Текст книги "Двое из будущего. 1903 - … (СИ)"

Автор книги: Максим Казакевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

прода от 10 ноября

Вроде доходчиво объяснил и Зверев, кажется, успокоился. Только через несколько минут, когда мы устанавливали вторую гранату для пробного взрыва и едва мы остались наедине, он вкрадчиво поинтересовался:

– Слышал также про вас, что вы можете видеть еще не случившееся. Войну вот с японцами предсказываете, об этом уже все в округе знают. А вот скажите, про какие грядущие события вы только что говорили?

Э-э, – не сразу понял я, о чем речь.

Ну, вы сказали, что для вас важно, чтобы трон Романовых в грядущих событиях устоял. А какие это события? Неужели японцы нас расколошматят?

Я вздохнул. Оглянулся вокруг. Мурзин, Васильев и оба полицейских низших чинов уже спрятались за валуном и лишь украдкой выглядывали, опасаясь случайного взрыва. В руках у меня был новый шнур, который я опять привязывал к кольцу и готов был уже с ним отойти. Зверев поглядывал на меня, в ожидания откровений:

Э-эх, господин Зверев, ну, зачем вам эти пророчества? Что они вам кроме недоверия могут дать? Я и так уже много наболтал перед Марией Федоровной, что заслужил ее ссылку. Что же мне теперь и здесь распускать слухи? Увольте, не хочу. Мой язык иногда меня подводит, а отправляться в ссылку еще дальше я

не имею никого желания. На Сахалин говорят, отправляют самых отъявленных негодяев, а я с ними встречаться никак не хочу.

– Я понимаю вас, очень понимаю. Но вы и меня поймите, у меня служебный интерес. Печаталось тут одно время столичное трепло в газетках, так вот он тоже, как и вы каркал нам войну с япошками. Смешно даже, читали мы его всем отделом, вместо театральной комедии. Но, теперь-то я начинаю замечать, что в чем-то он был все-таки прав. Например, вот, этот выскочка говорил, что если вдруг японцы смогут высадить свой десант на полуострове, то Порт-Артур окажется в осаде и долго ему не продержаться. От полугода до года времени он давал времени, а потом все – капитуляция. Смешно конечно, но, я тут не так давно прикинул и по всему выходило, что не так уж этот писака был не прав. У нас же фактически ничего к осаде не готово. Один второй форт закончен, а к

некоторым даже и не приступали. О какой обороне может идти речь, если наши вояки не изволят чесаться?

Ну, я, наверное, с этим писакой соглашусь. Порт и вправду не готов к обороне.

Да, не готов. Я флот наш стоит все время на рейде, редко когда в море выходит на учения. И не стреляют почти, а матросам откуда выучку взять? А япошки, говорят, готовятся очень старательно и деньги для войны по подписке с населения собирают. И говорят, что дело это продвигается очень активно, народец их на патриотическом подъеме. Вот и выходит, что не сладко у нас будет, объяви они нам войну.

Хм, Роман Григорьевич, вся загвоздка-то в том, что они нам войну объявят без объявления войны.

Это как?

Нападут без предупреждения и все.

А разве так можно? – удивленно вопросил Зверев. – А как же международные….

Да наплюют они на них вот и вся их международность. Они хоть и хотят выглядеть как белые люди, да все одно их варварская и азиатская сущность вылезет наружу. Подойдут ночью к Артуру на миноносцах и подорвут несколько кораблей на внешнем рейде. Вот так.

Зверев замолчал, нахмурил брови. Все-таки дал я ему то откровение, о котором он спрашивал. Не хотел, а все одно проболтался.

Но как же так? – вопросил он меня, встревожено. – Если это так, то надо что-то делать? Если вы говорите правду, то вам надо во все колокола бить, наместника уговаривать чтобы он принял меры.

Я вздохнул. Посмотрел на него с легким укором, покачал головой.

