Текст книги "Военный. Закрою собой (СИ)"

Автор книги: Марат Беркут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 9

Вера

Папа стоит у выхода с платформы и смотрит на каждую девушку с рюкзаком. Хочется крикнуть, но я почему-то не могу. За время дороги столько раз представляла эту встречу, а теперь растерялась.

Он оборачивается, делает несколько быстрых шагов и забирает рюкзак. Потом обнимает, прижимая мою голову к своему плечу, и я сразу перестаю думать, как выгляжу. От папиной куртки пахнет машиной и знакомым средством после бритья. Я цепляюсь за неё здоровой рукой и несколько секунд просто стою.

– Осторожно, у меня здесь повязка, – шепчу я, когда он сжимает крепче, и касаюсь левого плеча.

– Господи, Вера... Покажи, – просит он, отступая на полшага, и водит взглядом по моему лицу, словно пытается пересчитать все повреждения.

– Дома покажу. Врач уже смотрел, ничего страшного не осталось, – отвечаю я, поправляя съехавшую лямку, которой на плече больше нет.

Папа замечает этот бессмысленный жест, но молча ведёт к машине. Долго укладывает маленький рюкзак на заднее сиденье. Ему тоже нужно чем-то себя занять.

По дороге он рассказывает, что купил творог, но не уверен, тот ли, который я люблю. Ещё есть суп; если не захочу суп, можно быстро приготовить омлет. Я слушаю так внимательно, будто от выбора ужина зависит всё на свете. Когда на светофоре рядом резко сигналят, вздрагиваю и ударяюсь коленом о панель. Папа обрывает разговор, потом делает радио тише, хотя оно и так едва слышно.

Дома ничего не изменилось: на столе мои старые квитанции, возле ноутбука засохшая ручка. Я была уверена, что сразу почувствую облегчение. Вместо этого сажусь на кровать и не знаю, куда положить руки.

Папа приносит тарелку супа прямо в комнату. Обычно за еду возле компьютера он меня ругает; теперь подстилает полотенце на стол и ставит рядом хлеб. От этой уступки становится стыдно за каждое моё прежнее раздражённое «потом поем».

– Расскажешь, что произошло? – спрашивает он, присаживаясь на край стула и стараясь смотреть на меня спокойно.

– Расскажу. Только сначала можно в душ? – прошу я и касаюсь волос, которые, кажется, навсегда пропахли чужим дымом.

В ванной долго стою перед зеркалом, пока вода нагревается. Плечо выглядит терпимо, синяк на голени начал желтеть. Когда раздеваюсь, вспоминаю руку Макара, придерживающую ворот моей футболки, и невольно закрываю глаза.

Вечером рассказываю папе об обстреле, о детях, о дороге. Про Макара сначала получается скупо: командир, вывел, помог. Отец слушает, не перебивая, и только раз спрашивает фамилию. Я произношу её слишком мягко. Сама слышу и замолкаю.

– Громов, значит, – повторяет папа, отводя глаза к окну. – Хорошо, что он рядом оказался, – добавляет после паузы, а я киваю так быстро, что снова начинает болеть голова.

Первую ночь дома сплю с включённой лампой. Папа заглядывает, думает, что я уснула с книжкой, и тянется к выключателю. Я останавливаю его. Не объясняю, просто прошу оставить. Он гладит меня по волосам и уходит, прикрыв дверь неплотно, как делал, когда я была маленькой и боялась темноты в коридоре.

Утром идём на осмотр. Мне меняют повязку, назначают контроль, повторяют про отдых после сотрясения. Вернуться к обычным занятиям можно будет по самочувствию. Про поездки я пока не спрашиваю, боясь выдать себя.

Проходит несколько дней. Я восстанавливаю телефон, отвечаю координатору центра, передаю сведения о том, что видела. Ничего не публикую сгоряча. В заметках слишком много чужих лиц и подробностей, которые мне доверили не для того, чтобы они немедленно оказались в блоге. Раньше я думала, что главное – успеть рассказать. Теперь перечитываю и понимаю, что иногда важнее сначала спросить разрешения.

Макар не звонит. Каждый раз, когда экран загорается, успеваю обрадоваться прежде, чем вижу имя. Он мог бы передать просьбу через центр, если бы захотел. Перебираю оправдания, в которые сама уже не верю.

