Текст книги "Двое из будущего. 1903 - … (СИ)"

Автор книги: Максим Казакевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

– Вот, держи, – отдавая плату, сказал я. – Тебя как зовут?

– Сато Хирото, господин, – склонился тот почтительно. Но не так сильно, как принято у них перед господами. Совсем чуть-чуть, по японским меркам, можно сказать, кивнул мне.

– Хорошо работаешь, Сато.

– Спасибо, господин, – он склонил голову.

– Буду к тебе заходить.

– Хорошо, господин, – опять кратко ответил он.

В тот день я ушел в прекрасном настроении. Не знаю, что на это повлияло, то ли погода хорошая, то ли мастерская работа японца, чьи руки прямо-таки излучали теплую энергию. Через неделю вернулся, и снова, избегая лишнего многословия, постригся, подровнял усы и отскоблил щеки.

Но на третий раз, японец попробовал со мной заговорить. Снимая с головы лишние волосы, он, просто и без длинных предисловий какие обычно приняты у японцев, сказал:

– Господин, я восхищен вашими изобретениями.

Я заинтересованно бросил через зеркало на него взгляд.

– Это какими же?

– Дельтаплан ваш очень меня восхитил. А еще ваше радио, "Rusland" и ваша синима. Я смотрел в Дальнем про "летающего Серафима". Очень понравилось.

– Спасибо, – ответил я. И, признаться, мне польстили его слова. – А ты только про Серафима смотрел?

– Да, господин, только одну синему и видел. То, как он дерется это просто восхитительно. Я никогда такого не видел.

Он замолчал, продолжив работу, да и я, не зная о чем говорить дальше, не открывал рта. Вот, японец закончил работу, пшикнул одеколоном и получил свою плату. А я, накинув на плечи пальто, вдруг не захотел выходить под осенние ветра. Встал возле окна и как бы, между прочим, поинтересовался:

– А ты, Сато, хорошо говоришь по-русски. Где выучился, если не секрет?

– Не секрет, – улыбнулся он. – Я почти десять лет жил во Владивостоке. Там свой салон держал, там же и научился.

– Почти без акцента разговариваешь и фразы правильно строишь. Видимо учитель хороший был и большая практика…

– Скорее большое желание. Да и деваться мне было некуда, один в городе, где никто по-японски не говорит… Сами понимаете.

– Да, как же, прекрасно понимаю. Знаешь нашу пословицу "как в омут с головой"?

– Да, конечно знаю. Но только это не пословица, господин, это Толстой написал, – и, заметив мое удивление, Сато пояснил. – Я многих русских писателей читал. Толстого, Чехова, Лермонтова. А "Вий" Гоголя моя любимая книга.

– На русском читал?

– На русском. Учился по ним говорить правильно. А то стыдно было с господами беседовать, я ведь, когда первые два года жил во Владивостоке, то только с портовыми грузчиками и говорил. А они сами знаете, как общаются.

– Как же, знаю. Они матом не ругаются, они на нем разговаривают… А почему из Японии уехал?

– Долгая история, – уклончиво ответил он. И было понятно, что по этой теме он распространяться не желает. Ну и ладно, мне, на самом деле, это было безразлично.

Я повернулся к окну, посмотрел на залив, в котором на якоре стояли военные суда различного водоизмещения. Почти все они были окрашены в белый цвет мирного времени, но вот два или три из них, были уже облачены в серую маскировочного цвета краску. Наши военные готовились к войне.

– Послушай, Сато, – сказал я, глядя на корабли на внутреннем рейде. – А что ты думаешь по поводу предстоящей войны? Нападут твои соотечественники на нас или нет?

Он хмыкнул. Впервые на его лице появилось что-то наподобие эмоции, какая-то тень недовольства пролетела. Но он тут же совладал с собой и как можно нейтральнее ответил:

– Я не знаю, господин. Многие говорят, что война будет, но многие им не верят. Я тоже в это не верю. Россия великая страна, большая. Куда до нее островной Японии? У нее просто ресурсов не хватит и людей. Мало в Японии людей.

– Но, тем не менее, Япония активно вооружается, – заметил я. – Суда новые покупает, оружие. Своих военных отправляет учиться за границу.

