Текст книги "Военный. Закрою собой (СИ)"
Автор книги: Марат Беркут
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
Глава 21
Вера
Просыпаюсь от холода: ночью Макар утащил к себе почти всё одеяло. Лежу на самом краю, смотрю на его спокойное лицо и возмущаюсь шёпотом. Столько серьёзных разговоров о совместном будущем, а главное упустили – спать с ним совершенно невозможно.
Тяну ткань на себя. Он не просыпается, только обнимает меня крепче. Несколько секунд раздумываю, стоит ли будить, потом забираюсь ближе и устраиваю ледяные ноги возле его тёплых икр. Это действует лучше будильника.
– Вер, ну пожалей человека, – просит Макар хриплым спросонья голосом, не открывая глаз.
– Человек приватизировал одеяло. Приходится спасаться как умею, – отвечаю я, стараясь не засмеяться слишком громко.
Он накрывает меня, поправляет край у плеча и целует в лоб. Можно ещё немного полежать. За окном кричат незнакомые птицы, в комнате стоят закрытые коробки, и всё это наше, даже неподатливый шкаф, который вчера не хотел принимать чемодан. Мне нравится думать о нём как о первой домашней трудности.
Но Макар уже окончательно проснулся. Смотрит в окно, потом на часы. Я знаю этот взгляд: день начался, а ему не поступило ни задачи, ни сообщения. Раньше его утро было расписано другими людьми и обстоятельствами. Теперь оно стоит перед ним пустое, как полка, на которую ещё не придумали, что поставить.
– У нас серьёзное поручение. Без чайника дальше жить нельзя, – напоминаю я, поворачиваясь к нему.
– Ещё занавески, – добавляет он и наконец улыбается.
После завтрака выясняется, что карниз расположен выше, чем мы оба представляли. Макар приносит стремянку, я спрашиваю, кто будет держать, а кто вешать. Он отвечает привычным движением руки – отойди, разберусь – и тут же останавливается. Вижу, как взгляд его падает на левый бок.
Поднимаюсь сама. Он придерживает стремянку, передаёт кольца и снизу ворчит, что складка справа длиннее. Когда спускаюсь, Макар целует меня в шею, и я требую повторить: первый поцелуй не успела оценить.
Дальше доходит очередь до книг. Я раскладываю их на полу, ищу тонкую тетрадь с заметками и нахожу старый чек из больничного буфета. На обороте записано время звонка врачу. Держу бумажку в руке дольше, чем нужно, потом складываю и убираю между страницами. Выбросить пока не получается.
Макар замечает, но не расспрашивает. Просто садится рядом, помогает вытаскивать книги. Вот учебник, который я так и не вернула подруге, вот роман с заломленным углом, вот папка с распечатками. Мне приятно, что мои вещи занимают здесь место. Не умещаются в одну гостевую полку, которую можно быстро освободить при необходимости.
– Стол бы сюда поставить, возле окна. Для работы, – говорю я, примеряясь взглядом к пустому углу.
– Я думал, тут будет кресло, – отвечает Макар и смотрит туда же.
На кухне есть стол, но за ним завтракают, чистят овощи, складывают сумки. Я уже представляю, как буду каждый раз убирать ноутбук и раздражаться на него за то, что сама промолчала. Поэтому объясняю сразу: мне нужен угол, где можно оставить открытую тетрадь, уйти и вернуться к той же странице.
Макар слушает, потом берёт рулетку. У стены возле камина для кресла оказывается достаточно места. А стол он обещает подобрать по размерам, чтобы не покупать первый попавшийся.
– Сразу предупреждаю, красивые слова вместо ровной столешницы не принимаются, – говорю я, присаживаясь на подоконник.
– Хорошо, что предупредила. Я только на них и рассчитывал, – отвечает он, записывая размер на обрывке картона.
Успеваем съездить в посёлок за чайником. К обеду заходит сосед, который помогал нам смотреть дом. У него небольшая столярная мастерская. Он приносит банку крепежа для расшатавшейся полки, потому что Макар спрашивал о ней ещё до переезда. Мужчины обсуждают дерево, петли и какие-то свои загадочные размеры, а я открываю ноутбук на временно свободном кухонном столе.
Редактор ответил на мой материал. Несколько замечаний, просьба уточнить одну фамилию и вопрос, возьмусь ли за продолжение. Несколько раз перечитываю последнее. Мне предлагают работу не потому, что жалеют, и не потому, что я чья-то любимая женщина. Просто текст получился, и нужен следующий.
