгрузку и стала повторять про девушку у лестницы. Не о себе, не о том, что у неё кровь на лице, – про девушку.
Под обломками я сперва заметил кисть. Она медленно двигалась в пыли, будто хозяйка ещё пыталась кому-то показать, где лежит. Один из моих бойцов держал свет, двое освобождали подход, остальные отводили людей. Обломок над её голенью держался на перекошенном лестничном ограждении, и я никак не мог подсунуть руку, не задев рану. И всё это время я думал только о том, чтобы не выдернуть её раньше, чем высвободим ногу. Спешка бывает очень похожа на помощь, пока не услышишь крик.
Она всё же закричала, когда обломок сдвинули. Коротко, со злостью, словно рассердилась на боль. А потом спросила про детей. Я не сразу разобрал слова, но увидел, как она пытается повернуться назад, туда, откуда мы её вытаскивали.
К дверям медпункта подходят двое санитаров с новым раненым. Я подхватываю край носилок и помогаю занести его в соседнюю комнату. Это полезнее, чем стоять у стены и следить за врачом, который ничего мне не должен докладывать каждые полминуты.
Когда возвращаюсь, у входа лежит знакомый рюкзак. Ремень порван, наружу вывалились мокрая тетрадь и упаковка печенья. В пакете для личных вещей блестит экран телефона, перечёркнутый трещинами. Один угол вдавлен внутрь. Я нагибаюсь, подбираю тетрадь и закрываю её, успев увидеть фамилии и цифры напротив. Никаких громких заголовков, только отметки, кому сколько воды.
– Волонтёрская группа подтвердила личность. Соколова Вера Сергеевна, двадцать два. Координатор спрашивает, куда дальше направят, – говорит подошедший дежурный, держа в руках её документы.
– После решения врача. Вещи соберите и подпишите, чтобы не потерялись, – отвечаю я, укладывая тетрадь поверх рюкзака.
В помещении становится тише. До меня доносится голос врача, затем неразборчивый ответ Веры. Значит, пришла в себя. Я заглядываю через открытый проход и вижу, как она пытается приподнять голову, а фельдшер просит её лежать спокойно. На соседней койке мужчина с перевязанной кистью следит за всем с тем безучастным терпением, которое появляется у людей только от большой усталости.
– Давно знакомы? – спрашивает врач, заметив, что я опять стою у двери.
– Из завала вытащили. Час назад, – отвечаю я, и он коротко усмехается, ничего не поясняя.
– Сейчас наблюдаем. Сотрясение, ушиб голени, загрязнённая рана плеча. Признаков тяжёлой травмы при осмотре не вижу, но после завала за один взгляд выводов не делают, – объясняет он, записывая что-то в карте.
– Утренней машиной можно? – уточняю я и сразу замечаю, как он перестаёт писать.
– Если будет можно, я скажу. Пока дороги стоят, торопить вообще некуда, – отвечает врач, без раздражения возвращаясь к записи.
Я киваю. Это нормальный ответ, и спорить с ним незачем. Оттого особенно противно поймать себя на облегчении. Девушка не поедет утром – значит, будет здесь. Мне следовало бы думать лишь о том, что ей окажут помощь, а я почему-то уже успел добавить к этому её присутствие.
Глава 3
Вера
Я просыпаюсь от обиды. Кто-то забрал у меня канистру, и я никак не могу объяснить, что её нужно отнести детям. Ещё секунда – и я понимаю, что никакой канистры нет. Есть одеяло, в которое вцепилась моя правая рука, тусклая лампа за матовым плафоном и чужой кашель совсем близко.
Плечо болит. Не так, как вчера, когда я не знала, что именно во мне сломалось, а сосредоточенно, в одном месте. При попытке сесть к нему присоединяются голова и нога. Я укладываюсь обратно, сердитая на эту слаженную забастовку, и осторожно поворачиваю лицо к проходу между койками.
– Далеко собралась? – спрашивает парень в медицинской одежде, перехватывая мою кружку, прежде чем я успеваю задеть её локтем.