На что японец лишь развел руками:

– Россия большая страна…, а Китай и Корея маленькие.

И этой фразой он сказал мне все. Он, может на людях и говорит, что конфликта не будет, но сам в это же и не верит. Будет война, обязательно будет. И вот возникает вопрос… Если он в это верит, если знает, что японский флот атакует Порт-Артур, то зачем он выкупил салон у Дмитрича? С какой целью? Уж не затем ли, чтобы потом встретить своих соотечественников, не затем ли, чтобы наблюдать за жизнью крепости изнутри? Возможно, очень возможно. И вот на этой ноте мы расстались. Я пожал ему руку, поблагодарил за прекрасную стрижку и больше у него не появлялся. Может он и не японский шпион, но безопасность мне важнее. Я, находясь здесь, являюсь самым слабым звеном. Меня никто не защищает, за мной никто не приглядывает, за моей спиной никто не стоит. И потому, получить нож в спину в темном переулке мне было легче легкого. Но что еще хуже, так это то, что через меня шпионы могли разузнать и про минометы, о которых мы широко не распространялись, и про тротил, что наклепали уже с десяток тонн и про полевые телефоны, которые до сих пор я держу в загашнике и планирую достать только с объявлением войны. Информация – вот самое главное богатство накануне войны. И пусть, Сато Хирото прекрасно видел, что на Высокой горе ведутся строительные работы, но он до сих пор не знает, что плачу за эти работы именно я. Он может догадывается, предполагает, иногда видя меня на стройке, но вот наверняка не знает. Поэтому мне нужно беречься, со вниманием относиться к новым людям и всегда держать наготове заряженный револьвер и трость свою никогда не забывать. А архаров своих пора использовать в качестве телохранителей, ведь как раз для этих целей я их и взял. Хватит им всякой ерундой заниматься…

– Василь Иваныч, а я вот тут что подумал…, – пристал ко мне Загогуля как-то вечером, когда я собирался пойти прогуляться до ближайшей кафешки и перекусить там слегка.

– Ну? – повернул я к парню голову. Я уже почти вышел из цеха, где вовсю мастерилась новая рама для мотодельтаплана. На плечах уже висело тяжелое пальто, на голове теплая шапка, а в руках трость, которую я перестал оставлять дома. Мои телохранители ждали уже с той стороны двери, курили.

– Вот построим мы с вами наше крыло с мотором, а как мы его назовем? Как будем говорить о нем потом людям? Мотодельтаплан – слишком длинно и язык сломаешь. Мотокрыло – лучше, но как-то все равно некрасиво.

– Ну, да, немного неудобно, – был вынужден согласиться я. Все так и есть. У меня не было удобного названия тому изделию, что мы сооружали. В моем мире его тоже не было, а здесь я не соизволил придумать. Так что прав был Женька. – Некрасивое название у мотодельтаплана. Это да. Но можно как и у Лилиенталя называть – планер. А с мотором – мотопланер. Но, думаю, ты другого мнения. Да?

Он улыбнулся.

– У Лилиенталя планер очень сильно отличается от нашего. И планирует он гораздо хуже, а восходящие потоки он ловить не может. Согласитесь? А управлять им было сущее мучение, я же помню, как в газетах писали о его гибели. Погиб от порыва ветра!

– Ладно, ладно, не развози, – улыбнулся я мысли парня. – Давай короче. Как ты хочешь назвать наш дельтаплан?

– Может "Чайка"? А что? Как раз – первый полет мы провели над морем, вполне подходит. И крыло, когда оно под потоком, то изгибается точно как крыло чайки. Я думаю, что название удачное.

– "Чайка"? – произнес я, посмаковав звучание на языке. Вроде бы неплохое название, символичное. – Что ж, название хорошее, пускай будет "чайка". А то, что с мотором тогда как будет? "Моточайка"?

– А что? Плохо?

– Да нет, нормально. Мотодельтаплан звучит хуже. Что ж, пусть так и будет. Хотя, признаюсь тебе, "Чайку" я приберегал для другого проекта. Ну, да ладно…

И Женька разулыбался. Расправил довольно плечи и убежал к брату делиться новостью. Ну и хорошо, ну и ладно. А вместо "чайки" я другому проекту я дам новое имя – "Волга" и будет у нас этот проект самым дорогим и эксклюзивным. Почти как "Руслан" в мире мотоциклов, почти как "Роллс-ройс".

