Текст книги "Мухи"
Автор книги: Максим Кабир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Саша сглотнула. Лестница манила, предлагала им секреты прошлого по бросовым ценам.
– Ты первый, – сказала Саша.
Железо заскрипело тонко.
Саша подумала: «А вдруг те, кто отпер подвал – слесарь или тетя-уборщица, – вернутся и закроют нас здесь?» Разрядятся телефоны, они будут питаться пауками и улитками и стенать под фундаментом.
Саша ссутулилась, чтобы не травмироваться о шершавые своды. Лестница сделала виток и уперлась в очередную дверь, тоже распахнутую.
– Ты полюбуйся на это! – прошептал Рома впереди.
Луч, который стал тусклее, трогал рассыпающийся кирпич, вогнутые стены. Комната походила на колодец. Воздух был спертым, Саша вспомнила, как дошкольницей забралась в цементную трубу и аукала, дразня маму. Из кладки торчали медные крючья, обросшие мхом.
– Подсвечники, – восторженно сказал Рома.
Да, они попали в истинное подземелье. Пыточную средневекового садиста. Не хватало дыбы и «железной девы», забрызганной кровью плахи и шипастого кресла для допросов. Но единственное, чем выделялось помещение, было метровое углубление в центре. Вроде мелкого бассейна, довольно широкое, отороченное бетоном. Ребята встали на краю идеального круга.
– Что это? – спросила Саша тихо.
– Черт его знает. – Рома сфотографировал искусственный провал. – Сток для воды?
Дно бассейна было выпуклым. Не бетон, как предполагала Саша, а позеленевшая бронза. Бронзовый щит, разрезанный скважиной. Она чернела вертикальным зрачком.
– Не на…
Поздно. Саша уже спрыгнула в бассейн. Металл звякнул, как тарелка барабанщика. Сандалии поехали на скользкой поверхности, она оперлась о бортик, удержала равновесие. Взор был прикован к скважине. Саша присела, изучая контуры.
– Больше так не делай, – сказал Рома, спрыгивая на щит.
Саша не ответила. Она вклинила луч между замшелых створок. В щель едва ли пролезла бы девичья рука. Под днищем была пустота, но девушка различила почву. Кто-то закупорил бронзовым люком пятачок земли на полутораметровой глубине. Из дыры сквозило.
– Подсвети мне, – попросила Саша.
И в зале вспыхнул свет, оранжевый и дрожащий. Тьма спорхнула с ободков бассейна, как стая черных бабочек. По сводам закачались отсветы свечного пламени. Саша резко обернулась. Рома пропал.
Вместо него появились другие люди. Они стояли на краю бетонной впадины, как истуканы, по кругу. Саша крутила головой, тяжелой-претяжелой головой на веточке шеи. Парализованная ужасом, съежившаяся на дне бассейна.
Шесть фигур в богом забытом подвале. Тени их подрагивали, словно длинные бесплотные языки, ищущие, кого бы слизать. В оранжевом свете Саша видела людей абсолютно четко. Они были голыми – челюсть девушки безвольно отвисла, и во рту стало кисло, точно она пососала батарейку. На уровне глаз болтались сморщенные гениталии мужчин. Бежать было некуда. Молчаливая стража нахохлилась со всех сторон.
Сашин взгляд метался по фигурам, по их наготе. Разум подверг сомнению происходящее.
Бах! – ударялось сердце. – Бах!
Вот коротышка с козлиной бородкой.
Бах! Вот напомаженный брюнет, его лицо в слое белил, фиолетовая помада на губах, и по плечам разбросаны блестки.
Бах! Худой как скелет старик и – Бах! Бах! – отвратительная старуха, ее дряблые груди болтаются у пупка, седые патлы облепили череп, кривые ноги покрывают черные жесткие волосы.
Саша вращалась по часовой стрелке, онемевшая.
Изящный мулат, чей скульптурный торс поблескивает от пота или масел. И последняя – смуглая молодая женщина.