Когда поднимаю голову, сосед уже собирается уходить, а Макар смотрит на маленькую деталь в руках с таким вниманием, какого я давно не видела. Потом рассказывает: можно будет иногда помогать в мастерской, когда окрепнет, начать с простой работы. Пока без обещаний, на пробу.
– Ты раньше этим занимался? – спрашиваю я, поворачивая к нему ноутбук, чтобы одновременно показать хорошие новости.
– Для себя понемногу. Там учиться придётся, – отвечает он, проводя пальцем по краю деревянной планки.
Он снова рассматривает планку и прячет её в ящик, чтобы не потерялась. Похоже, ему действительно хочется попробовать.
К озеру выбираемся ближе к вечеру. Идём медленно, потому что после домашних дел Макар устал, хотя старается не показывать. На берегу снимаю кеды, ступаю в воду и сразу вскрикиваю: она гораздо холоднее, чем кажется с веранды. Макар смеётся, стоя на сухом песке.
– Ну и где твоё знаменитое хладнокровие? – спрашивает он, наблюдая, как я переступаю с ноги на ногу.
– Дома осталось. Неси сюда полотенце, полезный человек, – отвечаю я, брызгая водой в его сторону.
Он успевает отступить, но на джинсах остаются тёмные точки. Смотрю на его лицо и запоминаю улыбку, которой не нужно предшествовать ничему страшному. Потом мы сидим на скамейке, пока ноги сохнут. Я рассказываю про будущий материал, Макар спрашивает, понадобится ли ехать. Отвечаю, что часть разговоров проведу по телефону, а остальное спланирую позже. Он кивает; это обычный разговор о работе, и я очень его ценю.
Ужин выходит поздним. Суп разогреваю дважды, потому что мы отвлекаемся: сначала ищем половник, потом оказывается, что для мусора не купили пакеты. Макар предлагает завести список на холодильнике. Пишу крупно «Пакеты» и ниже добавляю «Второе одеяло». Он читает, медленно поворачивает голову и улыбается так, что мне становится жарко.
Глава 22
Макар
За зиму я привыкаю к тому, как скрипит третья ступенька на веранде и где Вера оставляет очки, когда не может их найти. Привыкаю к запаху кофе, который она заваривает слишком крепко. Даже к тишине понемногу привыкаю, хотя первые недели просыпался от неё чаще, чем от любого звука.
Теперь у озера снова мягкая земля. Вчера я ходил помогать в мастерскую, вернулся с опилками в волосах и впервые за долгое время устал приятно. Вера отправила свой материал, до ночи переписывалась с редактором, а потом уснула поперёк кровати. Утром приходится осторожно отвоёвывать подушку.
Она открывает глаза, смотрит на меня и улыбается. Я лежу на спине без футболки; во сне одеяло сползло до пояса. Весенний свет падает сбоку и делает рубец на левой стороне груди особенно заметным. Тянусь за тканью раньше, чем понимаю, зачем это делаю.
– Болит? – спрашивает она, приподнимаясь на локте.
– Нет. Просто прохладно, – отвечаю я и сам слышу, насколько неубедительно это звучит в нагретой солнцем комнате.
Она не спорит, не сдёргивает одеяло. Ложится ближе, щекой на подушку рядом со мной. От этой осторожности неловко сильнее. Мы давно живём вместе, она видела меня таким, каким я сам себя видеть не хотел бы: с дренажем, со спутанными после операции мыслями, беспомощным перед обычной молнией на одежде. Странно теперь прятать от неё зажившую кожу.
И всё-таки я прячу. В полутьме легче забыть, как выглядит тело. Днём взгляд сам находит неровности, белёсую полосу на животе, свежую стянутость возле рёбер. Я воспринимал их как неудобства, пока был занят только тем, что нужно делать дальше. Теперь времени смотреть на себя стало больше.
– Я иногда думаю, что ты не на меня смотришь, а снова видишь тот карьер, – признаюсь я, не поворачивая головы.
Вера долго молчит. Я уже жалею, что сказал, но она касается моей руки поверх одеяла.
– Иногда вспоминаю. Особенно когда ты во сне задерживаешь дыхание. Проверяю, всё ли хорошо, хотя понимаю, что ты просто спишь, – отвечает она и утыкается лбом мне в плечо.