– Пока только понять, где я. Выше этого планы ещё не поднимались, – отвечаю я и морщусь: голос скрипит, словно долго молчала.
– Медпункт при полевой базе. Вчера вечером привезли. Воду маленькими глотками, сразу не вставай, – поясняет он, помогая мне приподнять голову.
Вчера вечером. Значит, та часть ночи, в которой я диктовала папин номер, не приснилась. Помню мужскую ладонь, белый край лотка, собственное раздражение от того, что забываю цифры. Остальное складывается плохо, и я не тороплюсь. Стоит потянуть за одно воспоминание – в ушах звенит сильнее.
На мне чужая просторная рубашка, левый рукав не застёгнут. Под ним повязка; правую голень поддерживает свёрнутое одеяло. Я шевелю пальцами ноги и с неожиданным облегчением вижу, что они слушаются. До этого боялась проверить.
– Надя? И люди, которые были в подвале? – спрашиваю я, отставляя воду обеими руками, чтобы не расплескать.
– Добрались до эвакуационного пункта. Нам передали, тебя отдельно просили успокоить, – отвечает он с улыбкой, будто ждал именно этого вопроса.
Я выдыхаю слишком резко, и сразу приходится кашлять. Парень даёт мне салфетку, а я закрываю ею рот и жду, пока успокоится дрожь. Из подвала я помню только свет фонарика и голос Нади. Уже успела придумать несколько страшных продолжений.
Телефон лежит в пакете на тумбочке. Я узнаю цвет чехла и тянусь к нему раньше, чем успеваю вспомнить про плечо. Экран вдавлен, на кнопку аппарат не откликается. В нём контакты, фотографии, незаконченные заметки – всё то, что вчера считалось частью меня, а теперь умещается в испорченный кусок пластика.
– Позвонить можно будет? Отец не знает, где я, – прошу я, положив пакет обратно.
– Координатор с ним связался. Скажу дежурной, что ты уже можешь говорить сама, – обещает парень, проверяя запись на листе у кровати.
Утро здесь узнаётся не по солнцу. Окна закрыты так, что через щели пробиваются узкие полосы света, и я не могу определить, с какой стороны двор. Просто в помещении становится больше голосов, приносят чай, кто-то просит выключить лампу над его лицом. Обыкновенная больничная жизнь продолжается в нескольких километрах от разваленного дома. От этого трудно привыкнуть к собственной постели: слишком недавно подо мной был битый бетон.
Врач приходит с чашкой, которую оставляет у двери, и долго расспрашивает меня о голове. Где болит, тошнит ли, помню ли своё имя. Последний вопрос раздражает, но я отвечаю и только потом понимаю, что он видит это раздражение и совсем не обижается.
– С плечом справились, голень сильно ушиблена. За головой понаблюдаем ещё, поэтому геройствовать сегодня не нужно, – говорит он, поправляя край повязки.
– А через сколько я смогу уехать? – спрашиваю я, стараясь не смотреть на оставленную чашку: он так и не успел сделать ни глотка.
– Ориентируемся на трое суток наблюдения, дальше по состоянию. Раньше обещать не буду. И дорога пока закрыта, – отвечает врач, присаживаясь на край соседнего свободного стула.
Я молчу. Трое суток звучат как чужая жизнь: столько воды можно развезти, столько фамилий уточнить. Но если он сейчас попросит меня пройти до двери, я вряд ли сумею доказать свою незаменимость. От этой очевидности злиться хочется ещё сильнее.
– Я могу хотя бы связаться с группой? У меня в тетради люди, которых надо отметить, – объясняю я, проводя ладонью по одеялу, чтобы занять пальцы.
– Можешь. Только не вместо сна и лечения, – соглашается он и наконец забирает свою чашку.
Он приходит, когда я пытаюсь снять с булки бумажную салфетку. Та прилипла намертво. Я ковыряю корку здоровой рукой, ненавижу эту булку и поднимаю глаза только после того, как у тумбочки останавливаются чужие ботинки.