Я выхожу в магазин, встречаю соседку, пытаюсь поработать над текстом для редакции. Всё получается медленнее прежнего. Усталость накатывает среди дня, громкие звуки раздражают, а ночью в голове прокручивается утро в доме. Не наша близость, хотя её я тоже вспоминаю, а его пальцы на застёжке часов. Тогда уже нужно было понять, что он собрался уходить.

Папа замечает, что я плохо ем. Предлагает пригласить подругу, потом осторожно спрашивает, не хочу ли поговорить с человеком, который помогает пережившим такое. Я собираюсь отрезать, что со мной всё нормально, и останавливаюсь. Слишком часто слышала эти слова от Макара. Со стороны они, оказывается, совсем не успокаивают.

– Дай мне немного времени. Если не станет легче, я сама попрошу, – отвечаю я и придвигаю к себе тарелку, чтобы он перестал смотреть на неё с отчаянием.

– Я могу дать время. Не могу догадаться, если ты молчишь, – говорит папа, снимая очки и потирая переносицу.

Тут я срываюсь: спрашиваю, почему меня обязательно нужно чинить, как его машину. Папа поднимает голову, и по лицу видно, что попала больно. Становится ещё хуже.

– Прости, – выдавливаю я, сминая салфетку в ладони. – Я сама не понимаю, что со мной делать, – признаюсь после паузы и смотрю на чашку, лишь бы не видеть его обиды.

– Скучаешь по нему? – спрашивает отец неожиданно тихо и ставит очки на стол.

Я киваю. Теперь уже бессмысленно перечислять причины, по которым можно скучать по человеку, сохранившему тебе жизнь. Папа не об этом спрашивает, и я не об этом молчу.

– Он знает? – уточняет он, терпеливо дожидаясь, пока я подниму глаза.

– Да. Только решил, что мне будет лучше без него, – отвечаю я и слышу, как жалко звучит эта короткая версия всего, что произошло.

Папа долго молчит. Потом спрашивает, сколько Макару лет, есть ли семья. Я знаю возраст и то, что он сейчас один; о прошлом почти ничего. Самой становится неуютно от того, как мало могу рассказать. В госпитальных коридорах и под обстрелами люди узнают друг друга очень быстро, но не во всём. Я видела, как он ведёт себя, когда страшно, и не знаю, как разговаривает за спокойным завтраком.

Глава 10

Макар

О посетительнице сообщают, когда я возвращаюсь с совещания. Дежурный произносит фамилию, потом добавляет, что девушка ждёт в приёмной, и я перестаю застёгивать куртку.

Около двух недель я представлял, что скажу, если она позвонит. Теперь иду от рабочего корпуса к приёмной и не могу собраться с мыслями. Сбавляю шаг только перед входом.

Вера поднимает голову. Она сидит на стуле, поставив рюкзак между ботинками, и держит в руках сложенную бумагу. Волосы чистые, собраны кое-как; на щеке отпечаток от дороги или от собственной ладони. С виду почти такая, какой я её помню. Только сейчас она замечает меня и мгновенно выпрямляется, будто приготовилась, что начну ругать.

– Ты опять здесь? – спрашиваю я прежде, чем успеваю подобрать нормальные слова, и останавливаюсь в дверях.

– Здравствуй, Макар, – отвечает она с подчёркнутой вежливостью, разглаживая бумагу на коленях.

Закрываю дверь, отодвигаю второй стул и сажусь напротив. Вера ждёт, явно недовольная таким приветствием.

– Здравствуй. Как ты добралась? – спрашиваю уже спокойнее и замечаю, что её пальцы перестали так сильно сжимать лист.

Вера рассказывает о поезде, общей машине, документах. Говорит обстоятельно, словно заранее готовилась доказывать, что не прокралась под проволокой. Я слушаю и понимаю, как мало она ожидала от этой встречи хорошего. И всё-таки приехала.

– Ты могла сначала связаться со мной, – говорю я, когда она заканчивает, и сам слышу, насколько неудачно выбрал претензию.

– Через центр? Я просила передать, что хочу поговорить. А твоего номера у меня нет, – отвечает Вера, глядя прямо на меня. – Ты ведь его не оставил, – добавляет после короткой паузы и кладёт бумагу на стол.

Вчерашний черновик лежит в телефоне во внутреннем кармане. Собирался предложить связаться, да только Вера этого не знает.