Я занят своим возвращением к обычной жизни, а её страх всё время остаётся где-то на краю внимания. Она улыбалась, отвозила меня на осмотры, спорила из-за тяжёлых коробок. Я и не спрашивал, как ей спится.
– Почему не говорила? – спрашиваю я, поворачиваясь к ней.
– Говорю сейчас. Ты тоже не сразу начал, – отвечает Вера, слегка приподнимая бровь.
Тут возразить нечего. К специалисту я впервые пошёл после настойчивого предложения врача, а потом трижды собирался отменить следующую встречу. Не нравилось сидеть напротив человека и подбирать слова для того, с чем привык справляться молча. Особенно раздражало, что он не пугался моих пауз и не торопился заполнить их за меня.
Теперь встречи стоят в календаре рядом с работой и обследованиями. Иногда возвращаюсь злой, иногда вымотанный. Вера не требует отчёта. Если захочу – расскажу, если нет – она просто оставит мне ужин. А я учусь говорить заранее, что мне нужно побыть одному, вместо того чтобы молча отталкивать её.
– Мы можем поговорить и об этом. О твоём страхе тоже, – предлагаю я, проводя ладонью по её волосам.
– Можем. Но сейчас я просто хочу полежать с тобой, – отвечает она, устраиваясь удобнее.
Отпускаю край одеяла. Она кладёт руку мне на грудь, вдали от рубца, и некоторое время водит пальцем по старому следу возле плеча. Там кожа почти ровная, о нём легко забыть.
– Этот я помню. Ты тогда делал вид, что вообще ничего не случилось, – говорит Вера, рассматривая тонкую полоску.
– Надо было впечатлить журналистку, – отвечаю я, чувствуя, как её палец замирает.
– Получилось. Ещё немного, и написала бы материал о самом упрямом пациенте, – обещает она с такой серьёзностью, что я невольно улыбаюсь.
Потом её взгляд переходит на живот. Это ранение гораздо старше. Про него я никогда толком не рассказывал: достаточно было сказать, что от осколка, и сменить тему. Сейчас вспоминаю мокрые носки на батарее, чужой спор у окна госпитальной палаты, Ленино письмо, которое перечитывал, пока бумага не стала мягкой. Память приносит не только тот день, которого я избегаю.
Вера ждёт. Я сам начинаю говорить, медленно, путаясь в последовательности. После первого серьёзного ранения боялся вернуться к своим и обнаружить, что меня уже считают ненадёжным. В двадцать с небольшим казалось, что скрыть боль можно даже от врача.
– Ты им говорил потом, что боялся? – спрашивает Вера, опуская ладонь на одеяло.
– Нет. Они сами знали, – отвечаю я и задумываюсь, почему это доходит до меня только сейчас.
О Лене рассказываю тоже. Не всю нашу жизнь сразу, а одну мелочь: она присылала мне фотографии двора, где после дождя невозможно было пройти, и подписывала, что дома условия тоже требуют хорошей подготовки. Вера улыбается. Мне сначала трудно смотреть на её улыбку, потом становится легче. Пять лет я помнил Лену прежде всего погибшей. Сейчас удаётся вспомнить её живой, сердитой из-за промокших туфель.
Новый рубец Вера касается последним. Проводит ладонью рядом, осторожно, едва задевая кожу. Я напрягаюсь, но не отвожу её руку.
– Здесь неприятно? – спрашивает она, сразу останавливаясь.
– Уже нет. Оставь так, – прошу я и накрываю её пальцы своими.
Она поднимает глаза, и от её взгляда мне становится неловко уже по другой причине. Вера смотрит на мои губы, потом придвигается ближе.
Вера целует меня. Я тянусь навстречу, но она мягко удерживает за плечо, улыбается у самых губ. Отпускаю её талию, позволяя ей придвинуться так, как удобно. Мне нравится смотреть на неё снизу, видеть, как серьёзность постепенно сменяется озорством.
– Побудь немного смирным. У тебя, кажется, свободное утро, – говорит она тихо и касается губами моего виска.
– Для тебя освободил, – отвечаю я, запуская пальцы в её волосы.
Она смеётся, возвращается к поцелую. Одеяло сползает окончательно, но мне уже не хочется его поправлять. Вера рядом, тёплая, настойчивая, хорошо знающая, как сбить меня с мысли. Я позволяю ей вести, и эта простая уступка приносит неожиданное облегчение. Можно не угадывать следующий шаг, а отвечать на её прикосновения, слышать, как меняется её дыхание, и оставаться с ней.
