Текст книги "Военный. Закрою собой (СИ)"
Автор книги: Марат Беркут
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
Глава 17
Вера
Рация лежит у моего колена, и я боюсь шевельнуться: вдруг именно в этом положении нас слышат. Только что Токарев сказал, что к нам идут. Я переспросила два раза, пока он не велел отвечать короче и беречь заряд. Раньше я бы обиделась на этот тон. Теперь готова слушать его сколько угодно, лишь бы снова не остаться с треском вместо голоса.
Макар лежит под каменным выступом, но ноги всё ещё на свету. Я смотрю на подошвы его ботинок и ненавижу себя за то, что не могу сделать больше. До сухого углубления, которое мы называли гротом, совсем немного. Метр, может быть, полтора. А для нас это расстояние, которое нужно преодолеть.
– Ещё чуть-чуть. Я помогу, только сразу скажи, если не сможешь, – предупреждаю я, наклоняясь к его лицу.
Он пытается кивнуть и почти незаметно отталкивается правой ногой. Я подхватываю край его снаряжения, упираюсь пятками в землю. Нас хватает на несколько сантиметров. Потом ещё на несколько. Макар закрывает глаза, и я останавливаюсь, не зная, от боли он замолчал или снова уплывает куда-то, где не слышит меня.
Когда его ботинки наконец оказываются в тени, сажусь прямо в пыль. Ладони дрожат так сильно, что не получается завернуть угол лёгкого покрывала. Мне казалось, если по-настоящему любишь человека, в нужный момент найдутся и силы, и правильные слова. Ничего подобного. Я люблю его до тошноты, а единственное, что могу сейчас, – не убирать руку с повязки и слушать указания по рации.
От него пахнет землёй, потом и кровью. Несколько часов назад я прижималась к его плечу и злилась, что он снова собирается куда-то идти. Теперь готова отдать всё, чтобы услышать обычное недовольное замечание. Пусть велит застегнуть куртку, убрать волосы, отойти от двери. Я даже спорить сразу не стану.
– Ты говорил, у вас здесь всё по расписанию. Что-то помощь задерживается, – говорю я, пытаясь достать привычную насмешку из пересохшего горла.
– Жалобу напишешь, – шепчет Макар; один уголок его рта едва приподнимается.
На секунду у меня внутри отпускает. Вот он. Не другой, не исчезнувший под бледностью и болью, а мой невыносимый человек, способный даже сейчас ответить. Но улыбка сразу пропадает, он снова смотрит мимо меня, и я цепляюсь за его руку.
Я не спрашиваю, любит ли он меня, не заставляю давать обещания. Всё это вдруг кажется жестоким: требовать от раненого мужчины ещё и утешать меня. Лучше рассказываю, что Токарев на связи, что аптечка рядом, что я никуда не отошла. Самые обыкновенные вещи, которые могу подтвердить.
– Я слышу тебя, – произносит Макар с усилием и поворачивает голову на мой голос.
– Тогда потерпи. Я же могу разговаривать без остановки, ты сам жаловался, – отвечаю я и осторожно убираю прилипшую к его виску травинку.
Где-то над карьером хлопает. Пригибаюсь прежде, чем понимаю, что делаю. Макар пытается приподнять здоровую руку, будто собирается прикрыть меня, и я возвращаю её ему на грудь. Ругаюсь уже вслух. Не на него – на этот нелепый жест, который срабатывает раньше мысли. Даже лежать спокойно ему приходится учиться.
Время меряется не минутами. Вот на краю повязки появилось новое пятно. Вот он ответил на имя. Вот я снова проверила, не запуталась ли ткань возле лица. Вода во фляге гремит совсем рядом, но я не решаюсь ничего менять без медика. На инструктаже всё было понятно, пока вместо человека передо мной лежал учебный манекен.
Рация оживает, и я вскидываюсь так резко, что сводит шею. Токарев просит назвать, что вижу у входа. Я описываю светлый камень, поваленный куст, ржавую железку в осыпи. Он не обещает быть здесь через секунду. Говорит, что приближаются, и эта честность страшнее утешения, зато за неё можно держаться.
Вскоре снаружи осыпаются мелкие камни. Я замираю. Голова понимает: это могут быть свои, а тело готовится закрыть Макара собой, совершенно бесполезно и без всякого расчёта. Потом слышу знакомый голос.
– Вера, это мы. Не вставай, – окликает Токарев, появляясь у края укрытия; взгляд его сразу опускается на раненого.