Парни мои строили «моточайку» со всем усердием. Пропадали ежедневно на складе и все время что-то пилили, строгали, приспосабливали двигатель. С техникой они были не очень в ладах, не доводилось ранее сталкиваться и потому я им часто помогал. Крутил ключами болты, пачкал руки в смазке и бензине. Не гнушался черной работой. Но делал это не часто, скорее я им показывал что да как, да объяснял. А однажды, когда мне все вдруг надоело, и душа захотела развлечений, я, взяв моток крепкой бечевки, сказал парням:

– А ну-ка, хлопцы, тащите-ка вашу чайку на набережную. Щас полетаем, устроим населению представление.

– Это как? – удивились они. Про мой строгий запрет на полеты они помнили.

– Да вы давайте несите и там меня ожидайте. А я через часик подъеду.

И они, озадаченные, потащились на набережную, неся на спинах сложенное крыло. Ну а я, выдернув со склада не проданный мотоцикл, помчался в Пудовкину. Будет для него еще одна тема для хорошей статьи.

И вот я прибыл, как и обещал, через час на набережную. Там уже, кроме моих авиастроителей и архаров, уже находился журналист с фотоаппаратом наготове и толпа зевак, предвкушающих зрелища. Крыло уже было расправлено и подготовлено и люди, пользуясь случаем, рассматривали его со всех сторон, расспрашивали братьев о полете. О том, что же им предстояло увидеть, они не догадывались и потому строили самые фантастические предположения.

Я подкатил на рокочущем мотоцикле к самой толпе. Люди расступились, пропустили меня, а затем сомкнулись, окружив со всех сторон. Самые активные тут же попытались вызнать у меня причину сборов.

– Подождите немного и все увидите. Сейчас все будет, – пообещал я людям.

Подошел Пудовкин. Довольно протянул ладонь:

– Здравствуй, Василий Иваныч. Не забыл про меня на этот раз, да? Что ж, спасибо тебе большое.

– И тебе наш пламенный привет, Алексей Захарыч. И как можно про тебя забыть?

– Ну что, будет сегодня что-то интересное?

– Конечно, заостряй свой карандаш и пиши, что увидишь.

Он кивнул и последовал моему совету. Но прежде попросил людей чуть расступиться и дать сделать пару фотографий.

В общем-то, сделать я решил простое – привязать нашу чайку к мотоциклу и протащить ее вдоль набережной. Действие несложное, нехитрое и довольно безопасное. Для людей развлечение, для Женьки опыт, для Пудовкина репортаж, а для морских офицеров пища для ума. Ведь подобным образом чайку можно будет привязать к скоростному катеру и таскать по морю, в качестве разведчика. Мысль эта мне пришла буквально вчера вечером, когда рассматривал в лавке китайца воздушного змея.

Я осмотрел набережную. То место, где мы сейчас находились, не очень подходило для моей задумки. Рядом дома, на мотоцикле особо не разгонишься. Поэтому я сместил людей чуть дальше, почти на самое начало набережной и ближе к воде. Сказал Женьке, чтобы впрягался, а сам, достав бечевку, привязал один конец к своей технике, а другой затянул на планере, прямо за подвес мягкой гондолы. И грамотные люди сразу поняли, что я хочу сделать и самые бойкие из них включились в процесс, стали отгонять людей с дороги, расчищая мне место.

– В общем так, Жень, – сказал я своему пилоту после всей подготовки. – Сейчас с разгону ты взлетаешь в небо и летишь не высоко. Курс держи прямо над водой. А я тебя на мотоцикле буду тянуть. Отсюда и до моста мы с тобою проедем. Перед мостом остановлюсь, а ты потом аккуратно сядешь. Сможешь?

– Здорово, Василь Иваныч, – в предвкушении полета, потер руки парень, – конечно смогу.

– Ну и прекрасно. Значит, делаем так. Ты с разбега, а я с мотоцикла. Как только почувствуешь, что крыло встало, отрывайся и потихоньку набирай высоту. Но не сильно. Если что пойдет не так – падай в воду. Там глубина небольшая, мы тебя вытащим.