– Не оставил, – соглашаюсь я, отводя взгляд к её рюкзаку.

Она ждёт. Я рассматриваю заевший бегунок на молнии и думаю, что мог дать ей номер у машины. Тогда мы говорили бы сейчас о чём-нибудь другом.

– Я испугался, когда услышал, что ты приехала, – признаюсь я, возвращаясь к её лицу. – Дорога, этот район... Ты помнишь, чем закончился прошлый выезд, – заканчиваю тише, увидев, как она напряглась.

– Помню. Поэтому оформляюсь через центр и собираюсь работать в тыловом узле. Меня никто не посылает туда, где я не имею права быть, – отвечает она, убирая руки со стола. – Но если ты не хочешь меня видеть, скажи именно это, – просит Вера и опускает взгляд впервые с начала разговора.

Я подаюсь к ней. Вера замирает, и я останавливаюсь с протянутой рукой. Не хочу, чтобы она снова отстранилась, как у машины.

– Хочу. Я очень хотел тебя увидеть, – произношу я и наконец беру её за руку.

Вера выпускает воздух, будто до этого задерживала его всё время, пока шла из машины сюда. Её ладонь ложится в мою, но она не улыбается. Поднимает глаза, полные слёз, и сердито моргает, стараясь с ними справиться. Я смотрю на неё и вспоминаю утро перед отъездом с такой ясностью, что становится стыдно физически.

– Я не должна была приезжать, чтобы это услышать, – говорит она, высвобождая пальцы и проводя ладонью под глазами.

– Не должна была, – подтверждаю я и остаюсь сидеть, не пытаясь вернуть её руку прежде, чем закончит.

Она говорит, что скучала. Дома было трудно, отец помог, врачи тоже, но желание увидеть меня осталось. Веру смущает признание, что на работу в центре согласилась не только ради самого дела. Мне трудно скрыть, как я этому рад.

– Я тоже скучал, – отвечаю я, когда она умолкает. – И повёл себя с тобой скверно. Сначала утром, потом всё это время, – добавляю, глядя, как она теребит манжету.

Вера встаёт. На секунду я уверен, что собирается уйти, и тоже поднимаюсь. Она делает шаг ко мне, упирается ладонями в грудь и опускает голову. Я обнимаю осторожно, помня о её плече. От неё пахнет дорожной пылью, мылом и чем-то знакомым, что я безуспешно пытался вспомнить в пустой комнате.

Она начинает плакать уже в мою куртку. Тихо, с досадой на собственные слёзы; я чувствую, как напрягается у меня под руками, пытаясь остановиться. Ничего не требую. Глажу по спине и держу рядом, пока сама не поднимает лицо.

– Вид у меня теперь совершенно убедительный, – замечает Вера, криво улыбаясь и промокая щёки салфеткой из кармана. – Сразу видно, опытный волонтёр, справляется с любой нагрузкой, – добавляет она и хмыкает сквозь последний всхлип.

– Сначала чай. Потом будешь убеждать кого угодно, – отвечаю я и невольно улыбаюсь, всё ещё придерживая её за локоть.

Нахожу кулер, беру у сотрудницы центра две кружки. Пока наливаю воду, замечаю в стекле двери собственное отражение: плечи наконец опустились, даже лицо другое.

Она с аппетитом ест печенье. Оказывается, с утра боялась отойти: вдруг я приду, не найду и исчезну. Я остаюсь рядом, пока она доедает.

Потом разбираемся с ближайшими днями. Центр действительно оформляет её для работы с заявками и материалами об эвакуированных; местному медику ещё нужно подтвердить, что нагрузки ей подходят. Поселят в гражданском корпусе, через двор от приёмной. К моим служебным помещениям у неё свободного доступа не будет, да он и не нужен для её работы.

– Если думаешь, что я теперь буду сидеть у ворот с бутербродами, то очень зря, – предупреждает Вера, заметив, как внимательно я читаю её направление. – У меня есть собственный график, – добавляет и забирает лист из моих рук.

– Бутерброды жалко, – замечаю я, и она смотрит на меня с таким изумлением, будто впервые обнаружила способность шутить.

Смех получается короткий, но после него разговаривать легче. Она диктует номер, и я сразу звоню, чтобы сохранила мой. Вера подписывает контакт просто: «Макар». Несколько секунд смотрит на экран и убирает телефон в карман.

