Текст книги "Военный. Закрою собой (СИ)"

Автор книги: Марат Беркут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 13

Вера

Просыпаюсь от того, что рядом становится холодно. Макар сидит у стола, повернувшись ко мне спиной. Лампа освещает край его руки и белую полоску бумаги, которую он держит между пальцами. Сначала думаю, что это записка, но потом различаю глянцевый угол фотографии.

До рассвета далеко, за стеной перестали разговаривать. Макар наклоняется вперёд, словно хочет встать, и остаётся на месте. Я смотрю на его затылок, не решаясь позвать.

– Макар, тебе плохо? – спрашиваю я наконец, приподнимаясь на локте.

Он закрывает фотографию ладонью. Это задевает меня раньше, чем я успеваю подумать. Кого он там прячет?

– Нет. Разбудил тебя? – отзывается он и поворачивает голову, не поднимая глаз.

– Я замёрзла без тебя, – отвечаю я, натягивая на плечи кофту.

Он порывается вернуться, но я сажусь на соседний стул. Фотографии не касаюсь, хотя любопытство так и тянет посмотреть.

– Ты вчера сказал, что хорошее может снова закончиться. Что случилось тогда? – спрашиваю я, стараясь не звучать так, будто беру интервью.

Макар трёт переносицу и долго смотрит на погасший экран телефона. Потом разворачивает снимок ко мне. На нём молодая женщина в смешной вязаной шапке, надвинутой на самые брови. Она улыбается не фотографу, а кому-то за его плечом. Снимок старый, потёртый на сгибе; лицо осталось целым, будто пальцы каждый раз обходили его стороной.

– Лена. Моя жена, – произносит он негромко и поправляет фотографию, лежащую чуть наискосок.

Я подозревала, что у его страха есть имя, и всё равно готовой не оказываюсь. Он разворачивает снимок ещё немного; пальцы выдают то, чего он не позволяет лицу.

– Расскажешь о ней? – прошу я, переводя взгляд со стола на его лицо.

– Мы познакомились, когда я учился в училище. Она приезжала к подруге. Я целый вечер старался сказать что-нибудь умное, а в итоге помог донести сумки и забыл спросить номер, – рассказывает Макар, и у него едва заметно меняется рот, будто он помнит, как тогда над собой ругался.

Он рассказывает, что Лена покупала чашки по одной: целый сервиз казался скучным. Что всегда мёрзла и забирала его свитер. Я смотрю на смешную шапку, и женщина с фотографии становится ближе; наверное, ещё и сердилась, когда он задерживался.

– Через год поженились. Я тогда решил, что всё устроилось. Служба, дом… Даже смешно, как легко это было решить, – продолжает он, проводя ногтем по белому краю снимка.

Он замолкает. Я почти спрашиваю, не принести ли воды, лишь бы встать, но заставляю себя остаться.

– Она погибла пять лет назад. Была на седьмом месяце. Мы ждали сына, – говорит Макар, уже не глядя ни на меня, ни на фотографию.

Лампа слегка гудит. Никогда раньше не замечала этого звука, а теперь он кажется невыносимым. Хочется выключить её, остановить время, сделать хоть что-нибудь, чтобы не сидеть с пустыми руками. Вместо этого я кладу ладонь на стол рядом с его рукой. Не сверху. Пусть возьмёт, если захочет.

– Я был на задании. Дом попал под обстрел. Когда доехал, спасатели уже работали, но до нашей квартиры ещё не добрались, – продолжает он тихо, с остановками, будто выбирает, какую часть воспоминания сможет вынести вслух.

Я смотрю на его пальцы. На костяшках светлеют старые следы, которых раньше я не замечала среди других шрамов. Макар сжимает руку, словно тоже вспоминает о них.

– Я помогал разбирать. Звал её, хотя мне уже говорили… Я нашёл её сам. Она была мёртвая, Вера. И он тоже, – заканчивает он, выдохнув последние слова почти беззвучно.

Придвигаю стул. Ножка скребёт по полу, и от нелепого шума хочется заплакать. Макар поворачивается ко мне; у него такое лицо, что я сразу забываю приготовленные слова.

– Ты не обязан рассказывать дальше, – произношу я и протягиваю ему руку.