– Все мои знания грядущего, для всех людей не более чем болтовня. И всерьез мои слова восприняли лишь вы один. Боюсь, что до тех пор, пока начертанное не осуществится, никто мне не поверит до такой степени, чтобы что-то предпринимать. Ну, в самом деле, подумайте сами. Ну, подойду я к Алексееву, распишу ему все что произойдет. А дальше? Почему он должен мне верить? Кто я для него? Шут гороховый, болтун придворный, эксцентричный купчик? Нет, Роман Григорьевич, пока что-либо сделать здесь я бессилен. Японцы нападут на нас в начале следующего года, это я знаю наверняка и этого не избежать, но, не смотря на эти знания, мне не спасти наш флот. И они высадят десант на полуострове, так, что придется нам тут сидеть в осаде много месяцев. И вот тут я, могу кое-чем помочь. Да вот хотя бы вот этими штучками, – я кивнул на

привязанную к шесту гранату. – Представляете сколько бед они причинят японцам, когда они будут лезть на эти сопки в атаку? Так что, Роман Григорьевич, давайте на время закроем тему никому не нужных откровений и продолжим с вами делать то, что нам по силам. И буду вам очень признателен, если вы мне в этом нелегком деле поможете. Ну или хотя бы не будете мешать мне с моими изобретениями и деловыми предложениями. Вот сегодня мы с вами испытываем гранату, а потом будем стрелять из миномета. И вы сами увидите какое это будет полезное и смертельное для японцев оружие. Представляете, вот мы с вами стоим здесь, со всех сторон окруженные сопками, а миномет моей конструкции сможет бить отсюда японцев, которые будут располагаться, ну, например, вот за той горой. Представите какой урон можно будет нанести этим варварам, при этом самим находясь в абсолютной безопасности. Ведь сюда ни одна их гаубица не закинет.

Так то оно так..– покивал головой Зверев, соглашаясь, но тут же возразил. – Но как вы узнаете куда надо стрелять, если отсюда вы не будете видеть противника? Я, конечно, не очень сильно разбираюсь в военном деле, но как мне кажется у вас должны возникнуть в этом случае большие сложности.

Совершенно верно, – хитро согласился я. – Именно – сложности. Но это если подходить к стрельбе из укрытий с нынешними взглядами. А представьте-ка, что вон там на высоте висит шар воздушный, а на нем наблюдатель. А у наблюдателя телефон, соединенный с минометным расчетом, и он в режиме «реального времени» будет корректировать огонь. И заметьте, в отличии от артиллерийских батарей, минометному расчету не требуется дальномеров. Им требуется лишь подробная карта.

Он мне не ответил. Лишь задрал голову вверх и представил плывущий по небу воздушный шар. И от воображения своего даже присвистнул.

– А еще лучше, Роман Григорьевич, в пару к воздушному шару изобрести летательный аппарат тяжелее воздуха и с помощью него вести воздушную разведку. Пустить такой кружить по небу и выискивать место расположения японцев, а потом по этим самым места накидать через сопку мин с пару сотен. Вот мы жизни японцам-то зададим, они уж и не рады будут, что к нам сунулись, – и я даже глупо хихикнул, от внезапно возникшей идеи. А она мне действительно чертовски понравилась. Самолет, конечно, мне сделать не под силу, но вот мотодельтаплан вполне возможно. А что? Вместо алюминиевого каркаса вполне подойдет крепкий бамбук, а на ткань можно пустить китайский шелк, пропитанный лаком. Присобачить мотор от разбитого «Руслана», выстрогать

пропеллер и айда в небо.

Ну, вы тоже скажете «аппарат тяжелее воздуха», – возразил Зверев. – Разве такое возможно?

Возможно, Роман Григорьевич, возможно, – самоуверенно заверил я его. – И я его сделаю, обещаю вам. А пока берите-ка этот шнур, да тяните его, а то что-то мы с вами заболтались. А я, как вы спрячетесь, разогну у кольца усики. И смотрите не дерните раньше времени, а то не будет у вас больше откровений грядущего и летательных аппаратов тяжелее воздуха.

В тот день вы подорвали почти весь запас наших гранат. Первые штук двадцать мы, как и раньше, привязывали их и дергали кольцо шнуром, а затем, убедившись в надежности, стали кидать гранаты вручную. И это был весело. Звереву даже понравилось ощущать тяжелый ребристый шарик в руке и чувствовать его смертоносную мощь. И кидал он ее далеко, с широким размахом и глухим вскриком. После броска и хлопка капсюля во взрывателе прятался неспешно и демонстративно храбрясь.