Глава 23
Вера
У платья всего одна неприятная особенность: застёжка на спине. В магазине продавщица справилась с ней за секунду, а я уже минут десять выворачиваю руку и рискую явиться завтра в загс с вывихом. Макар наблюдает за моими мучениями из дверей. На нём новая рубашка, пока ещё не заправленная в брюки, и выражение человека, который имеет готовое решение, но благоразумно ждёт приглашения.
– Если сейчас предложишь разрезать, я передумаю выходить за тебя, – предупреждаю я, встречаясь с ним взглядом в зеркале.
– Хотел предложить помощь, но твой вариант тоже рассмотрим, – отзывается он и наконец подходит.
Платье белое, почти без отделки. Мы нашли его в соседнем городке, куда поехали за краской для веранды. Краску так и не купили, зато продавщица до сих пор передаёт Макару приветы.
Его пальцы скользят вдоль моей спины, застёжка поддаётся. Я удерживаю платье у груди и вдруг перестаю улыбаться. Завтра я надену его уже по-настоящему. Не для примерки, не чтобы проверить длину перед зеркалом. В папке на комоде лежат наши паспорта, на кухонном столе – кольца, которые Макар сегодня дважды перекладывал, опасаясь забыть.
– Ты волнуешься? – спрашиваю я, разглядывая его через зеркало.
– Нет, я просто проверяю документы каждые полчаса от нечего делать, – признаётся он, и уголок его рта дёргается.
Я оборачиваюсь и прижимаюсь лбом к его груди. Ещё недавно казалось, что главное – выбраться живыми, а дальше всё устроится само. Оказалось, дальше приходится узнавать человека в подробностях, которых не замечаешь под обстрелом. Мы оба ещё учимся жить вместе. Завтрашняя подпись не избавит нас от этой работы, но мне хочется поставить её рядом с его подписью.
– Я тоже боюсь, – говорю я ему в рубашку, поглаживая пальцами жёсткий край воротника.
Макар чуть отстраняется, чтобы увидеть моё лицо. Я тороплюсь поднять голову, пока он не успел решить, будто речь о нас.
– Не свадьбы. Того, что начну реветь и испорчу все фотографии, – объясняю я и смеюсь, потому что глаза уже щиплет.
– Значит, будут фотографии с мокрым носом, – отвечает он, убирая прядь у меня со лба с такой осторожностью, что становится только хуже.
Я целую его прежде, чем успеваю придумать достойное возражение. Он отвечает не сразу: сначала кладёт ладонь мне на щёку, большим пальцем стирает всё-таки убежавшую слезу. От этого маленького движения внутри становится тесно. Платье мешает обнять его как следует, и я с досадой оглядываюсь на кровать.
– Сними с меня эту красоту и повесь повыше, пожалуйста. Если помнётся, завтра сама продавщица меня не простит, – прошу я, поднимая руки к его плечам.
Он вешает платье на дверцу шкафа, возвращается ко мне и останавливается совсем близко. В комнате пахнет выстиранным бельём и нагретым деревом; окно распахнуто, с озера тянет прохладой. Я разглаживаю его рубашку, хотя только что собиралась её снять. Нелепая забота, и он её понимает: перехватывает мою руку, целует пальцы, потом притягивает к себе.
В эту ночь нам не приходится торопиться. Макар смотрит на меня открыто, без прежней попытки спрятать нежность за резкостью. Я касаюсь его лица, а он закрывает глаза и поворачивается к моей ладони. Именно это и доводит меня до окончательной влюблённости: сильный мужчина, который больше не отбирает у себя право нуждаться во мне.
Позже я лежу у него под боком и слушаю, как за окном трётся о стену яблоневая ветка. Макар лениво перебирает мои волосы. Заснуть бы, завтра рано вставать, но я не могу перестать думать о том, что завтра он станет моим мужем.
– А вдруг я перепутаю палец? – спрашиваю я, приподнимаясь на локте.
– Вера, я подскажу, – обещает он с такой серьёзностью, что я всё-таки смеюсь.
Утром выясняется, что перепутать палец – самая малая из возможных неприятностей. Я не нахожу вторую серёжку, Макар не может справиться с воротником, а отец звонит с парковки у загса, куда приехал на сорок минут раньше. Услышав его голос, я едва не роняю телефон.