Женьки кивнул и приготовился. Я ударил по кикстартеру и мотор взревел, выплюнув густой, белый дым. Обернулся на парня, тот кивнул, что готов и я, дав небольшого газа, тронулся с места. Одновременно и Женька взял небольшой разбег, позволяя мне убрать слабину бечевки. И когда она натянулась, когда он почувствовал, что его потянули, он, побежал уже вровень со мной, с одной скоростью. И дал слегка крылу приподняться. И вот тогда я уже выкрутил ручку газа до упора. И Женька оторвался от земли и на глазах восхищенной публики воспарил над землей.

Как мы и договорились, он поднялся над землей совсем невысоко и сразу же сместился в сторону, на воду. Я газовал, рвал мотоцикл вперед, но, вопреки моим ожиданиям, скорости я дать не мог. Крыло за спиной давало сильное сопротивление и к тому же отрывало заднее колесо мотоцикла от брусчатки, что еще больше ухудшало положение. Женька пролетел несколько метров по инерции прямо, а потом начал спускать вниз. Попытка выровнять крыло к результату не привело, я не мог его за собой утащить с нужной скоростью. И парень догадался, что полета не получится, начал готовиться к приземлению. В воду садиться он не захотел, сместился к набережной и аккуратно приземлился. А я, увидав его маневр, сбросил газ и остановился. По толпе пробежал разочарованный выдох.

Это можно было назвать провалом. Буксир из моего мотоцикла получался никакой, ему не хватало мощности. А это значит, что и ставить на моточайку этот двигатель уже не имела смысла. Все равно он не сможет его вытянуть, хоть какой поставь на него пропеллер.

Но выручили вдруг Данил с Петром, мои архары. Они убежали куда-то, а через пару минут привели с собой смущенного молодого человека. Представили его пред моими очами и сказали:

– Вот, Василь Иваныч, у него есть мотоцикл. Он тоже на нем умеет.

Я встрепенулся:

– Правда?

– Правда. Я купил ваш "Урал" пару месяцев назад.

– Уже научился на нем?

– Да может он, Василь Иваныч, мы сами видели как он катался, – встрял Петро.

Парень кивнул, подтверждая сказанное.

– Сможешь помочь нам? – спросил я.

– Да, а что надо делать?

– Беги за своей техникой. Сейчас ее привяжем, как и мой мотоцикл и мы вместе с тобой протащим по небу наше крыло.

И парень радостно закивал. Он убежал и вернулся на своем мотоцикле минут через двадцать. Мы к тому времени вернулись на исходную позицию и в ожидании охотно беседовали с людьми, отвечали на их вопросы. Когда парень встал рядом с моим "Уралом" я перевязал бечевку, благо длины хватало, и мы предприняли попытку номер два. Синхронно медленно стартовали, убрали слабину бечевки и потянули за собой крыло. На этот раз дело пошло веселей и Женька после короткого разбега взмыл в небо и уверенно ушел на пятиметровую высоту. Наши мотоциклы тянули его за собой, тяжело, натужно, на пределе своих мощностей, но тянули! И это была еще одна наша маленькая победа.

Так мы проехали всю набережную. "Чайка" прошла вдоль берега, пролетела над несколькими приставшими лодками и возле самого моста, когда мы притормозили, пошла на уверенное снижение. И снова Женька не захотел мочить ноги в холодной воде – он уверенно спланировал на брусчатку и приземлился, мягко ступив ногами.

И все опять повторилось как в прошлый раз. Толпа взяла героя на руки и принялась подбрасывать вверх-вниз, вверх-вниз. Но на этот раз люди радовались не тому, что Женька пролетел по воздуху, а тому, что не убился, что остался жив.

В этой суматохе подсуетился журналист. Подошел ко мне и вкрадчиво так спросил:

– Слушай, Василь Иваныч, а что если я твоего хлопца поработать заставлю?

– Каким образом?

– Ну, буду его фотографировать со всеми желающими, а они за это деньгу платить. Прибыль пополам.