– Если занят и не отвечаешь, я могу написать? – спрашивает она, уже без прежней колкости, и проверяет, плотно ли закрыла молнию.

Глава 11

Вера

На столе перед Макаром лежат мой паспорт, заключение врача и два листа, которые я уже начинаю ненавидеть. Вчера главным было увидеть его. Сегодня выясняется, что для жизни рядом нужно ещё правильно заполнить графу о временном проживании.

После вчерашнего примирения трудно видеть Макара собранным и чужим, в застёгнутой до воротника форме. Он замечает мой взгляд и откладывает ручку.

– Решение ещё можно изменить. Ближайший транспорт в тыл уйдёт послезавтра, – напоминает он, подвигая паспорт ко мне.

– Я умею читать расписание. И решение принимала, когда оформляла выезд, – отвечаю я, пряча документ в карман и удерживая желание обидеться на сам вопрос.

– Здесь ты остаёшься сотрудником гуманитарного центра. Мои бойцы не будут возить тебя на задания, а я не стану подписывать за тебя чужие разрешения, – продолжает Макар, постукивая пальцем по нижнему листу.

В списке разрешённых работ всё, о чём мы говорили вчера: учёт заявок, помощь на выдаче, связь с родственниками эвакуированных. Тексты после проверки, без лиц и адресов, по которым можно навести удар. Настоящая работа, на которую меня приняли отдельно от него.

– А если мы поссоримся? Мне сразу собирать рюкзак? – спрашиваю я и, несмотря на решимость, сжимаю колени под стулом.

Макар отводит глаза к окну. Мне хватает этой паузы, чтобы понять: вопрос попал туда, куда я целилась.

– Нет. Это не должно зависеть от наших ссор, – отвечает он наконец и возвращает мне второй экземпляр договора.

– Тогда договорились. Правила безопасности выполняю. Твоё настроение угадывать не обещаю, – произношу я уже спокойнее, а он коротко проводит ладонью по лицу, пряча улыбку.

Плечо позволяет обычную нагрузку, сотрясение больше не отзывается тошнотой, голень почти не болит. На слове «почти» Макар настораживается. Врач велел увеличивать нагрузки постепенно, и длинную пробежку он вычёркивает. Даже обидно: я уже представила, как мужественно её переживу.

В половине шестого за стеной роняют ведро, и я вскакиваю раньше будильника. В моей комнате тесно, зато ключ от двери лежит под телефоном. Вчера я несколько раз его проверила. Сюда можно вернуться, закрыться и остаться одной – оказывается, это важно, даже когда любишь.

Макар ждёт у крыльца. Без автомата через плечо он кажется непривычно домашним, хотя на поясе у него рация, а взгляд всё время возвращается к воротам.

– На прогулку в таком виде? – спрашивает он, разглядывая шнурки, которые я второпях завязала огромными петлями.

– Это модно. В Москве ты бы ничего не понял, – отзываюсь я, но всё-таки присаживаюсь на ступеньку и перевязываю ботинки.

Мы переходим на лёгкий бег. Меня раздражает осторожность Макара, пока я не замечаю, как он бережёт собственное правое плечо. Мы оба здесь с ограничениями, просто он носит свои молча. Темп позволяет мне отвечать на вопросы, а перед самым поворотом он сам переходит на шаг.

На обратном пути он показывает вход в укрытие, запасной проход между зданиями и место сбора гражданских. От главного корпуса туда можно добраться, не выходя на открытый двор. Я запоминаю поворот у трубы, а он заставляет меня показать маршрут самой.

– Если меня рядом не будет, за кем пойдёшь? – уточняет Макар, остановившись у неприметной металлической двери.

– За ответственным от центра. А если потеряюсь – вернусь к последней точке сбора, не побегу тебя искать, – отвечаю я, повторяя вчерашний инструктаж уже без раздражения.

– Вот это мне и нужно услышать, – замечает он и поправляет лямку моего небольшого рюкзака, перекрутившуюся на плече.

После завтрака занимаюсь с фельдшером. На столе лежат перевязочные пакеты, перчатки и учебный жгут. Руки сразу становятся неловкими: вспоминается чужая кровь на запястье после обстрела колонны. Он замечает, что я застыла, и оставляет передо мной одну запечатанную упаковку.