– Пап, мы договорились, что ты приедешь сразу к дому, – напоминаю я, зажимая мобильный между ухом и плечом.
– Я подумал, что дочь у меня одна, а дел на сегодня других нет, – отвечает он после короткой паузы и кашляет, будто виноват в этом.
Макар забирает у меня телефон и подаёт платок, заранее приготовленный во внутреннем кармане пиджака. Вот предусмотрительный же человек.
В загсе светло и немного душно. За соседней дверью плачет чей-то младенец. Перед нами женщина за столом, рядом отец с телефоном и Макар, непривычно прямой в гражданском костюме. Я сжимаю его руку и успокаиваюсь. Нам не требуется особенная обстановка, чтобы происходящее стало настоящим.
На вопрос сотрудницы я отвечаю отчётливо. Макар произносит своё «да» чуть ниже обычного и смотрит при этом на меня. Когда приходит время обменяться кольцами, его пальцы оказываются холодными. Я замечаю это и улыбаюсь. Значит, не одна я тут собиралась проявить чудеса выдержки.
– Поздравляю, жена, – произносит он уже на улице, наклоняясь ко мне, пока отец убирает телефон.
– Спасибо, муж. Теперь тебе официально придётся слушать мои советы по ремонту, – отвечаю я, поправляя ему сбившийся воротник.
К вечеру мы втроём накрываем стол на веранде. Отец привозит торт и сначала упорно отказывается садиться во главе, а потом увлекается спором с Макаром о том, чем лучше укрепить ступени. Я слушаю их, и мне хочется сохранить этот обыкновенный разговор целиком. Месяцы назад они едва могли находиться в одной комнате. Теперь оба одновременно велят мне оставить тяжёлый чайник и оба замолкают под моим взглядом.
Когда отец уезжает, мы спускаемся к озеру. Подол цепляет траву, и Макар предлагает понести меня. Я отказываюсь, зато крепче держу его за руку. На берегу никого нет; вода подхватывает закатный свет, чуть колышется у досок причала. Здесь нам хотелось сказать друг другу то, чего не скажешь перед чужим столом и приготовленным бланком.
– Я не умею обещать красиво, – начинает Макар, поворачиваясь ко мне всем телом.
Глава 24
Макар
В доме опять нет стены. Я почему-то знаю, что ещё секунду назад она была на месте, и всё равно бегу к пролому, спотыкаясь о кирпичи. Пахнет пылью, палёной проводкой и чем-то сладковатым. Во сне запах всегда приходит раньше остального. Потом уже я вижу лестницу, которая обрывается на середине, и белую дверь, лежащую поперёк коридора.
Лена должна быть за ней. Если успею поднять дверь, она выйдет; мы сядем в машину и уедем туда, где ничего этого нет. Я верю в такую простую возможность, пока не наклоняюсь и не замечаю под слоем серой пыли её руку. На пальце кольцо. Я знаю его маленькую царапину и начинаю тереть металл, словно от этого зависит, откроет ли она глаза.
– Лена, подожди, я сейчас, – обещаю я, царапая ладони об острый край обломка.
Дверь не поддаётся. Я тяну сильнее, хотя помню, что на самом деле двери здесь не было. Не было и шанса поговорить: я приехал после удара, когда спасать уже было некого. Но сон не принимает этих объяснений. В нём я всякий раз опаздываю на несколько секунд и всякий раз мог бы успеть, если бы лучше старался.
Кто-то произносит моё имя. Я дёргаюсь так, что сбрасываю с себя одеяло, и несколько мгновений не понимаю, почему сижу на кровати. Руки пустые. Ни кирпича, ни пыли. В горле саднит, под рёбрами тянет старый шов. Я дышу слишком часто и не могу остановиться.
– Макар, мы дома. Это я, Вера, – повторяет жена негромко, оставаясь на своей половине кровати.
Она не хватает меня за плечи, как в первый раз. После того случая мы договорились: сначала позвать, дать увидеть комнату, а уже потом прикасаться. Вера включает лампу, и свет падает на её голые колени, на смятое одеяло, на книгу, оставленную лицом вниз. Я читаю заглавие дважды, прежде чем буквы перестают расползаться.
– Можно к тебе? – спрашивает она и протягивает руку, не касаясь меня.