– Обезьянкой что ли? – улыбнулся я сравнению. – Да, пожалуйста, фоткай. Кстати, и я могу, если что, постоять рядом. Мне не трудно.

– Это было бы просто здорово, – растянулся в довольной улыбке Пудовкин и споро организовал конвейер.

С правой стороны от дельтаплана он поставил Женьку, с левой, восседая на мотоцикле, встал я, ну а все, кто желал запечатлеть на память свою физию, вставали по центру и гордо вздевали подбородок под щелчки затвора камеры.

На следующий день Пудовкин принес мне домой мою половину – двадцать шесть рублей. Небольшие для меня деньги, но все же деньги. На них много чего можно будет купить, на многое пустить. А потом журналист попросил меня продлить подобное сотрудничество. То есть, раз в неделю или чаще он будет организовывать подобные съемки. Что ж, и на этот раз я пошел ему на встречу, хоть и не особо верил, что подобная деятельность будет долго приносить прибыль. Через месяц, когда все желающие получат заветную фотокарточку, загнется. Но хитрый Пудовкин на этот случай предусмотрел запасной вариант – он пожелал выпускать открытки. Благо типография под боком, печатай – не хочу, а распространять их можно будет через почту, которая тоже находится в двух шагах, и договориться с ней не составит никакой сложности. Опять же, прибылью он обещал делиться. И я пошел ему на встречу, предоставил своего парня в его полное распоряжение. Ну а чтобы у него вдруг не случилась забывчивость, мы составили официальный договор, в котором я поставил ему ограничение – открытки он может печатать только в течение полугода, не более. Все равно скоро война, неразбериха и хаос и получить какую-либо выгоду будет проблематично. И подробно ему за чашкой крепкого чая рассказал о нашей конторе в Питере по выбиванию долгов. И показал на моих архаров, по виду настоящих головорезов, добавив, что подобные личности без моральных и религиозных устоев ходят по домам должников и заставляют поделиться честно заработанным. Но журналист на мои слова посмеялся, приняв за шутку, на что я, достав из чемодана специально припасенные газетные вырезки, дал ему почитать. И по мере прочтения Пудовкин менялся в лице и становился серьезным. И было от чего. В вырезках описывалось несколько случаев, когда наши хлопцы, находя должника, выбивали из него все до копеечки, да с процентами. Жестко, беспощадно, иногда с членовредительством. Конечно, как я с Мишкой не объясняли им, что действовать надо легче, но своя натура у коллекторов, бывших солдат, брала свое и они иногда срывались. И вот этих заметок Пудовкину оказалось достаточно и он, покосившись на двух широких головорезов с ломаными носами, заверил, что будет в расчетах со мною будет откровенен как на исповеди и честен как перед прокурором. На том мы и ударили по рукам и разошлись. Уж я не стал говорить ему, что после каждых таких газетных заметок мы со всей тщательностью наводили разборки с распустившим руки и принимали соответствующие меры. Но если честно признаться, то факты насилия, просачивающиеся в прессу, добавляли нам имиджа и заставляли должников относиться к выплатам со всей серьезностью.

Однажды глубокой ночью, когда небо было затянуто черными, низкими тучами, а город накрыла звенящая тишина, предвещающая надвигающееся ненастье, где-то в глубине китайских фанз, прозвучал дуплетом выстрел, прокатившийся по крышам построек, по пустым улочкам. Выстрел разбудил собак, поднявших истошный лай, за собаками проснулись люди. Высунувшиеся в окно головы пытались определить откуда пришел тревожный звук, но не могли – лабиринты построек скрадывали направление. Вот и я проснулся от несвойственного в это время суток двойного хлопка и лежа, еще не открывая глаз, пытался понять, что же это было. За забором забрехали собаки, поднимая соседей – генералов, адмиралов, да полковников. Лиза, запалив керосинку, заглянула в комнату, где дрыхли мои архары. Те так и не проснулись, спали богатырским сном.

– Василий Иванович, – позвала она шепотом через занавеску.

– Что, Лиза, – так же тихо ответил я, открывая глаза и пялясь на отблески света на шторе.

– Кажется, стреляли.

– Не может быть, Лиза, кому здесь надо стрелять? Ночь на дворе.

– Нет, точно стреляли, я слышала. Я не могла перепутать.