Он берёт её слишком крепко. Потом замечает это, ослабляет пальцы и вдруг прячет лицо в мою ладонь. Я встаю, обнимаю его за плечи. Макар сначала застывает, словно прикосновение застало его врасплох, а потом наклоняется ко мне. Его дыхание сбивается. Он пытается выровнять его, сердится на себя, и от этого становится только хуже.

– Я должен был вывезти её раньше. Не ждать, пока всё станет совсем плохо. Мы говорили об этом, я обещал разобраться с дорогой, – выговаривает он мне в кофту, цепляясь за ткань у талии.

В голове всплывают чужие утешения, которые мне говорили после смерти мамы. Она не мучилась. Так лучше. Держись, ты молодая. Я ненавидела каждое, хотя понимала, что люди хотят помочь. Теперь сама стою в нескольких словах от такой же бесполезной жестокости.

– Я не знаю, что тогда можно было сделать. Меня там не было, – отвечаю я, гладя его по затылку.

Он поднимает голову. В мокрых глазах мелькает удивление, и я глажу его щёку, не зная, что ещё сказать.

– Но ты поехал к ней, как только смог. Ты искал её. Ты любил их, Макар, – добавляю я, удерживая его лицо ладонями, чтобы он видел, что я не просто заполняю тишину.

Он дышит тяжело, с приоткрытым ртом, будто только что вернулся с долгого подъёма. Я убираю со стола пустую чашку, наливаю воды из бутылки. Стакан он принимает обеими руками. Я опускаю глаза: ему явно неприятно, что я смотрю на дрожащие пальцы.

– Когда тебя нашли под завалом, я увидел её. На секунду, но хватило, – признаётся Макар, опуская стакан на стол.

От его слов внутри неприятно холодает. Мне хочется спросить, кого он видит теперь, когда целует меня. Вопрос постыдный рядом с таким горем, но он возникает, и я ничего не могу с ним сделать. Макар замечает, как меняется моё лицо.

– Ты другая. Я не потому с тобой, что хочу что-то вернуть, – говорит он, проведя большим пальцем по моему запястью.

Я киваю не сразу. Вспоминаю наши споры, его редкий смех, то, как слушал мой рассказ о женщине с записной книжкой. Тогда он смотрел именно на меня.

– Я боюсь потерять именно тебя. И каждый раз делаю всё, чтобы ты сама ушла, – продолжает Макар с горькой усмешкой, которую я вижу чаще, чем хотела бы.

Глава 14

Макар

Вера приходит с телефоном в руке. Садится, тут же встаёт и проходит к окну. Я откладываю бумаги, ожидая, пока она повернётся.

– Отец едет сюда. Вернее, в город, где у центра пересадочный пункт. Я отправила адрес, – говорит она наконец, глядя на тёмный экран.

– Когда будет? – уточняю я, придвигая ей стул.

– Послезавтра утром. Он уже купил билет. Я не стала спорить по телефону, иначе мы опять наговорили бы друг другу лишнего, – отвечает Вера и садится, положив руки на колени.

Обо мне отец знает. О том, насколько близко к опасному району она работает, Вера старалась не говорить. Теперь он позвонил координатору, а дочь объяснила остальное. Не могу осуждать его желание приехать.

– Я поеду с тобой. Если согласуют выезд, – говорю я, беря её за руку.

Она смотрит на меня с таким облегчением, что я крепче сжимаю её руку.

– Только не начинай говорить, что никому меня не отдашь. Он и так уверен, что я совсем потеряла голову, – просит Вера, слегка сжав мои пальцы.

– Постараюсь не подтвердить это в первые пять минут, – обещаю я, и она выдыхает что-то похожее на смех.

К вечеру получаю разрешение на короткий выезд с плановым транспортом в тыловой узел. Токарев принимает дела, записывает, когда я должен выйти на связь. В назначенное утро выезжаем; Вера засыпает у меня на плече. Я смотрю на мелькающие за окном целые дома и пытаюсь представить разговор, который нам предстоит.

Сергей Соколов – сухой мужчина с седыми висками, в старой куртке и тщательно вычищенных ботинках. Увидев Веру у входа в центр, бросает сумку и обнимает дочь так, что у неё меняется лицо. Я отвожу взгляд, давая им время.

В переговорной пахнет вчерашним кофе. Сергей аккуратно вешает куртку на спинку стула и только после этого смотрит на меня.

– Значит, вы и есть Макар, – произносит он, не протягивая руки.

– Макар Громов. Здравствуйте, Сергей, – отвечаю я и остаюсь стоять, пока Вера не садится между нами.