Без каски его сразу не узнаю. Темноволосый, жёсткая линия рта, щетина, которую утром явно никто не собирался брить. На переносице след от пыли или старой царапины. Он не похож на человека, который должен помнить, кому нужна ещё одна салфетка, но замечает мою возню, берёт чистую из пачки и молча кладёт рядом.
– Вера Соколова? Макар Громов. Командир группы, которая вас вытаскивала, – представляется он, оставаясь у тумбочки.
– Значит, имя вы всё-таки узнали, – говорю я, прежде чем успеваю придумать что-нибудь более благодарное.
Он вопросительно приподнимает бровь. Я смотрю на его руки, вспоминаю, как держалась за рукав, и заставляю себя сказать нормальные слова.
– Спасибо. За меня и за остальных, – добавляю я уже тише, поднимая взгляд к его лицу.
– Остальным тоже досталось, но все из подвала вышли. Вам повезло, – отвечает он после короткой паузы, словно принимает благодарность и сразу прячет её подальше.
– До решения врача остаётесь здесь. По территории одна не ходите, к выходу только с сопровождающим, – говорит он таким тоном, каким, наверное, выдаёт распоряжения своим людям.
– Я что, под арестом? – спрашиваю я, отодвигая булку и чувствуя, как постепенно возвращается голос.
– Вы после сотрясения на военном объекте. Здесь не прогулочный двор, – отвечает он и смотрит на мою ногу, будто это дополнительный аргумент.
Вроде бы разумно. Только сказано так, что хочется немедленно встать и доказать обратное.
– Я работаю с гуманитарным центром. У меня документы, а не желание гулять у вас под окнами, – произношу я, стараясь не перейти на крик.
Глава 4
Макар
На третий день я встречаю её у двери медпункта. Вера держит папку под мышкой и спорит с санитаром из-за какого-то списка. Ногу ещё бережёт, левое плечо старается не поднимать, зато голос уже тот, который положен человеку с её упрямством. Увидев меня, она замолкает. Санитар пользуется паузой и уходит с таким облегчением, будто я только что принял у него тяжёлую смену.
– Вас выписали на хозяйственные работы? – спрашиваю я, остановившись у ступенек.
– Я помогаю разобрать фамилии. Не волнуйтесь, обороноспособность базы не пострадает, – отвечает она, прижимая папку здоровой рукой.
– Голова не кружится? – уточняю я, глядя на то, как она перенесла вес на здоровую ногу.
– Когда не командуют, почти нет, – отвечает она и тут же отводит глаза, словно сама понимает, что огрызнулась без причины.
Я пропускаю её в здание, затем иду к врачу. Он считает, что при сохранении нынешнего состояния утром можно отправлять Веру дальше. Осмотр перед выездом, затем перевязки по месту, осторожный режим ещё какое-то время. Он перечисляет ограничения, а я слушаю слишком внимательно и замечаю это лишь тогда, когда ловлю его взгляд.
– Для сопровождающих всё запишу. Не придётся запоминать, – говорит он, пододвигая к себе карту.
– Завтра идёт наш транспорт до пересадочного пункта. Мне согласовали сопровождение, могу взять её в машину, – поясняю я, стараясь, чтобы это прозвучало деловым вопросом.
– Если не будет ухудшения, пусть едет. Условия по дороге ей объясним, – отвечает врач, возвращаясь к записям.
Приказ на сопровождение появился утром. Нужно проводить машины и забрать на обратном пути людей для группы. Я не выдумывал поездку ради Веры, но, когда распределяли места, слишком быстро предложил своё. Токарев ничего не сказал. Он вообще последнее время проявляет редкое благоразумие и молчит именно там, где мне хочется услышать возражение.
Вечером иду к её комнате. Дверь закрыта, за ней шуршит бумага. Я стучу и жду разрешения, неожиданно вспоминая, как легко привык входить в любое помещение на базе.
– Завтра в шесть выезжаем. После утреннего осмотра проводим до машины, – говорю я, остановившись на пороге.