– Даже если и так…, – вяло сказал я. Вставать из теплой кровати не хотелось, в комнатах холодно, печь, натопленная с вечера к этому моменту, уже подстыла. – Лиз, иди спать. Это нас не касается. Стреляли где-то далеко, не у нас.

– Точно?

– Точно не у нас. Здесь стрелять дурных нету.

И вправду, кто станет шмалять ночью в дачном поселке, где проживают сплошь золотопогонники?

– Я, наверное, все-таки выйду, послушаю, – с сомнением ответила она через секунду и тихо вышла. Я услышал, как она накинула на себя теплые вещи и, скрипнув дверью, ступила на веранду и там, открыв окошко, замерла. А через минуту зашла и возбужденно зашептала:

– Василий Иванович, там горит что-то.

– Где? – я понял, что доспать уже не удастся. И встал, набрасывая на плечи халат.

– В Старом городе. Там зарево красное. Надо бежать тушить!

У Лизы теперь фобия на огонь. Пройдя через такие испытания, она с особой осторожностью обращалась с тем, что могло воспламениться. Даже спички она зажигала, максимально отстраня от себя коробок. Ну а про то, что где-то что-то может гореть, можно было вообще не говорить. Открытое, неконтролируемое пламя на нее наводило ужас.

Я вышел на веранду. И вправду, там, в Старом городе, где были сплошь китайские фанзы, что-то полыхало. Занималось алым пламенем, освещая округу.

– Как бы не ваши склады горели…, – подала голос Лиза.

– Типун тебе на язык…, – буркнул я, заходя обратно в дом. Спать уже было нельзя, надо бежать тушить пожар. И потому зайдя в комнату, я растолкал своих архаров:

– Подъем, живо. В городе пожар.

– А, что? – не сразу дошло до Данила. Он лупил глаза, крутил головой, еще не до конца проснувшись. А вот Петро, как настоящий солдат, вскочил в мгновение ока и стал натягивать штаны.

– Вы, оба, берете ведра, лопаты и бегом до пожара. А ты, Лиза, на коммутатор звони, пусть пожарных вызывают.

Она убежала выполнять приказание. Я же, как и мои солдаты стал быстро одеваться. Сейчас осень, на улице первые заморозки, но возбуждение уже гуляло по крови, и я не чувствовал холода. Солдаты мои уже убежали, громыхая ведрами, а следом и я за ними, схватив в руки топор, то единственное, что мне попалось на глаза.

Из коморки выползла заспанная и ничего не понимающая Юн. Совсем по-детски протерла глаза кулачком и тихо спросила у Лизы о причинах переполоха. А получив ответ, меланхолично вздохнула, сочтя, что это проблема принадлежит не ей и, поежившись, принялась за растопку печи. Часа через два-три наступит рассвет и мужиков, вернувшихся с пожара, ей предстояло кормить. Бытовуха…

Как Лиза и предположила, горели не китайские фанзы – огонь шел со стороны, где находились наши помещения. Еще на бегу я это понял и внутренне застонал. Неужели и тут мне предстояло гореть? Прямо рок какой-то.

Но, приблизившись к складу, увидел, что все не так страшно. Огонь, лизавший деревянные стены, уже был сбит и лишь закопченные и подпорченные доски рассказывали об инциденте. Толпа спасателей из всех окрестных домов возбужденно тусила возле склада и почти все из них были с ведрами, вилами и топорами. И подавляющее большинство из присутствующих являлись китайцами.

Заметив меня, подошел сторож, старик в неприметном тулупчике и с двустволкой на узком плече.

– Здравствуй, Моисей Давидыч, – уважительно поприветствовал я его. – Это ты стрелял?

– Я, Василий Иваныч, – сознался старик.

– И куда же?

– Дак в поджигателей, – простодушно ответил он. – Заметил возню возле стены, окрикнул их, да и стрельнул когда побежали.

– Ну и как, попал?

– А тож! – в его голосе послышалась гордость. – Одного точно подстрелил, а другой утек, подлец.

– Правда?! – радостно воскликнул я. – И где же эта раненая сволочь?

– Дак вон же валяется, – он кивнул куда-то в сторону, в темноту. – Поди не подох еще.