Лицо у лейтенанта серое от пыли, один рукав надорван. За ним протискивается мужчина с медицинской сумкой, следом – двое бойцов со сложенными носилками. Людей вдруг становится так много, что я не знаю, куда деть колени и руки. Продолжаю прижимать повязку, даже когда фельдшер уже рядом.
– Дальше я. Вы хорошо помогли, теперь освободите мне место, – говорит он спокойно и накрывает мои пальцы своими.
Не сразу понимаю, что можно отпустить. Кажется, стоит отнять ладонь, и всё, что я удерживала последние минуты, выскользнет. Фельдшер не дёргает меня, повторяет просьбу, глядя прямо в глаза. Отодвигаюсь и прижимаю испачканные руки к себе.
Макар отзывается на вопросы. Медленно, с паузами, но отвечает. Медик работает, а я слежу за его лицом в надежде прочесть то, чего никто не говорит. Он не хмурится сильнее, не торопится беспорядочно. Это пока единственные хорошие новости, которые я могу себе позволить.
Токарев приседает возле меня и коротко спрашивает, цела ли я. Хочу сразу кивнуть, но замечаю, что по тыльной стороне кисти подсохла собственная кровь. Ерунда, царапина о камень. Показываю её, потому что он смотрит так, что соврать не получится.
– Со мной пойдёте. Рядом с носилками тесниться не надо, там каждый шаг на счету, – предупреждает он, указывая на выход.
– Я только буду видеть его? – спрашиваю я; страшнее всего оказывается произнести эту маленькую просьбу.
– Будете, – отвечает Токарев и на секунду сжимает моё здоровое плечо.
Когда Макара перекладывают, он стонет. Я прикусываю губу, чтобы не рвануться помогать туда, где уже работают люди, которые умеют. Мне остаётся собрать аптечку и флягу. Эти вещи до странного простые. Закрыть молнию. Поднять ремень. Не забыть рацию. Делать хоть что-нибудь, пока чужие руки держат его жизнь увереннее моих.
Мы выходим из укрытия. Носилки покачиваются передо мной, и я всё время спотыкаюсь, потому что смотрю только на лицо Макара. Токарев один раз придерживает меня за локоть и велит следить под ноги. Злюсь на себя, опускаю глаза. Щебень, корень, кусок проволоки. Ещё шаг. Я больше не должна становиться человеком, которого тоже придётся вытаскивать.
Глава 18
Макар
На потолке тёмная точка. Пока пытаюсь понять, что это – крепление, мошка или грязь, – за стеной с грохотом проезжает тележка. Я дёргаюсь, и слева под рёбрами вспыхивает боль. Сразу вспоминаю карьер. Руку Веры, скользкую от моей крови. Её голос в рации.
Нужно найти её.
Пробую приподняться, но тело словно оставили где-то отдельно, выдав мне взамен тяжёлую, неповоротливую вещь. Во рту сухо, к коже тянутся провода, рядом стоит прозрачный пакет с жидкостью. Понимаю, где нахожусь, только не понимаю, сколько времени прошло.
– Вера где? – спрашиваю я у женщины, которая появляется возле кровати; голос едва выходит из горла.
Она смотрит на экран, поправляет что-то сбоку и лишь потом переводит взгляд на меня. От этой паузы хочется схватить её за руку, потребовать ответа. Не делаю этого. Не потому, что стал выдержаннее: рука пока поднимается с трудом.
– Девушка, которая приехала с вами? Она здесь, в госпитале. Сейчас позову врача, – отвечает медсестра, проверяя, не мешает ли мне край подушки.
Здесь. Я повторяю это слово про себя и замечаю, что могу снова вдохнуть, насколько позволяет боль. Значит, не осталась в карьере. Не потерялась по дороге. Всё остальное можно спросить потом.
Врач приходит через несколько минут. Объясняет коротко, без особенного сочувствия в голосе, за которое я ему благодарен: операция закончена, повреждение серьёзное, ближайшие дни требуют наблюдения. Я слышу слова о лёгком, кровопотере и дренировании. Запоминаю не всё. Достаточно того, что трубки нельзя трогать, а попытка встать сейчас не сделает меня крепче.
– Сколько я здесь? – спрашиваю я, дождавшись, когда он закончит осмотр.
– Вас привезли вчера. Сегодня будем смотреть по состоянию, – отвечает врач, записывая что-то в листе у кровати.