Вера расспрашивает о дороге. Отец отвечает через слово, замечая всё: усталые глаза, заживший след на плече над воротом. На меня смотрит, только когда дочь упоминает, что меня ждут обратно к вечеру.

– Хотел бы несколько минут поговорить с вами без дочери, – говорит он, разглаживая ладонью рукав своей рубашки.

– Пап, только без суда за закрытыми дверями. Я схожу за водой и вернусь, – предупреждает Вера, поднимаясь и бросая на меня короткий взгляд.

Я киваю. Стоит двери закрыться, Сергей наклоняется вперёд.

– Вам тридцать один. Ей двадцать два. Она ещё верит, что любую беду можно переспорить. Вы-то должны понимать, куда её занесло, – начинает он, удерживая голос тихим, но от этого не менее злым.

– Понимаю, – отвечаю я и кладу руки на стол, чтобы не скрещивать их на груди.

– Тогда зачем позволяете оставаться? Нравится, что девчонка смотрит на вас как на героя? – спрашивает он, и последнюю часть произносит с таким презрением, что у меня сводит челюсть.

Он знает обо мне несколько фактов и уже вынес решение. Но я представляю его у телефона, когда Вера не отвечает, и удерживаю готовую вырваться резкость.

– Она работает по оформленному направлению. На задания с моей группой не ходит. Если станет опаснее, гражданских должны вывезти, – объясняю я, не превращая разговор в перечисление своих заслуг.

– Должны. Вы так и скажете мне, если опоздают? – переспрашивает Сергей, резко выпрямляясь на стуле.

Я молчу, вспоминая обстрелянную колонну. На ней тоже должны были вывезти людей в безопасное место.

– Гарантии, которую вы хотите, здесь нет, – произношу я и смотрю ему в лицо.

– Прекрасно. Тогда зачем всё это? У вас работа, приказ. У неё есть дом, – говорит Сергей, обводя рукой комнату, будто этим движением может убрать всё, что привело нас сюда.

Я собираюсь ответить и замолкаю: Вера входит с бутылкой и бумажными стаканчиками. Ставит их перед нами, сама остаётся у стола.

– Пап, я слышала. Дома я тоже думала о людях, которые здесь остались. Макар не единственная причина моей работы, – говорит она, откручивая крышку слишком старательно.

– Но главная причина того, что ты снова поехала, – возражает Сергей, и Вера перестаёт возиться с бутылкой.

– Да. Я хотела к нему. Об этом следовало сказать прямо, а я боялась нашего разговора, – признаётся она, глядя на отца.

Он смотрит на дочь уже иначе, без готовой следующей фразы. Вера садится напротив и ждёт.

– После мамы у меня только ты. Я не хочу однажды узнать из новостей, что тебя больше нет, – произносит Сергей, проведя ладонью по рту.

Вера присаживается рядом, касается его руки. Он не отстраняется, но смотрит на меня, словно ответ всё ещё зависит от моего решения.

– Я люблю вашу дочь, – говорю я, выбирая наконец единственные слова, которые не требуют объяснений.

– И что вы будете с этой любовью делать? Жениться собираетесь? Возить её за собой по таким вот комнатам? – спрашивает он, кивнув на облупленный край подоконника.

Я поворачиваюсь к Вере. Она насторожена: дальше ближайших дней мы почти не заглядывали.

– Я хочу с ней жить. Дома, куда возвращаются оба. Про свадьбу мы ещё не решали, – отвечаю я, заметив, как Вера медленно выдыхает.

– А когда этот дом появится? После какой именно войны? – уточняет Сергей с усталой злостью.

– Я не назову вам дату. Сейчас не могу уйти со службы просто потому, что мне захотелось другой жизни. Но это не значит, что другой жизни я не хочу, – говорю я, с трудом удерживаясь от обещаний, которые понравились бы всем троим.

Ещё час говорим о работе, деньгах, о том, как часто она сможет приезжать. Сергей повторяет некоторые вопросы. Вера повышает голос и сама снижает его, когда отец отворачивается. За окном идут люди с пакетами, а бумажные стаканчики перед нами давно пусты.

На обратный поезд отец возьмёт билет завтра. Вера помогает найти гостиницу, переписывает адрес в его блокнот. Он мог бы сохранить его в телефоне, но позволяет ей возиться.