Что-то больно долго ждать надо, – проговорил он оценивающе. – Вот полезет японец, а наш солдат в него кинет гранату. Так тот, пока она не взорвалась, сумеет укрыться от нее. Плохо это, короче надо делать.

Да, я с вами согласен, – кивнул я. – Более того, японец может эту гранату обратно метнуть. Я думаю так, что по стандарту лучше всего задержку делать в четыре-пять секунд, тогда и солдат после броска успеет укрыться и японец обратно ее не отшвырнет.

Тогда зачем вы сейчас сделали такую долгую задержку?

Простая предосторожность, Роман Григорьевич. Но, если вы готовы, то я могу вам дать запалы с четырехсекундной задержкой. Вы готовы?

А то ж! Давайте их сюда. Я не побоюсь.

Ради бога, вот вам три штуки. Только умоляю, не геройствуйте и сразу прячьтесь, иначе посечет вас осколками. Ну а мы, отойдем-ка чуть подальше, вы уж не обижайтесь.

И я, кивнув Мурзину, Васильеву и полицейским, отошел еще дальше и спрятался за другой валун. Ну а Зверев, вкрутив запал в первую гранату и выдернув чеку, по-ухарски, с хеканьем зашвырнул лимонку во впадину и неспешно скрылся за защитой. Граната рванула, взбив сухую пыль, осколки запрыгали по камням. Помощник полицмейстера одобрительно показал нам большой палец и сразу же принялся вкручивать укороченный запал в следующую гранату. И вторая лимонка полетела по крутой и высокой дуге, но на этот раз Зверев почему-то не поспешил укрыться, а остался стоять и смотреть куда она упадет. И от этого вида у меня замерло сердце.

Ложись! – закричал я ему что есть силы.

Он обернулся на меня и в этот момент граната взорвалась и осколки с жужжанием рванулись на свободу. Зверев вдруг вздрогнул, схватился за бок и медленно осел наземь. Меж его пальцев показалась кровь.

Мы пулей подлетели к нему. Зверев лежал на спине и охал, морщась от боли.

Что? Как? Сильно? – только и смог спросить я, вставая перед ним на колени. – Дай посмотреть.

Ой, насмерть меня, ой убил я себя, – запричитал полицейский. И с ноткой театральности выдал, – Сам себя убил, как глупо! Помира-аю, братцы. Спаса-айте меня-я.

Да дай ты посмотреть, – снова сказал я и, попытался отнять его ладонь. Но Зверев не дался, зажался, второй рукой начал меня отталкивать.

Ой, умираю, в самое сердце попа-ало-о, – нараспев заунывно заскулил он.

Я кивнул его помощникам и они, поняв меня, ухватились за руки и насильно развели их. А я, склонился над раной.

Надо китель снять, – сказал я, поняв, что рассмотреть мне никак не удастся. И полицейские послушно расстегнули своему начальнику пуговицы и повернув того на бок, стали осторожно снимать китель. Зверев еще громче заохал, запричитал:

Что ж вы дела-ае-ете, изверги. Больно же. Ой, убиваете, ой, помираю. Ой, богоматерь уже вижу-у…. Идет ко мне, руки свои простира-ае-ет…. Черна лицом и низенка-а, к чертям меня утащить хоче-ет….

Я кинул взгляд туда, куда он смотрел и увидел на гребне холма старуху-китаянку, которая приложив к глазам ладонь наподобие козырька, с любопытством наблюдала за нашей возней. И на богоматерь она совсем не была похожа, что там у Зверева от шока произошло в голове?

Ну а пока с него стягивали верхнюю одежду, я сумел оценить его театральные способности. Конечно, судя эмоциональным воплям, ни черта он не умирал. Да, больно ему было, но явно несмертельно. Кровь сочилась из раны, и любое прикосновение рядом с ней отзывалось в его стонах и причитаниях настоящим страданием. Но, опять же, не смертельным страданием.

– Ну-ка, поверните его.

Я осторожно прикоснулся к ране. Зверев взвыл, дернулся, чем причинил себе еще больше мучений.

Да подержите же его!