– Давайте сначала разберём вашу аптечку. Спешить сейчас некуда, – предлагает фельдшер, садясь напротив, и это простое разрешение возвращает мне голос.

Я спрашиваю, что действительно могу сделать, а когда начну мешать; почему нельзя выдёргивать из раны то, что в ней осталось; кому передавать сведения о пострадавшем. Он поправляет меня без насмешки. После занятия я не чувствую себя способной спасти любого. Зато знаю, чего больше не стану делать наугад.

Оружие инструктор показывает отдельно, на проверенном разряженном образце: куда не направлять ствол, почему найденное нельзя хватать. Макар стоит в дверях первые несколько минут, а затем его вызывают. Я провожаю его глазами и получаю замечание: слушать надо того, кто ведёт занятие. Заслуженное, между прочим.

Рабочие дни складываются совсем не так героически, как я себе представляла. Я сверяю номера коробок с накладными, разыскиваю исчезнувшую заявку на инсулин, переписываю карандашные пометки так, чтобы следующий человек мог их прочитать. Помогаю на раздаче, но тяжёлые ящики двигаю вместе с другим сотрудником. Вечером пальцы пахнут картоном и хозяйственным мылом, а спина ноет от стула с проваленным сиденьем. Я никогда прежде не думала, что из всех испытаний именно этот стул окажется самым настойчивым.

На третьи сутки удаётся соединить пожилую женщину с сыном: две цифры в записной книжке смазаны, и нам приходится уточнять их через центр. Услышав знакомый голос, она прижимает телефон обеими руками. Я отворачиваюсь, давая им побыть вдвоём хотя бы так. Вечером пишу об этом без фамилий и адресов, а координатор проверяет заметку перед отправкой. Мне важнее, чтобы женщину услышали, чем чтобы читатели оценили мою наблюдательность.

Макар появляется у меня урывками. Приносит батарейки для фонаря, заходит на минуту и остаётся на ужин, потому что я ставлю вторую тарелку. При других он сдержан, но больше не делает вид, что мы случайные знакомые. Иногда всё равно царапает вопросом, почему я одна у ворот, даже не успев поздороваться.

– Водитель привёз не те списки, передаю правильные. И со мной дежурный, – объясняю я, показывая папку и чувствуя, как портится настроение.

Глава 12

Макар

В третий раз проверяю строку в графике и не понимаю, почему не сходится смена. Смотрю на вчерашний лист, а мешает это заметить Верин смех за окном. Она стоит у крыльца с Токаревым. Радоваться надо: перестала вздрагивать от каждого хлопка, разговаривает с людьми. Вместо этого я разглядываю руку лейтенанта на перилах рядом с её плечом и мысленно передвигаю её подальше.

В кабинет стучат, и я отзываюсь слишком резко:

– Войдите, – бросаю я, переворачивая неверный лист и пряча его под папку.

Алина останавливается у порога, приподняв брови. Координатор снабжения приезжает дважды в неделю и не позволяет забывать о неоплаченных расходниках. На ней светлая куртка, которую в здешней пыли хочется немедленно во что-нибудь завернуть.

– Если сегодня принимаешь только пленных, я могу зайти позже, – замечает она, положив на край стола накладные.

– Извини. Что у тебя? – спрашиваю я и наконец отрываюсь от окна.

Я делаю две пометки для ответственного по хозяйству. Алина ждёт, пока подпишу получение, и забирает ручку прямо у меня из пальцев.

– Третью неделю вижу одно и то же лицо. Ты вообще отдыхаешь? В город поедешь – позвони. Хотя бы кофе выпьем без этих ведомостей, – предлагает она, складывая бумаги и ненадолго касаясь моего рукава.

Раньше мог бы отшутиться, оставить ответ подвешенным. Теперь это было бы удобно для меня и нечестно для неё.

– Спасибо, но встречаться не будем. У меня есть женщина, – отвечаю я спокойно, убирая руку со стола.

Алина смотрит на меня ещё секунду, затем кивает. Ей неприятно, и она не обязана это скрывать. Я уже собираюсь спросить про недостающую партию батарей, когда за окном снова смеётся Вера. Токарев теперь действительно касается её плеча, стряхивая что-то с ткани. Всего одно движение, а я встаю так резко, что стул задевает стену.

– Остальное передай дежурному, пожалуйста. К ведомости вернусь после обеда, – говорю я Алине, замечая, как сухо это прозвучало, но уже двигаясь к двери.