Вчера. Для меня между камнями и белым потолком прошло несколько мгновений. Для Веры – целая ночь, о которой я ничего не знаю.
– Я хочу, чтобы ей сообщали обо мне. Вере Соколовой, – говорю я медленно, стараясь произнести фамилию отчётливо.
Врач уточняет, кому разрешаю передавать информацию. Отвечаю на вопросы, называю её ещё раз. Удивительно, сколько сил может потребовать простая просьба, если уже не спрячешь слабость за приказным тоном.
– Как только посещение будет возможно, её позовут. Пока отдыхайте, – обещает врач и возвращает ручку в карман.
Мне не нравится это «пока». В нём можно уместить час, сутки, целую жизнь. Однако человек передо мной не обязан устранять мои страхи в ущерб работе. Закрываю глаза и обнаруживаю, что от одного этого движения устал так, будто опять выбирался из карьера.
Когда просыпаюсь в следующий раз, за окном уже другой свет. Вера сидит рядом в чистой толстовке. Чужая, явно великоватая ей вещь, рукава закрывают ладони. На коленях у неё пакет с моими документами, и держит она его так крепко, словно собирается не дать никому забрать.
Несколько секунд просто смотрю. Хотел сказать многое: что помню, как она пришла, что слышал её даже тогда, когда не мог ответить. Вместо этого замечаю царапину на кисти.
– Руку обработали? – спрашиваю я, переводя взгляд с повязки на её лицо.
Вера коротко смеётся и тут же прижимает кулак к губам. Плечи у неё дрожат. Протягиваю ладонь, она берёт её осторожно, обеими руками.
– Да, командир. И я поела, и даже поспала немного. Теперь можно поговорить о тебе? – отвечает она, пытаясь улыбнуться; глаза всё равно становятся мокрыми.
– Можно, – соглашаюсь я, не отпуская её пальцев.
Мне легче после обезболивания, но до обычной силы далеко. Она это видит, подвигает стул и не заставляет меня тянуться. Рассказывает, как Токарев нашёл их, как довезли сюда, кто помог ей с одеждой. Я помню обрывки, которые не складывались в цепочку; её рассказ возвращает им порядок. Самое страшное она произносит буднично, а на какой-то мелочи вдруг замолкает.
– Я не могла отмыть руки. Всё казалось, что там ещё осталось, – признаётся Вера, разглядывая нашу сцепленную ладонь.
Не нахожу ответа, который не был бы пустым. Целовать её кисть сейчас неудобно, обнять тоже не получится. Большим пальцем медленно провожу по костяшкам. Она смотрит на меня, и я наконец выговариваю то, что должен был сказать сразу.
– Ты мне помогла. Я помню, – говорю я тихо и чувствую, как её пальцы сжимаются.
Вера качает головой: помощь медиков кажется ей настоящей, а своё участие она уже уменьшила до случайности. Слишком хорошо знакомая привычка – считать важным только то, что ещё не сумел сделать.
– Я так боялась. Всё время думала, что неправильно держу, неправильно говорю, – признаётся она и опускает глаза на пакет.
– Мне было важно, что ты не замолчала, – отвечаю я, дождавшись её взгляда.
Ненадолго становится тихо. Она поправляет край одеяла, который вовсе не нуждается в этом. Я не останавливаю. Возможно, ей тоже нужно маленькое дело, чтобы не думать только о том, чего она не может изменить.
Разрешённое время быстро заканчивается. Медсестра заглядывает в палату, и Вера сразу поднимается. Я неожиданно сжимаю её руку сильнее. Пугаюсь собственного движения: неужели снова стану удерживать человека, потому что мне страшно? Разжимаю пальцы, однако она не отходит.
– Я буду в городе. Телефон включён, номер оставлен, завтра приду, – говорит Вера, наклоняясь ко мне; она не обещает невозможного, и от этого словам легче поверить.
– Поцелуй меня перед уходом, – прошу я, глядя ей в лицо.
Она касается губами моих губ осторожно, без суеты. От неё пахнет мылом и тем самым дешёвым чаем, который почему-то всегда бывает в больничных коридорах. Хочется вернуть её, задержать ещё на минуту. Вместо этого успеваю пожелать ей поспать. Вера улыбается уже по-настоящему и только тогда выходит.