Глава 15

Вера

Меня будит удар. Лампа над дверью гаснет, что-то сыплется на подоконник. Несколько секунд я лежу, не понимая, где окно и почему в ушах такой звон. В коридоре кричат, и тело двигается раньше, чем возвращаются мысли.

Натягиваю брюки. Ботинки стоят там, где я их оставила. У стула выданные жилет и каска, под ним рюкзак. Я попадаю ногой мимо ботинка, злюсь, пробую ещё раз. В памяти вспыхивает утренняя дорожка и Макар, заставивший меня показать вход в укрытие. Я повторяю нужный поворот, пока надеваю жилет дрожащими руками.

– Вера, выходи! К внутренней лестнице! – зовёт Макар из коридора, стуча в мою дверь.

Он уже в снаряжении. Лицо в свете фонаря кажется чужим, на щеке полоска пыли. Я шагаю к нему, и он быстро проверяет, застёгнут ли мой жилет, поправляет каску, которую я успела надеть на ходу. У стены стоит женщина из центра, босой пяткой наступая на развязанный шнурок. Я наклоняюсь помочь, а Макар тем временем смотрит за угол.

– Все идут вниз. Не задерживаемся у окон, – командует он, пропуская нас к лестнице.

В укрытии тесно, кто-то плачет, уткнувшись в ладони. Координатор сверяет фамилии, и я с готовностью отзываюсь. Макар говорит в рацию у выхода. Смотрю на его спину, чтобы не исчез незаметно.

Новый удар приходится ближе, по стене идёт пыль. Когда грохот стихает, координатор раздаёт воду, а я помогаю соседке натянуть носок. Не получается попасть пяткой, и мы виновато смеёмся. У входа появляется Макар, и смех тут же обрывается.

Он сообщает, что основной проход повреждён. Старший узла дал команду вывести гражданских через резервный выход, пока между ударами есть промежуток. Токарев уже принимает первую группу. Я встаю вместе со всеми, но Макар задерживает мой взгляд на секунду дольше, чем чужие.

– Держись за тем, кто впереди. Если остановится – тоже останавливайся, – напоминает он негромко, проверив застёжку у меня под подбородком.

Я киваю. Хочется спросить, что происходит, кто стреляет, насколько всё плохо. Но его рука на моей каске задерживается всего на мгновение, и я понимаю: ответов, которые мне нужны, у него тоже может не быть.

За хозяйственным корпусом через проход лежит секция навеса, пахнет горелой проводкой. На месте знакомого окна чёрный проём. Я вдруг вспоминаю кружку на столе, будто от неё хоть что-нибудь зависит.

Макар идёт с замыкающими. Впереди между зданиями появляются и исчезают люди, слышен приглушённый голос Токарева. Мы успеваем миновать навес, когда со стороны ворот раздаётся треск, а затем очередной взрыв глушит остальные звуки. Меня бросает коленями на землю. Кто-то сверху прижимает мою голову, пока по спине сыплется мелкий мусор.

Поднимаюсь не сразу. Макар тянет меня под защиту стены, затем оборачивается к двум бойцам позади. Один показывает на заваленный промежуток между зданиями. Путь, по которому только что прошли остальные, скрыт дымом. Я различаю в рации голос Токарева, но не слова; Макар отвечает коротко и указывает в другую сторону.

– Идём к карьеру. Остальных выводят, они впереди, – объясняет он, наклоняясь к моему уху, чтобы перекричать звон.

Я боюсь, что он говорит это только ради меня. Через несколько шагов рация снова оживает, и я слышу, как он уточняет число людей. Ответ Токарева вырывает воздух у меня из груди: наша группа действительно прошла. Макар велит бойцам придерживаться края балки; они отходят чуть в сторону, оставаясь в поле зрения, пока я спотыкаюсь на неровной земле.

Склон под ногами осыпается. Рюкзак цепляется за сучок, и на секунду мне кажется, что меня кто-то держит. Я дёргаюсь так резко, что теряю равновесие. Макар освобождает лямку, ставит меня на ноги, но не ругает. От того, как сосредоточенно он двигается, страшнее, чем от крика.

Мы спускаемся в балку. Теперь здания закрыты складкой земли, и грохот доносится будто из другой комнаты, слишком близкой, чтобы можно было расслабиться. Макар останавливается, проверяет меня фонарём, прикрыв свет ладонью. Я смотрю на грязь у себя на коленях, пытаясь понять, где грязь, а где кровь.