А под забором действительно валялся налетчик. Почти не шевелился, прикидывался мертвым, но ничего, едва мы начали к нему подходить, он ожил и быстро-быстро что-то затараторил по-китайски, замахал руками.

– А ну-ка, хлопцы, – обратился я к Петру и Данилу, – под белы ручки этого товарища и на склады его. Моисей Давидыч, у вас же ключи есть?

– Есть, как же не быть. Я же охраняю! – с гордостью в голосе ответил старик и споро ушел в свою коморку.

И когда мы затащили брыкающееся и рыдающее тело, укрыли его от лишних глаз и зажгли яркий свет, я ахнул:

– Так я же тебя знаю! Ты же этот…, ну как там тебя…, а, вспомнил – цыган! Чжиган Лай! Это ты же у меня на стройке, падла, работал. Все добавки просил и про детей своих рассказывал.

– Разве, Василь Иваныч? – прищурились хлопцы. – Вроде не он.

– Да он, он это. Грязный только как будто из выгребной ямы выполз и оброс сильно. Ну что, – обратился я уже к китайцу, – как твои шестеро деток? Не голодают?

Конечно, он меня не понимал, лишь смотрел на меня затравлено и незаметно пятился, зажимая окровавленную ляжку. А та, продырявленная над самой коленкой, выгибалась неестественно. Моисей Давидыч, видимо, засадил ему свинца в самую косточку, раздробив ее. И судя по всему, китаец теперь остался без ноги, такие раны в эту эпоху лечились очень плохо. И то, это если повезет. Сейчас, без антибиотиков, люди зачастую умирают не от потери крови и не от сложных ранений, а от занесенной инфекции, с которой бороться не было никакой возможности. Китаец пока держался, постанывал немного, слезу пускал, но особой боли не чувствовал – шок смазывал все ощущения. Но долго это продолжаться не будет и совсем скоро он прочувствует все сполна, все до последнего обнаженного нерва.

– Вот что, Петро, вот этому надо ногу пережать, чтобы он от потери крови не сдох. А ты, Данил, не знаю где и как, но достань мне опиум или героин. Любой наркотик. Понял? Без него этот подохнет, а нам его еще допросить надо.

– Сделаю, – деловито ответил Данил и умчался в темноту ночи. А я, найдя глазами нашего славного героя, попросил его. – Моисей Давидыч, вы же знаете где я живу?

– Конечно, знаю, как же не знать.

– Пожалуйста, тогда сбегайте ко мне и приведите сюда мою служанку Юн. Она будет за переводчика. И побыстрее, прошу вас.

Старик убежал, и я остался с Петром и китайцем. Он споро затягивал ремень на разбитой ляжке и аккуратно рвал штанину, обнажая рану. Как я и предполагал, кость у китайца разлетелась на осколки и собрать ее не представлялось никакой возможности. И скорее всего он подохнет от заражения крови в течение недели. Если только не отрезать эту ненужную уже ногу к чертям собачьим. Что ж значит китаец, когда поймет весь расклад, запоет соловьем и сдаст всех и вся, лишь бы выжить. Ведь только я способен оплатить ему операцию и только от моей воли сейчас зависит его жизнь. И с этой мыслью я присел на жесткий табурет и принялся ждать мою драгоценную Юн.

Встревоженная служанка прибежала минут через двадцать. С большими от испуга глазами, с белым лицом, она, едва зашла и заметила лужи крови, чуть не упала в обморок. Охнула, чирикнула что-то на своем и стала заваливать в руки Давидыча. А старик и рад подержать в руках молодую девчушку. Приобнял ее за плечи, отвел к табуретке и аккуратно усадил. Потом похлопал по бледным щекам:

– Ну же, девонька, не время сейчас в обмороки падать.

И та вскоре совладала с чувствами, пришла в себя. Выпрямилась на табуретке, вздохнула и, косясь на кривляющегося на полу китайца, сказала:

– Что, господин, звал?

– Щас, Юн, подожди. Данил прибежит, принесет обезболивающее и мы начнем. Будешь переводить, что вот этот идиот нам скажет. Поняла?