На третий день меня переводят в обычную палату. Здесь за окном видно тополь, а сосед ворчит на телефон, который разряжается быстрее, чем он успевает рассказать родным новости. Его раздражение кажется почти роскошью. Я тоже хочу однажды злиться на батарейку, а не на то, что не могу самостоятельно помыться.
Глава 19
Вера
На двенадцатый день после операции я уже знаю, какая ступенька возле входа качается и в каком автомате чай не пахнет пластмассой. Узнаю медсестёр по шагам, здороваюсь с женщиной из соседней палаты, которая каждое утро приносит мужу домашний компот. У госпиталя появляется свой порядок, и я держусь за него, как за поручень на лестнице.
Сегодня в сумке чистые футболки для Макара и чай. Проверяю, ничего ли не забыла.
Отец звонит, когда я снимаю куртку. На экране его фотография, и у меня мгновенно напрягаются плечи. Мы разговаривали почти каждый день, но последнее время он спрашивал только, где я ночую и сколько ещё собираюсь там оставаться. Вчера сообщил, что приедет. Я сама объяснила, как найти госпиталь; это лучше, чем заставить его рыскать по чужому городу и накручивать себя ещё сильнее.
– Я у входа. Спустись, – говорит отец, едва я принимаю вызов; за его спиной хлопает автомобильная дверь.
– Подожди, я сейчас, – отвечаю я и оглядываюсь на дверь палаты.
Макар сидит у окна. Ему уже разрешают понемногу ходить, но до окна он добирается с остановкой. Нельзя устраивать рядом с ним очередную сцену. Говорю, что встречу папу, оставляю сумку и выхожу, стараясь не показать, как сильно меня трясёт от одной предстоящей встречи.
У отца помятое лицо и знакомая дорожная куртка. Он молча обнимает меня, так крепко, что больно рёбрам. Я стою, уткнувшись ему в плечо, и впервые за эти дни позволяю себе на несколько секунд почувствовать себя дочерью, которой тоже нужна помощь.
Потом он отстраняется и разглядывает меня.
– Похудела. Под глазами круги. Ты себя в зеркало видела? – спрашивает отец, проводя большим пальцем по моему подбородку.
– Видела. Там всё ещё я, – отвечаю я с неловкой улыбкой, но он не улыбается в ответ.
Мы поднимаемся к отделению. Отец несёт пакет с яблоками, которые я не просила привозить, и всё время перекладывает его из руки в руку. Раньше замечала за ним это движение перед трудным разговором. Значит, разговор всё-таки будет, несмотря на наше недолгое объятие.
У двери комнаты для посетителей он останавливается.
– Я снял номер, отдохнём и утром поедем домой. Врачи им занимаются, ты здесь больше ничего не сделаешь, – говорит отец, глядя поверх моего плеча, словно решение уже принято.
– Пап, я не просила забирать меня. Я остаюсь, – отвечаю я тихо; в коридоре слишком много людей, которые и без нас живут на пределе.
Он ставит пакет на стул. Одно яблоко выкатывается к ножке, но никто не наклоняется за ним. Я почему-то смотрю именно на него, круглое, с жёлтым пятном, пока отец объясняет, чего стоили ему последние дни. Он звонил, не мог понять, насколько тяжёлое ранение, слышал мой голос и видел, как я тоже лежу там, под камнями.
– Я ещё на прошлой встрече понял, что ты меня не слышишь. Но ты хотя бы теперь должна одуматься, – добавляет он, с усилием понижая голос.
– Я слышу. Мне от этого не легче, папа, – отвечаю я и наконец поднимаю глаза.
Он пытается взять меня за локоть, будто мы всё ещё можем просто повернуться к лестнице. Отдёргиваю руку раньше, чем успеваю придумать вежливую просьбу. Отец замирает, смотрит на свои пальцы, потом на меня. У него такое лицо, словно это я ударила его.
– Не тащи меня, пожалуйста. Я сама могу идти и сама решу, куда, – говорю я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.
– А я что, должен смотреть, как ты себя губишь? – спрашивает он уже громче, и женщина у поста оборачивается.
Делаю шаг в комнату для посетителей, отец идёт следом. Здесь можно хотя бы не пугать весь этаж. Закрываю дверь неплотно и встаю у стола. Мне хочется, чтобы он сел, выпил воды, увидел меня, а не свою единственную дочь в воображаемом гробу. Но как попросить об этом человека, который пять лет назад действительно потерял жену?