– Голова кружится? Где-нибудь болит? – спрашивает он, осторожно касаясь моей каски.

– Колени. Я упала на них. В остальном цела, – отвечаю я, заставляя себя не говорить привычное «нормально», которое ничего не объясняет.

Он опускает взгляд, убеждается, что я могу опереться на обе ноги. Его пальцы задерживаются на моей руке. Я сжимаю их крепко, почти болезненно; он отвечает и сразу отпускает, потому что в рации снова треск.

Двое бойцов уходят проверить соединение с остальными у развилки, а мы поднимаемся вдоль старой выработки. Здесь совсем другой запах – сырой камень и прелые листья. Под нависающим краем скалы темнеет неглубокий грот. Снаружи его закрывает осыпь, внутри у стены лежит свёрнутый брезент. Макар объясняет, что это резервное укрытие, отмеченное ещё при подготовке маршрута. Я рассматриваю брезент: здесь бывали наши, это не случайная дыра.

На брезенте я придерживаю руками дрожащие колени. Макар ставит воду, проверяет аптечку, достаёт из рюкзака запасной фонарь. Первый я нащупываю в кармане. Рюкзак собран, нужное на месте – хоть что-то я сегодня сделала правильно.

– По чуть-чуть. Потом ещё попьёшь, – говорит Макар, придерживая бутылку, когда я слишком жадно прикладываюсь к горлышку.

Он пытается связаться с Токаревым. Ответ пробивается кусками, пока он не отходит к краю каменной ниши. Я слышу, как он называет нашу точку, повторяет, что со мной всё в порядке, и спрашивает о проходе. Потом рация замолкает, оставив после себя ровное шипение.

– Что теперь? – спрашиваю я, когда он возвращается за рюкзаком.

– Проверю ближнюю развилку и встречу наших. Нужно понять, откуда можно вывести тебя к остальным. Отсюда плохо проходит связь, – объясняет он, присаживаясь передо мной.

Я смотрю на вход, за которым начинается темнота, и не представляю, как останусь здесь одна.

– Я могу идти. Возьми меня с собой, – прошу я, уже поднимаясь на ноги.

Глава 16

Макар

До выработки остаётся метров тридцать, когда слева хлопает так, что земля под ногами будто проваливается. Успеваю повернуться к откосу, но всё равно падаю. Каменная крошка сыплется за ворот, во рту скрипит песок. Несколько секунд лежу, ожидая следующего разрыва, и только потом понимаю: подняться не получается.

Левый бок печёт под бронёй. Пробую опереться на локоть, и боль обрывает вдох на середине. Между боковым краем плиты и поясом что-то тёплое. Ладонь сразу становится мокрой.

Вот ведь дрянь.

Рация хрипит у плеча. Я успел найти Токарева на связи, передал, где мы с Верой, и получил ответ: к карьеру попробуют подойти со стороны старой дороги. Теперь нужно сообщить, что своим ходом я оттуда не выйду. Нажимаю тангенту, однако вместо позывного получается кашель. От него темнеет в глазах.

Грот совсем близко. Вижу светлый камень у входа, на котором Вера оставила флягу.

– Вера, не выходи на открытое! – выговариваю я, увидев движение у камня; голос выходит непривычно тонким.

Она останавливается у края откоса, смотрит на меня, и лицо у неё меняется. Приседает, быстро перебирается вдоль осыпи. Я хочу приказать ей вернуться, но она уже рядом и подсовывает мне под голову сложенный рукав.

– Смотри на меня. Ты можешь говорить? – спрашивает она, убирая с моего лица песок дрожащими пальцами.

– Рацию возьми. Токарев знает, где мы, – отвечаю я и пытаюсь нащупать крепление, однако Вера опережает меня.

Она нажимает кнопку слишком рано и отпускает раньше, чем заканчивает фразу. Приходится показать ещё раз. Мне стыдно за внезапное раздражение: она ведь не боец, вчера занималась коробками с детским питанием, а сейчас сидит рядом с моей кровью. И всё-таки слушает, поправляет хват и повторяет сообщение уже отчётливо.

В ответ доносится треск. Разбираю своё имя, потом связь обрывается.

Новый разрыв звучит дальше, но Вера вздрагивает всем телом. Накрываю её пальцы ладонью, стараясь удержать. Ей кажется, что я снова командую, а я всего лишь проверяю, здесь ли она. Взгляд цепляется за её левое плечо. Там под курткой ещё розовый след от того завала. Зачем я снова привёл её к этому?