Его прижали к земле. Я разодрал окровавленную рубаху и моему взору предстала сама рана. Осколок, пройдя по касательной, распорол Звереву левый бок грудной клетки, развалил кожу и мышцы надвое, и выбил маленький кусочек ребра. Само ребро, если не считать глубокой ямки, осталось целостным, но, по-видимому, все-таки надломленным. Это и причиняло боль раненому, заставляя орать. Адреналин в его крови все-таки частично притуплял боль и потому он мог еще орать и сопротивляться. Но скоро его отпустит и вот тогда он замолчит и не сможет произнести ни слова. Будет лишь стонать и цедить слова сквозь зубы – сломанное ребро будет мешать нормально дышать.

М-да-а, – с выдохом облегченно произнес я и отодвинулся назад. – Отпустите его, там ничего страшного. Не помрет.

Точно не помрет? – даже с какой-то долей сожаления переспросил один из полицейских.

Если только от заражения. А так рана не смертельная. Но ему ко врачу надо бы зашиться и тугую повязку наложить. У меня, кстати, дома зеленка есть, надо бы за ней тоже сгонять. Она антисептик хороший, ему поможет.

А-а-а, понятно. Ну, тогда я побежал что ли за извозчиком? – разочарованно сообщил полицейский и тотчас убежал.

А Зверев, услышав, что ничего страшного с ним не случилось, замолк, посмотрел на меня внимательно, и, не заметив в моих глаза фальши, переместил взгляд на рану. Кое-как скособочился, вытянул шею и удостоверился в моих словах. И вот тогда он взял себя в руки и снова превратился в грозного служаку.

Рану надо перемотать, – сообщил он в пространство.

Нечем, – осек я его. – Хотя…, – кивнул второму полицейскому на одежду Зверева. – Ну-ка рви ему рубаху на бинты.

А сам достал из кармана чистый шелковый носовой платочек. И вот этим платком я заложил разошедшуюся рану, а поверху туго обвязал импровизированными бинтами.

Примерно через час прикатил извозчик. На него мы и загрузили уже отошедшего от адреналина и скулящего от боли Зверева. Отвезли в Артур ко врачу, который, обработав рану, зашил ее и туго обтянул бинтами. Я его потом лично отвез домой, «обрадовав» его супругу и детей, чем переполошил весь дом. Объяснил, что случилось, убедил, что все на самом деле не так страшно, как глава семейства прикидывался, и пошел было домой, да меня не отпустили.

Настойчиво упросили отужинать, а я и не отказался, потому как в животе червячок уже настойчиво ворчал.

Мурзин у меня через несколько дней после происшествия с ранением уехал во Владивосток. Там люди, что нанимались на работу, установили уже станки для производства нашей колючки и медленно включились в работу. И сейчас требовалось слегка присмотреть за процессом и дать указания местному директору. Большего и не требовалось – производство там небольшое, работников не более десяти человек. Проволоку тянуть и вить «егозу» можно и с таким малым количеством.

Ну а пока Мурзин находился в разъездах, я продолжил работать здесь. Совершенно неожиданно нашлось помещение для кинотеатра. Алексеев,

прознав о том, что я с собою привез ленту о царском костюмированном бале, через своего адъютанта, вызвал к себе. Тем же днем я был у него в рабочем кабинете:

Здравствуйте, милейший Василий Иванович, здравствуйте. Прошу вас, проходите, присаживайтесь, – любезно приветствовал он. – Как ваша жизнь семейная, как дела купеческие да фабричные?

Я умастился на крепком стуле и облокотился на стол.

Дела наши купеческие идут весьма неплохо, – ответил я, внимательно поглядывая за его ехидными глазами. – Деньга делает деньгу, а купец ею погоняет. Чем быстрее деньга обернется, тем больше купцу прибыток. А семейные мои дела нынче в простое. Одинок я здесь, супруга-то в Питере осталась.

Он усмехнулся.

Однако, сказывают, что вы весьма быстры на амурные приключения. Уже и бабенку себе справную успели найти.

Ого, это ж какую? – удивился я.