– Когда мама умерла, ты тоже всё время говорил мне, что делать. Поесть, лечь, не плакать. А мне иногда нужно было, чтобы ты просто посидел рядом, – произношу я; эта старая обида выходит неожиданно даже для меня.
Отец смотрит на дверь. Впервые за разговор у него нет готового ответа.
– Я не знал, как с тобой говорить, – признаётся он наконец и проводит ладонью по затылку.
– Я знаю. Только сейчас опять так получается, – отвечаю я мягче, чем собиралась.
Отец спрашивает, что будет после госпиталя. Я отвечаю честно: сначала лечение, потом восстановление, многое ещё неизвестно. Продолжу работать с центром, допишу материалы. Один уже взяла редакция, попросили прислать следующий. Я собираюсь вернуться к работе, как только у Макара станет больше сил.
– Ты хоть понимаешь, какая это жизнь – всё время ждать? – спрашивает отец, наконец опускаясь на стул.
– Уже понимаю немного. Но решение остаться я принимаю сама, – отвечаю я, усаживаясь напротив.
Дверь приоткрывается. Макар стоит в проёме, придерживая рукой косяк. Вслед за ним появляется медсестра и бросает на меня выразительный взгляд. Видимо, уговорил проводить его. Она показывает на стул, и я сразу подвигаю его поближе.
Отец встаёт, затем неловко опускается обратно. Макар садится медленно, осторожно устраивая левую руку. В больничной футболке, с впалыми щеками он выглядит совсем не так, как при нашей прошлой встрече. Но голову держит прямо и на жалость не рассчитывает.
– Сергей, я услышал голоса. Вера, ты в порядке? – спрашивает он, переводя взгляд с отца на меня.
– Да. Мы разговариваем, – отвечаю я, касаясь его плеча, чтобы он понял: защищать меня от папы сейчас не нужно.
Отец мнёт ручки пакета, который успел забрать с собой. Говорит, что пришёл не устраивать скандал. Что хочет для меня нормальной жизни. Макар слушает, и я вижу, как ему тоже непросто не перебить, не занять всё пространство одним уверенным обещанием.
– Я тоже хочу, чтобы у неё была жизнь. Своя, – говорит он после паузы и смотрит уже на меня.
– А вы можете обещать, что она не останется одна? – спрашивает отец; голос у него ниже, чем прежде, и в нём почти нет злости.
Глава 20
Макар
Приказ умещается на нескольких листах. Четыре месяца лечения, обследований, реабилитации и ожидания – в строчках, напечатанных одинаковым шрифтом. Я перечитываю свою фамилию, хотя знаю, что ошибки нет. Увольнение по состоянию здоровья оформлено. Можно забрать документы.
В кабинете душно. Сотрудник за столом ждёт, когда я распишусь, и мне вдруг хочется объяснить ему, что это не обычная подпись. Двенадцать лет я точно знал, как представляться, кому звонить, где моё место утром. Теперь от прежнего порядка остаётся папка, которую можно унести под мышкой.
Беру ручку. Подпись выходит знакомой, резкой. В этом движении ничего не изменилось.
– Всё получили? Проверьте по списку, – предлагает сотрудник, поворачивая ко мне последний лист.
Проверяю. Благодарю. Никаких прощальных речей здесь не требуется, и я рад этому. Со своими уже поговорил; Токарев вчера опять велел не пропадать, словно подозревал, что с гражданским паспортом я утрачу способность пользоваться телефоном.
Вера ждёт в коридоре. Увидев папку, поднимается, но не бросается поздравлять. Мы столько раз обсуждали этот день, что ей известны обе половины моего настроения. Я хочу уехать с ней. И всё равно не знаю, куда деть руки, когда больше не нужно держаться за привычную жизнь.
– Готово? – спрашивает она, беря свою сумку.
– Да. Можем ехать, – отвечаю я и сам нахожу её ладонь.
На улице ветер, пахнет мокрой листвой. Стою рядом с машиной чуть дольше необходимого, глядя на ключи. За руль мне уже разрешили, хотя долгие поездки всё ещё выматывают. Сегодня дорога недлинная, с остановкой по пути. Вера заранее купила воды и ничего не сказала о моей выносливости – только поставила бутылку в держатель с моей стороны.
Когда город остаётся позади, Вера открывает на телефоне список покупок. Читает про соль, лампочки и губки, отмечает уже купленное. Я слушаю и постепенно перестаю сжимать руль. Впервые сегодняшний день наполняется чем-то, кроме печатей и итоговых решений.