Она сидит у маленького стола. Волосы вымыты, собраны на затылке, на носу след от карандаша. Рядом открытый рюкзак, аккуратно сложенная одежда и телефон, который так и не включился. Обыкновенная девушка собирается домой. Мне нечего здесь делать дольше, чем требуется для сообщения о выезде.
– Выезжаем – это вы тоже? – спрашивает она, откладывая карандаш.
– Я сопровождаю транспорт. До пересадочного пункта поедешь со мной, дальше тобой займётся центр, – отвечаю я, и официальное «вы» снова куда-то исчезает.
– Значит, дошло до личной доставки. Испугался, что опять потеряюсь? – замечает Вера, закрывая рюкзак не с первого раза.
– Испугался, что ты снова решишь, будто можешь всё одна, – отвечаю я резче, чем собирался.
Она перестаёт возиться с молнией. Я вижу, как меняется её взгляд, и понимаю: сейчас можно остановиться, объяснить спокойно. Вместо этого продолжаю, потому что собственный страх мне неприятен, а превратить его в обвинение гораздо легче.
– После предупреждения полезла в опасный квартал. Ты вообще думала, чем это закончится? – спрашиваю я, опираясь ладонью о дверной косяк.
– Думала. Плохо, как выяснилось. Но ты каждый раз говоришь так, будто я поехала сюда развлекаться, – отвечает она и осторожно поднимается со стула.
– А со стороны это выглядит как попытка доказать, что тебе правила не писаны, – бросаю я, уже понимая, насколько несправедливо это звучит.
Вера подходит ближе. Я ожидаю привычной колкости, но у неё дрожит подбородок. Злость держит крепко; она и сама, наверное, боится, что если позволит себе другой голос, то расплачется.
– Я не просила считать меня героиней. И дурой считать тоже не просила. Ты вытащил меня, спасибо. Только потом говорить со мной можно по-человечески, – произносит она, глядя мне прямо в лицо.
Я молчу. Она поднимает руку, чтобы отодвинуть меня от косяка, и я рефлекторно перехватываю запястье. Движение получается слишком быстрым, привычным, а она всего лишь хотела пройти.
– Отпусти, – требует Вера, даже не пытаясь вырываться, и это неподвижное ожидание действует отрезвляюще.
Я разжимаю пальцы. На коже следа почти нет, но она проводит по запястью другой рукой, и мне хочется провалиться вместе с собственной уверенностью, что я всегда понимаю, как нужно поступать.
– Не надо было хватать. Извини, – говорю я, отступив от двери.
Она смотрит недоверчиво. Возможно, ждала, что я приплету к извинению ещё одно объяснение, почему сама виновата. Я не приплетаю, и после паузы Вера кивает.
– К шести буду готова, – отвечает она, снова повернувшись к столу.
В рабочей комнате Токарев раскладывает бумаги по завтрашней поездке. Мы сверяем состав машин, связь, порядок передачи людей. Затем обсуждаем дела группы на время моего отсутствия. Я заставляю себя слушать каждое слово, а когда замечаю, что снова думаю о Вере, прошу повторить последнюю фамилию. Лучше показаться рассеянным здесь, чем пропустить что-то на дороге.
– Ты бы лёг пораньше. Я смену приму, если вопросы останутся, разберусь, – говорит Токарев, закрывая папку.
– Лягу. До утра буди только по делу, – отвечаю я, убирая со стола всё, что уже не нужно.
Это получается не сразу, но несколько часов я всё же сплю. Просыпаюсь от собственного движения: во сне пытался до кого-то дотянуться. Обычно знаю, до кого, ещё прежде, чем открываю глаза. Сегодня на секунду путаюсь, и именно эта секунда заставляет сесть на койке.
Вера выходит с медсестрой вовремя. На ней чистая футболка и лёгкая куртка, левый рукав свободно прикрывает повязку. Рюкзак несёт медсестра; Вера явно недовольна этим, но спорить не пытается. Врач даёт ей бумаги и повторяет, что делать, если в дороге станет хуже. Девушка слушает серьёзно. Мне следовало бы раньше заметить: она умеет слушать, когда с ней не разговаривают как с провинившейся школьницей.