Ну как же, – в свою очередь удивился Алексеев. – А мадмуазель Лизетт как же? Знаем, знаем мы все о ваших приключениях! – добавил он и весело погрозил мне пальцем. – Только вы смотрите, восточный гарем мне тут не устройте. А то у вас у молодежи только одно на уме – как бы от жены побыстрее сбежать и под новую юбку залезть. А мадмуазель Лизетт барышня хорошая, это правда, господа офицеры проверяли ее и потом нахваливали.

И он заразительно засмеялся, а меня покоробило от его шуточки. Лизка хоть и проститутка, а все же у меня осталось о ней хорошие воспоминания. Добрая она

была. Я потом заходил к ней, чтобы еще раз сказать «спасибо» и она меня опять напоила чаем. Присела рядом за столик и поджала щеку кулачком. И тогда, уже на трезвую голову я вдруг понял, насколько она красива. Черные прямые волосы, собранные в высокую прическу, утонченное аристократическое лицо, полноватые, но четко очерченные, словно карандашом, губы, которые можно было пожелать самой Анжелине Джоли, и стреляющие лукавым огоньком черные, бездонные глаза. И я, если б не знал кем она работает, мог бы в нее влюбиться. Тем днем она со мною просто сидела, смотрела на меня и с какой-то грустинкой в глазах слушала мою болтовню. Отказалась от денег, которые я ей еще раз давал в качестве благодарности. Через час ушел от нее и каким-то невероятным образом забыл поставленную в угол трость. Что важно, сексом мы не занимались – она не намекала, а я, будучи верен своей жене, не хотел. А

следующим днем она сама пришла ко мне домой и через моих архаров вернула забытую вещь. Видимо, отсюда и поползли нехорошие слухи, потому-то мне шутка Алексеева и не понравилась.

– Должен вас огорчить по поводу мадмуазель Лизетт, – ответил я наместнику, разочарованно прочистив горло кашлем, – у нас с ней нет никакого романа. Очень жаль, что до вас дошел такой непроверенный слух. Лизетт всего лишь работает в кафешантан, а я человек солидный и к тому же женатый. Мне нет никакого резона пачкаться в таких слухах.

– Гм, вот как? Ну что ж, тогда давайте забудем об этом недоразумении, – он откинулся на спинку кресла и сложил на животе руки. – Действительно, копаться в грязном белье нет никакой чести.

Он вздохнул, помолчал секунду, гипнотизируя меня, а затем произнес:

Ладно, давайте к делу. Я слышал, что вы при дворе сняли какую-то там занимательную синему? Такую, что иностранные послы, после ее просмотра, доносили о ней своим хозяевам и, что важно, не скупились на похвалу. Синему описали в таких превосходных степенях, что ее захотели посмотреть при английском дворе. Наш государь Император отправил туда копию, но что-то у них там не задалось….

Я усмехнулся, понимая, что именно у них не задалось. Мало было отправить копию ленты – для ее качественного просмотра необходима была именно наша аппаратура. А ее-то на туманный Альбион отправить никто не догадался. Алексеев заметил мою едва видимую ухмылку, запнулся, а через пару секунд продолжил:

… так вот, что-то у них там не задалось и при Английском дворе посмотреть синему так и не получилось. По слухам, теперь туда отправили одного из ваших работников, чтоб значит он там во всем разобрался, – он сделал продолжительную паузу, пытающее поглядывая на меня. Хотел, чтобы я сам догадался о чем пойдет дальше речь, но, не найдя в моих глазах понимания, вздохнул и продолжил. – Мне тут через фельдъегерскую службу пришло письмо от…, ладно…, не важно кого. В-общем, должен вас спросить – у вас имеется еще одна копия этой синемы?

Возможно, – аккуратно произнес я. – А о какой конкретно синеме идет речь? Я для Императора снял две ленты.

Речь идет о бале. У вас есть она?

Да, эта лента у меня с собой.

И тут Алексеев шумно и с облегчение выдохнул. Хлопнул довольно по столу:

Замечательно, просто превосходно! Вам необходимо срочно же отдать эту пленку мне, а я ее отправлю в столицу А там через дипломатическую почту ваша пленка уйдет прямиком в Лондон. Слава Богу, что она хоть у вас сохранилась! Это большое везение.

Подождите, – непонимающе подал я голос. – Помнится, мы для Императорского двора сделали десять копий. Что с ними случилось?