Нет. Сейчас нельзя уходить в эту привычную яму. Она здесь, живая, и ждёт от меня того, что я ещё могу сделать.

– Под выступом аптечка. Я пока останусь так, – говорю я, показывая глазами на вход; длинная фраза забирает слишком много воздуха.

Вера возвращается почти сразу. Руки у неё не становятся увереннее, но движения делаются точными. Она помнит, где лежит перевязочный пакет. Помнит, что нельзя просто стащить с меня всё снаряжение одним рывком. Когда цепляется застёжка, девушка тихо ругается; это злое, совершенно мирное слово почему-то помогает мне лучше её уговоров.

Она открывает место ранения и на секунду застывает. Я вижу только её лицо, но мне хватает.

– Не смотри на кровь. Смотри, что делаешь, – прошу я, удерживая взгляд на ней.

– Я и смотрю. Помолчи уже, – отвечает Вера сердито и прижимает повязку; по щеке у неё ползёт грязная полоска от слезы.

Хочется усмехнуться. Похоже, время моих приказов на сегодня вышло. Вместо улыбки получается судорожный выдох, и она тут же наклоняется ближе.

Не знаю, сколько проходит минут. Солнце ещё не поднялось над краем карьера, но серого света хватает, чтобы разглядеть её разбитую костяшку. Откуда? Она ударилась, пока бежала ко мне? Мысль вязнет.

– Макар, глаза открой. Я боюсь, когда ты вот так замолкаешь, – говорит Вера, и на последнем слове голос у неё наконец ломается.

Открываю. Пытаюсь ответить, что всё под контролем, но даже сейчас не могу заставить себя сказать такую глупость. Она поймёт. Уже поняла.

– Мне тоже не нравится, – выдыхаю я, чуть сжимая её пальцы.

Вера шумно втягивает воздух, будто только теперь разрешила себе дышать. За моей спиной начинается пологая борозда, ведущая под выступ. До неё несколько шагов; подниматься в полный рост не нужно. Я пробую помочь здоровой рукой, она придерживает меня, тянет за край снаряжения. Мы перемещаемся так медленно, что мне хочется выругаться. Каждый короткий рывок приходится пережидать.

Наконец открытое небо исчезает из глаз. Камень над нами закрывает склон. Вера опускается рядом, всё ещё прижимая повязку, и сердито отбрасывает со лба волосы. Ей неудобно, колено попало на острый щебень, но она не двигается.

– Поправь ногу, – прошу я, заметив, как она кривится.

– Ты серьёзно сейчас за мою ногу переживаешь? – спрашивает она с таким возмущением, что я всё-таки улыбаюсь.

Затем меня знобит. Это хуже боли: холод забирается под кожу, хотя воздух становится теплее. Вера накидывает на меня то, что находит в аптечке, устраивает куртку вокруг плеч и вновь берётся за рацию. Стараюсь следить за её словами, но они распадаются.

Пять лет назад я тоже куда-то не успевал. В памяти мелькает знакомая дверь, заклинившая после удара. Я знаю, что за ней, и всё равно хочу отодвинуть время, заставить себя прийти раньше. Потом чужая ладонь касается щеки, и дверь пропадает.

– Это я, Вера. Посмотри на меня, – говорит она почти у самого уха, не позволяя мне отвернуться.

– Знаю, – отвечаю я после паузы и нахожу её руку.

Больше всего боюсь снова остаться один в том месте, из которого нельзя выбраться усилием воли. Но Вера здесь, сердится, что я закрываю глаза, и от её голоса возвращается ощущение времени. Мне впервые не нужно скрывать от другого человека, как мало у меня осталось сил.

Из рации вдруг вырывается знакомый голос. Вера подаётся вперёд, отвечает, затем прижимает аппарат к плечу, чтобы освободить руку. Я различаю позывной Токарева и слово «носилки». Хочется уточнить, откуда они идут, но Вера качает головой раньше, чем я успеваю заговорить.

– Услышали нас. Макар, услышали, – сообщает она, наклоняясь так близко, что я вижу пыль на её ресницах.

Киваю едва заметно. Хрип рации теперь слышится совсем рядом. Человек на другом конце связи знает, где мы, а Вера держит мою руку и больше не даёт ей упасть на холодные камни.