– Занавески ты точно забрал? – уточняет она, поворачиваясь ко мне всем корпусом.
– Лежат сзади. И твой ящик с книгами тоже, – отвечаю я, замечая её облегчение.
Дом мы нашли вместе, пока я ещё проходил восстановление. Вера листала объявления, я придирался к фотографиям крыш и расстоянию до дороги. Одного красивого вида на воду было мало: требовались нормальное отопление, связь и возможность добраться до врача. Сергей ездил смотреть два варианта, присылал снимки сырого подвала и советовал не верить людям, которые называют плесень особенностью старого дерева.
Этот дом оказался скромнее первого, зато сухим. Хватило моих накоплений и ещё осталось на необходимый ремонт. Мы договорились не бросаться менять всё сразу. Вера настояла на этой договорённости с таким видом, будто я уже заказал ей дворец, хотя максимум, на который меня тогда хватало, – спорить о водонагревателе.
Поворот к озеру узнаю по покосившемуся указателю. Дорога идёт среди деревьев, потом открывается вода. У берега темнеет камыш, на противоположной стороне тянется лес. Никакой торжественности, обычный вечер. Только Вера замолкает и убирает телефон.
Останавливаюсь у калитки. Она выходит первой, дожидается меня, и мы вместе поднимаемся на веранду. В прошлый приезд здесь стояли банки с краской. Теперь пахнет вымытыми досками и чем-то яблочным: соседка обещала проветрить дом перед нашим приездом и, похоже, оставила на столе пирог.
Вера проводит рукой по подоконнику, потом разворачивается ко мне.
– Можно уже не собирать сумку на завтра? – спрашивает она, и улыбка у неё неожиданно дрожит.
– Можно. Разберём всё по шкафам, – отвечаю я и обнимаю её здоровой рукой.
Она прижимается осторожно, всё ещё помнит госпитальную кровать. Я притягиваю её ближе. Рана зажила, осталось тянущее ощущение и новая осторожность в движениях, которая бесит меня больше боли. Но сейчас мне хватает сил держать Веру, пока она утыкается носом в ворот моей рубашки.
Внутри обнаруживается маленькая катастрофа: нет чайника. Обсуждали его, выбирали, даже спорили о цвете, а купить забыли. Вера смотрит на меня поверх пустой полки и начинает смеяться. Я тоже смеюсь, сперва тихо, потом не могу остановиться. Так начинается наш первый вечер дома: ставим воду в кастрюле и пьём из разных кружек.
За окном темнеет. Достаю свечи, которые купил по дороге без всякой практической необходимости. Вера наблюдает, как я расставляю их на столе, и впервые за день в её взгляде появляется знакомое лукавство.
– Это входит в обязательное обустройство или у тебя свои планы? – спрашивает она, опираясь бедром на край стола.
– У меня давно на тебя планы, – отвечаю я, подходя ближе.
Она сама берёт меня за ворот рубашки и тянет к себе. Поцелуй получается совсем не больничным: в нём есть нетерпение, которое мы слишком долго откладывали, и её улыбка, мешающая нам обоим. Ладонь ложится мне на грудь. Вера на мгновение замирает возле нового шрама, потом поднимает глаза.
– Скажешь, если заболит? – спрашивает она негромко; пальцы всё ещё удерживают ткань.
– Скажу. Только не смотри на меня как на пациента, – прошу я, касаясь губами её виска.
Вера отстраняется ровно настолько, чтобы я увидел её лицо.
– С пациентами я обычно так не целуюсь, – отвечает она, и голос у неё становится ниже.
Мне нравится это «обычно», нравится её дерзость, вернувшаяся без оглядки на капельницы. Целую её снова, медленно расстёгиваю пуговицы на её рубашке. Она торопится помочь мне, путается пальцами, сердится на маленькую застёжку, и всё становится до смешного настоящим. Я так долго представлял себе этот вечер, что едва не пропустил бы его за ожиданием какой-то особенной, идеальной минуты.
В спальне прохладно. Вера забирается под одеяло и протягивает мне руку. Ложусь рядом, слышу её тихий смех, когда холодная ладонь касается моей спины, и притягиваю девушку к себе. Дальше нам уже незачем спешить. Мы привыкаем друг к другу заново, останавливаемся, когда нужно, возвращаемся к поцелуям. Она находит мою руку под одеялом, переплетает наши пальцы, и я целую её в плечо.