Он вздохнул и развел руками:

Сгорели ваши копии. Все разом.

Как так?

Подробности мне неизвестны. Только ваша чудом и сохранилась. Поэтому прошу вас передать ее мне, а я отправлю ее в столицу.

Но постойте, а негатив, что был у нас в архиве? А та копия, что Император уже

отправил в Лондон?

Алексеев развел руками.

– Я этого не знаю. Знаю только, что и эту копию посмотреть нет никакой возможности. Господин Рыбалко, надеюсь, вы понимаете какой важности просьба Императора? Отказывать никак нельзя.

Я обреченно кивнул. Тут уж действительно не откажешь. А ведь мне было жалко отдавать последнюю копию своего выстраданного фильма. Я столько сил на него положил, столько нервов. А что если и эта лента исчезнет? Что тогда? Все труды прахом?

Прода от 20 ноября

– Сгорели ваши копии. Все разом.

– Как так?

– Подробности мне неизвестны. Только ваша чудом и сохранилась. Поэтому прошу вас передать ее мне, а я отправлю ее в столицу.

– Но постойте, а негатив, что был у нас в архиве? А та копия, что Император уже отправил в Лондон?

Алексеев развел руками.

– Я этого не знаю. Знаю только что и эту копию посмотреть нет никакой возможности. Господин Рыбалко, надеюсь вы понимаете какой важности просьба Императора? Отказывать никак нельзя.

Я обреченно кивнул. Тут уж действительно не откажешь. А ведь мне было жалко отдавать последнюю копию своего выстраданного фильма. Я столько сил на него положил, столько нервов. А что если и эта лента исчезнет? Что тогда? Все труды прахом?

И я Алексееву высказал все свои опасения. Расписал в красках все свои страхи и попросил его поспособствовать тому, чтобы лента в Питере прежде попала в наши руки и мы смогли сделать с нее новый негатив взамен утерянного. И наместник, недолго думая, заверил меня, что укажет мою просьбу в письме к Николаю. Ну а перед тем, как передать ленту, он с укором произнес:

– Вот вы, дорогой Василий Иванович, столько времени уже в Артуре, а свою знаменитую синему мне так еще и не показали. А я, между прочим, и обидеться могу.

– Ваше Высокопревосходительство, – вздохнул я, – я б с радостью вам бы ее продемонстрировал, но не могу по двум обстоятельства. Первое – я в Артуре не могу найти подходящее помещение для обустройства удобного просмотра. Те здания, что я подыскал для этой цели не подходят, слишком уж неудобные и маленькие. Вторая же причина это личный запрет Императора на показ этой ленты народу. Сами понимаете, ослушаться я не могу.

Но наместника оказалось просто так не провести. Он волевым жестом осек меня и произнес:

– Если вам Император запретил показ, то зачем вы взяли сюда свою синему? Уж не затем ли чтобы показать ее мне? Не надо юлить, я, все-таки не простой народ. Во мне течем императорская кровь! Поэтому, прежде чем вы передадите мне свою ленту, я приказываю вам мне ее показать. Чтобы мне знать о чем там речь идет, о чем зашумел британский двор. И если для вас нет подходящего помещения в Артуре, то поищите его в Дальнем. Уж там-то выбор куда как больший. И прошу вас настойчиво – сделайте это в кратчайшие сроки, – совсем уж жестко закончил он.

Залу для своего фильма в Дальнем я нашел без особых проблем. Там тоже был свой театр, захудалый, непопулярный, но помещение имелось вполне подходящее. Владельца даже уговаривать не пришлось, тот с радостью позволил арендовать зал на два месяца, а сам с труппой снялся с места в поисках лучшей доли. Говорили, что подался в Харбин. Там тоже много русских охочих до развлечений.

Обустройство у меня прошло по накатанной. Оборудование расставлено, экран расправлен и натянут, кресла для важных персон выставлены так, чтобы всем было удобно наблюдать. Я сам встал за аппарат, положил под патефонную иглу подходящую пластинку и, дождавшись, когда Алексеев со свитой умастят свои зады, начал показ.