Я киваю. Её ладонь ложится между лопаток; она просто держит её там, пока я разглядываю комнату. Шкаф. Открытая дверь. Мои брюки на стуле. Чёрт бы их побрал, эти брюки, до чего же хорошо, что они висят именно здесь. Я упираюсь ступнями в пол и жду, когда собственное сердце перестанет мешать слышать.
– Опять тот дом, – выговариваю я, наконец находя её руку.
– Я поняла. Воду принести? – предлагает Вера, убирая волосы с сонного лица.
Я отпускаю её, и она идёт на кухню. Хочется попросить, чтобы не уходила даже туда, но дверь остаётся открытой, слышно, как она достаёт стакан. Я сижу на краю кровати и испытываю нелепый стыд. Мы женаты чуть больше недели. На фотографиях, которые вчера прислал её отец, я похож на нормального счастливого человека. А сейчас она снова ходит по дому среди ночи, потому что мне приснился кошмар.
Когда Вера возвращается, я пью так торопливо, что вода попадает на подбородок. Жена садится рядом, забирает пустой стакан, но не начинает утешать. Я благодарен ей за это молчание: в нём можно наконец расслышать собственные мысли.
– Думал, после свадьбы будет легче, – признаюсь я, поворачивая новое кольцо на пальце.
– Было легче, и ещё будет. Одна плохая ночь не отменяет остальных, – отвечает она и накрывает мою руку своей.
Я знаю эти слова. Их почти так же говорил специалист, к которому меня направили во время реабилитации. Тогда я слушал из вежливости и ждал, когда он выпишет нужную бумагу. Потом всё-таки пришёл ещё раз. Не из-за бумаги. Но между пониманием и умением жить с этим, оказывается, довольно длинная дорога.
– Там всё по-другому, – продолжаю я, глядя на кольцо. – Во сне она ждёт меня. А я знаю, что опоздал, и всё равно не могу перестать бежать, – добавляю я уже тише, сжимая пальцы Веры.
Жена придвигается. Я чувствую её плечо у своего плеча и вдруг вспоминаю не развалины, а Ленину смешную привычку оставлять записки на холодильнике. Она писала список продуктов, а внизу приписывала, что соскучилась. Даже если я уходил на час. Я так долго видел перед собой только последний день, что почти разучился вспоминать её живой.
– Она терпеть не могла, когда я молчал за завтраком, – говорю я, сам удивляясь тому, о чём заговорил. – Ставила передо мной кружку и спрашивала, объявлена ли у нас в семье радиотишина, – заканчиваю я, поднимая глаза на Веру.
У жены появляется осторожная улыбка. Она не отводит взгляда, не пытается переменить тему. Я рассказываю ещё немного: про записки, про неудачный пирог, который мы потом ели ложками прямо из формы. Про то, как мы спорили об имени для сына и каждый делал вид, что уступит другому. В какой-то момент голос перестаёт слушаться. Я опускаю голову, а Вера притягивает меня к себе.
Я плачу недолго, уткнувшись ей в плечо. Потом болят глаза, но удаётся произнести то, что прежде застревало в горле: я любил их. И люблю Веру. Одно не превращает другое в ложь, хотя внутри меня слишком долго жил какой-то жестокий счётчик, требовавший расплачиваться за каждый хороший день.
– Тебе не тяжело это слушать? – спрашиваю я, отстраняясь настолько, чтобы увидеть её лицо.
– Мне тяжело видеть, как ты мучаешься. Но я не собираюсь ревновать тебя к памяти, – отвечает она после раздумья, проводя пальцами по моей щеке.
Она не говорит, что понимает всё до конца. За это я люблю её сейчас ещё сильнее. Вера никогда не встречала Лену, не жила в том доме, не видела его после обстрела. Она сидит со мной в нашей спальне и не требует выбросить целую жизнь, чтобы ей досталось больше места.
– Я завтра позвоню и попрошу назначить встречу пораньше, – решаю я, кивая на телефон у лампы.
– Хорошо. Только сейчас не устраивай себе допрос до утра, – просит Вера, забираясь под одеяло и освобождая место рядом.
Я ложусь, но сон пока не идёт. Жена поворачивается ко мне, подкладывает ладонь под щёку. У неё след от подушки на виске и покрасневшие от недосыпа глаза. На свадебных снимках она была ослепительно красива; сейчас я смотрю на неё и с трудом сдерживаю желание разбудить весь дом признанием, хотя будить здесь, кроме неё, некого.