При моём появлении Вера перестаёт улыбаться. Должно быть, у меня очень выразительное лицо.

– Мне нужно с тобой поговорить, – произношу я, беря её за предплечье и разворачиваясь к пустующей раздаточной.

Она не делает ни шага.

– Макар, отпусти руку, – просит Вера негромко, глядя прямо на мои пальцы.

Я разжимаю их. Только сейчас замечаю, как напрягся рядом Токарев, и злость становится ещё неприятнее: лейтенант явно готов вмешаться, если потребуется. Мой собственный заместитель ждёт, не придётся ли защищать девушку от меня.

– Пожалуйста, давай отойдём, – повторяю я, уже не касаясь её.

Она передаёт Токареву лист, с которым работала, и идёт первой. В пустой раздаточной пахнет картоном. Вера останавливается у окна, я оставляю дверь приоткрытой.

– Тебя что-то рассмешило? – спрашиваю я, заранее понимая, насколько нелепо это звучит.

– Да. Токарев рассказывал, как они искали пропавший мешок и нашли в нём спящую кошку. Тебе нужно письменное объяснение? – отвечает она, складывая руки на груди.

Она справедливо злится, а я всё ещё подбираю вопрос, который выставит виноватым другого.

– Я видел, как он к тебе прикасался, – говорю наконец, удерживая голос достаточно тихим, чтобы нас не слышали во дворе.

– Снимал кусочек упаковки с плеча. А я видела, как Алина трогала твой рукав. Мне следовало ворваться и потащить тебя сюда? – уточняет Вера, кивнув в сторону окна.

– С Алиной ничего нет. Я только что сказал ей об этом, – отвечаю я, и девушка на мгновение отводит глаза.

В голове уже прозвучали предупреждение Токареву и приказ держаться подальше. Произнести их – дело нескольких секунд. Потом можно сколько угодно объяснять себе, что просто люблю. Я опираюсь ладонями о стол, удерживая злые слова.

– Я не хочу, чтобы ты видел во мне человека, которого приходится караулить, – говорит Вера, и злость в её голосе уступает усталости.

– Не в тебе дело, – отвечаю я, поднимая голову.

– Но руку ты схватил мне. И смеялась я, по-твоему, как-то неправильно. Значит, разбираться с этим тоже приходится мне, – возражает она, потирая предплечье, хотя следа на коже не осталось.

От этого движения особенно паршиво. На выходах привычка немедленно хватать и действовать спасает. Здесь опасности не было, пока я сам не вышел во двор.

– Ты права. Я приревновал и повёл себя как идиот, – признаю я, отходя от стола, чтобы между нами стало больше места.

– Приревновать можно. Командовать мной из-за этого нельзя, – отвечает Вера и наконец опускает руки.

Тянусь к ней и останавливаюсь: Вера отступает плечом к окну. Ладно, Громов, стой, где стоишь. Сейчас тебе не рады.

– Прости. При людях это больше не повторится. И без людей тоже, – говорю я, чувствуя, насколько непривычно звучит обещание, за которым невозможно поставить караул.

– Хорошо. Сейчас мне нужно работать, – произносит Вера после паузы и проходит к двери, не оглядываясь на меня.

Я возвращаюсь в кабинет один. Алины уже нет, на столе лежит папка с пометкой о следующей доставке. Несколько минут стою над ней, потом вызываю Токарева. Он входит с тем самым листом, который Вера передала ему во дворе, и докладывает по делу. Нам надо изменить порядок разгрузки, чтобы машины не перекрывали проход к укрытию. Я слушаю до конца и только потом убираю бумаги.

– За утреннее извини. Это была моя дурость, к тебе никаких претензий, – говорю я, выдерживая его настороженный взгляд.

– Принято, – коротко отвечает лейтенант, но расслабляется лишь тогда, когда я возвращаюсь к схеме разгрузки.

Днём Вера выходит уточнить списки у приехавшего водителя. Я уже набираю воздуха, чтобы вмешаться, но прикусываю язык. Она разбирается сама, а я занимаюсь проездом. Отказ Алине тоже не мешает закончить общие дела: документы и ответ по расходникам передаю через дежурного. Вечером всё сдано, и я наконец иду в гражданский блок. Стучу к Вере тише, чем собирался.