Происходящее на экране восхитило их. Это действительно было великолепно. Нарядные костюмы, горделивые и величественные лица, великолепные, осанистые фигуры. И Император с Императрицей сняты с самой лучшей стороны. Ни тени усталости, ни толики раздражение – лишь ясные взгляды и приветливые улыбки. Много крупных планов, много танцев и веселья. И хоть мое кино было немым и пластинка не особо выручало, но действо на экране всех так захватило, что казалось зрители словно слышат ту музыку. А может просто по танцевальным па они догадывались, что именно сейчас играет и в такт неслышимой музыке, шевелили губами.

– Прам-па-па, прам-па-па…., тара-тара-та…, – только и слышал я шепот я сидевшего недалеко от меня статного генерала. Видимо, жизнь того покидала по балам, да по танцулькам, так, что эти музыкальные мотивы, словно армейские устав, навсегда засели в его голове.

Час пролетел как одна минута. Промелькнули последние кадры, экран залился белым светом, и я поспешил отключить проектор. Потом махнул рукой и в зале разгорелась хрустальная люстра.

– Ну вот, это все, – произнес я, глядя на затылок наместника.

Тот словно очнулся, дернул головой.

– М-да…, однако…. Однако не зря вашу синему так расхваливали при дворе. Свое дело вы знаете туго. Я словно сам побывал на балу.

– Я очень старался, Ваше Высокопревосходительство. Никак нельзя было сделать посредственно, пришлось прикладывать все силы. Император тоже весьма лестно отзывался о моей картине.

– Да-да, картина производит впечатление. Она очень сильно отличается от всего, что я когда-либо видел. Насколько я понимаю, здесь все дело в вашей технике?

– Не только, но в весьма значительной части.

Он встал, одернул примятый мундир и прошел мимо поднявшейся свиты. Остановился напротив меня и с укоризной высказался:

– Представляете, господа, и вот эту вот синему от нас хотели скрыть! Не хотели нам показывать! И если бы я не настоял, то мы бы ее никогда бы и не увидели. Представляете?

– Каков хитрец! – вставил кто-то. И с осуждением спросил. – А почему он не хотел?

– Ну, думаю, не стоит его сильно пенять, – пресекая возмущение, ответил наместник. – Был прямой запрет на показ ленты для широких масс от Его Величества. Сами понимаете, господин Рыбалко никак не мог ослушаться. Но я-то, как носитель царской крови, не мог позволить пропустить подобное. Потому и взял на себя смелость и разрешил господину Рыбалко показать нам ее.

И его свита удовлетворилась ответом. О том, что Алексеев являлся внебрачным сыном Александра Второго не знал разве что глухой. Отсюда и привилегии у адмирала, отсюда и наместничество. Слышал, что со стороны матери у него в крови гуляет армянская кровь и потому иногда в его речи можно услышать едва уловимый акцент. Но так это или нет, мне доподлинно неизвестно, а всем слухам верить нельзя. И да, совершенно непонятно, почему Алексеев до сих пор не женат и не обзавелся детьми. Казалось, что такого в эти времена быть не должно, однако ж – вот, наглядный пример. Заядлый холостяк собственной персоной.

– Ну, а теперь, когда вы нам показали царскую балу, что вы нам еще собираетесь продемонстрировать? Не скромничайте, уж мы-то все читали о том, что вы показываете в столице. Пора бы и нашему захолустью приобщиться к новому искусству.

Что ж, пришлось чуть расширить свой показ и своим высокородным зрителям прокрутить свою первую картину "Два сердца и крепкий кулак". С Серафимом Озирным в главной роли. Действо на экране увлекло их сильнее, чем предыдущий фильм. Серафим был великолепен, спасая возлюбленную, крошил врагов направо и налево. Выбивал зубы, крутя вертушки, и вышибал ногою кабацкие двери. Зрители на едином дыхании проглотили ленту и в конце, когда Серафим впился в губы спасенной возлюбленной, зааплодировали. Подобного одобрения у меня даже в Питере не было – вот что значит соскучившаяся по зрелищу публика.