Может она и не все мои слова уловила, но общий смысл до нее дошел и она утвердительно кивнула. А вскоре и мой солдат примчался, принес флакон с героиновым порошком, говорил, что по соседям пришлось побираться.

Я не знаю, какова должна быть дозировка, чтобы не отправить китайца на тот свет раньше времени, поэтому…, поэтому пришлось дать ему наугад. Насильно раскрыв ему рот, всыпал в рот четверть чайной ложки и отошел. Китаец подавился, закашлялся, но наркотик проглотил. Сейчас надо подождать. А пока мы ждали обезболивающего эффекта, я снова обратился к сторожу:

– Моисей Давидыч, еще одна просьба. Пожалуйста, приведите сюда доктора, лучше хирурга. Скажите ему, что предстоит отнимать ногу.

Он пожал плечами но, тем не менее, ушел. Ну а мы, выждав несколько минут и заметив, как китаец стал чуть-чуть успокаиваться, начали:

– Юн, переводи.

Она со страхом и брезгливостью приготовилась:

– Скажи этому, что я послал за доктором, чтобы спасти его никчемную жизнь.

Она перевела и китаец закивал головой, затараторил. Юн внимательно выслушала и кратко доложила:

– Ему жаль. Ему больно и еще он плосит.

Я мотнул головой и Петро всыпал еще чуть-чуть порошка в уже подставленную пасть с гнилыми зубами.

– Кто тебя послал? Кто платил деньги?

– Он говолит – японец.

– Кто?

– Говолит – не знает. Не видель ланьще.

– Опиши, – потребовал я, суровея.

Первый японец, о котором я подумал, был Сато Хирото. И я ожидал услышать описание его внешности, но к своему удивлению ошибся. Китаец описывал мне совсем другого человека:

– Високий, в дологой евлопейски костюмь, очки. Говолил по-китаски.

– Как познакомились?

– На голе подосел, хотел сто лублей дать.

– Где подошел? – не понял я.

– На голе, где стлоите.

– На Высокой?

Юн переспросила раненого, тот закивал. Понятно, значит, и на Высокой горе он у меня поработал, да только я его там не помню. Там народу было столько, что всех и не увидишь. И кстати, раз японец выцепил этого гада после этих работ, то выходит, что для них не является секретом, из чьего кармана идет оплата. А это значило, что после неудавшегося поджога мне нужно с еще большей тщательностью следить за своей спиной.

– Второй кто с тобой был?

– Он его не знает, ланьще не видеть. Японец его поснакомить.

– Как зовут?

– Не знает. Плосто звал– блат Ли. Он был сталсий.

Юн очень старалась, переводила, подбирала слова и тщательно их проговаривала. И все же, акцент был слишком сильный и порою трудно было догадаться, о чем она говорит. Вот и сейчас я не очень понял ее последние слова:

– Что это значит, Юн? Я не понял.

– Он говолит, – еще как можно более отчетливее стала произносить девушка, – сто блат Ли сто надо делать говолить.

– Командовал?

– Да, – утвердительно кивнула Юн.

– А он точно китайцем был? Не японцем?

И тут у них завязался короткий диалог. Юн переспрашивала, "цыган" заторможено отвечал. Потом она сообщила:

– Китаец бил. Хань.

– Ладно. Где его можно найти?

– Он не знает. Говолит, сто в фанза лядом жить.

– Ладно, – я понял, что этого второго уже бессмысленно искать. Наверняка уже утек с авансом и перебирается сейчас куда-то вглубь своей страны. Если, конечно, он не является настоящим японским шпионом. Но и в этом случае, по месту его проживания мы уже никого не найдем.

– Зачем жгли мои склады?

– Не знает. Японец пликазать.

Я замолчал. Китаец, глядя на мою задумчивость, притих, видимо думая, что я решаю его судьбу. Но мне на него было плевать. Я вдруг понял, что эти диверсанты пытались вскрыть дощатую стену как раз напротив места, где мои химики-лаборанты производили тротил. Я уже видел и топор, валяющийся под стенами, и едва отогнутую доску. Повезло, что Моисей Давидыч их спугнул, иначе сейчас был бы вместо моего склада факел до небес. И забор с колючкой их не остановил, проволока была осторожно перекушена и разведена.