Вот так и организовались показы моих немногих фильмов. Раз в неделю я стал ездить в Дальний и устраивать там сеансы. И в виду того, что с развлечением в данной местности испытывалась сильная нужда, то не стало откровением, что все мои сеансы оказывались заполнены на сто процентов. Люди, прослышав о лентах, стали приезжать со всех городов. И даже китайцы, из тех, что побогаче, заявлялись на картину и специально для них мне пришлось нанимать переводчика, который отчитывал для них текст. В общем, неплохо получилось, и деньгу немного заработал и перед большой аудиторией засветился. После первого показа познакомился со многими высокими чинами и некоторые из них меня даже приглашали заходить в гости. Единственно, люди часто стали меня просить, чтобы я устраивал показы чуть почаще – хотя бы пару раз в неделю. Но пришлось отказывать. Я бы и рад, да только никто с киношной аппаратурой здесь работать не умеет и мне приходиться делать все самому, а учить кого-либо у меня не было никакого желания – геморроя больше, да и недешовую аппаратуру жалко. Да и лент для показа у меня раз-два и обчелся. Хотя тут недавно Маришка телеграмму прислала в которой сообщала, что сняла новую ленту и копию уже отправила мне. Через месяц, думаю, я ее получу и тогда смогу продемонстрировать ее широкой публике. Да и Маришкин режиссерский талант заценю, она вроде испытывала к этому делу неподдельный интерес.

Вскоре из Владивостока приехал Мурзин, привез новости. Производство колючки там успешно запустили и никаких проблем с этим не возникло. Местный управляющий на отлично справился со своим делом, расставил станки, набрал персонал и по подробной инструкции обучил их. Так что теперь в дневную смену во Владике мы производили около двух-трех километров «егозы». Работали в четверть силы и пока только на склад – с реализацией были проблемы. Местным жителям колючая проволока оказалось не очень-то и нужна, брали ее откровенно мало. Военные пока тоже ее не закупали, но были Мурзиным о ней проинформированы. Так что как только начнется война, так о ней обязательно вспомнят и обязательно выкупят. Так что получалось, что производство проволоки для нас не приносило никакой прибыли, а лишь высасывало деньги. Мурзин с управляющим еще во Владике прикидывали, и получалось, что мне из своего кармана приходилось выкладывать ежемесячно от полутора до двух тысяч, только лишь для того, чтобы производство работало. Вроде бы и не большие деньги для условного миллионера, а все равно, при наличии ограниченного бюджета для наших с Мишкой хотелок очень чувствительно. Я, после озвученных сумм лишь скрипнул зубами и на незаданный Мурзиным вопрос ответил, что работать следует в прежнем режиме, не ускоряясь, но вот с реализацией надо бы что-то придумать. Егорыч, выйдя на представителей Тифонтая сумел договориться с ними и начал продавать им нашу «егозу» в небольших объемах. Это нам чуть-чуть помогло, но не совсем. Производство даже на таком этапе следовало делать как минимум безубыточным. Я сел напряженно думать и вскоре понял, что без военных мне это производство не вытянуть. А они, пока жареный петух в зад не клюнет, не проявят никакого интереса. Вот и выходило, что производство колючей проволоки без будущей войны мне поддерживать бессмысленно, а до войны этой еще много месяцев. И все эти месяцы я буду вынужден терпеть убытки. В общем, расстроился я слегка и ходил несколько дней немного не в своей тарелке. А потом вдруг спустя какое-то время мне в голову пришла замечательная мысль – а почему бы не отправить нашу «егозу» в Штаты? Так, по моим представлениям, для нашего изделия будет самый рай. Большие пространства, прерии и многочисленные фермеры с их тысячеголовыми стадами. Уж им-то сам бог велел использовать колючку в качестве ограждения своих территорий. Ну а раз так, то выпала нам нужда искать в Артуре американского купца Смита. И хоть он ведет преимущественно торговлю в Японией, но и в Артуре и в Дальнем у него имелись неплохие лавки. Вот через него-то мы и организовали худо-бедно продажу нашей «егозы». Без особой прибыли, но и без убытков, так что чуть позже, спустя пару месяцев после запуска, содержание производства во Владивостоке мне стало обходиться всего в двести-триста рублей, а иногда и вообще в какую-то сотню, что для нас являлось очень неплохим результатом. И это при том, что сама колючка по чуть-чуть все-таки накапливалась на складе. Да и производство таким образом немного увеличилось, что благоприятно сказалось на конечной цене изделия.