«Знакомьтесь, – прозвучал в памяти голос Роминого деда, – Цвира Минц, также известная как Ирма Войнович».
Скорчившаяся на бронзовом щите Саша не сомневалась, что видит именно Цвиру, исчезнувшего более столетия назад медиума.
21
Махонин
Смоляные волосы Цвиры ниспадали до широких бедер. Налитые груди венчали шоколадного цвета соски. Треугольник лобка укутали блестящие и жесткие как проволока волоски.
Она выглядела величественно и устрашающе, будто ожившая статуя.
– Простите, – выдавила Саша.
Она невпопад вспомнила давнее происшествие, когда их с Ксеней, гуляющих по парку, заприметил эксгибиционист. Он вылетел из кустов и принялся, по выражению Ксени, «наяривать колбаску». Саша была изумлена, а подруга спросила весело:
– Ты не шутишь, чувак? Двенадцать сантиметров – все, чего мы достойны?
Пристыженный извращенец смотался, пряча увядшее хозяйство, и Ксеня смеялась вслед.
Кто теперь спасет ее от пожирающего страха, надает по щекам, разбудит?
Шестеро вверху
(шесть призраков, шесть мертвых спиритов)
не обращали на нее никакого внимания и смотрели мимо, в скважину. Словно находились не здесь, не в этом времени.
Саша поняла, как если бы мысль внушили: попытайся они схватить ее, руки пройдут сквозь тело, не навредив.
Не это время.
Она ощутила себя зрителем в амфитеатре, но, удивительно, паралич прошел, воздух хлынул в легкие.
Шестеро сжимали перед собой скрученные трубочками листы бумаги. Коротышка проговорил писклявым бабьим голоском:
– Арфаксат, Гонзаг, Асмодей, Фаэтон!
Бумага спланировала в яму, точно в скважину, будто ее втянул пылесос.
– Кальконикс, – сказал женоподобный брюнет.
(Адам Садивский, – шепнул голос, – человек, о котором писал Достоевский.)
– Бальберит, Грессил, Веррен!
Полетела в скважину бумажка.
– Мерихим, – подхватил старик, – Пифон, Велиал, Соннелон!
Белая трубка пролетела мимо Саши.
– Карро, – вторила уродливая старуха, – Карниван, Розье, Левиафан!
– Оливий, – сказал с акцентом мулат, – Антисиф, Потифар, Абаддонна!
Саша перевела взгляд на Цвиру, красивую и кошмарную. Та подняла руку над бассейном. В карих глазах отражались язычки огня.
– Уробах! – провозгласила Цвира. – Бельфегор! Маммона! Астарот!
Бумажка упала вниз, но Саша поймала ее на лету.
Брюнетка не заметила, удовлетворенная, отошла от края.
Непослушными пальцами Саша распрямила листок. На нем было начертано чернилами:
«Заложные, дайте мне власть и силу».
«Заложные? – мысленно переспросила Саша. – Зало…»
Записка выпала из рук и юркнула в скважину. Свечи начали гаснуть. Темнота заливала комнату. Растворялись в ней гротескные фигуры. Карлик, старуха, мулат…
Саша посмотрела через плечо.
У бортика внутри бассейна, в метре от нее, сидел на корточках мужчина. И таращился в упор. И видел ее. И… и мог потрогать.
Он был массивным, с шарообразным брюхом, с лысой головой, плавно перетекающей в покатые плечи. С плеч струился атласный халат. Синие похотливые глаза вперились в девушку, ноздри раздулись.
За пределами куцего Сашиного опыта была тьма, и тьма кишела мертвецами.
– Ты знаешь? – просипел человек. – Знаешь, как в старину называли раков?
Его лицо стало сереть, оплывать, разваливаться, словно речная кувшинка. Мясистые губы стекли по подбородку, обнажая пеньки зубов, нос истлел, глазные яблоки вылезли из орбит. Лопнули щеки, по рыхлому мясу побежала вода.
– Чертова вошь! – прорычал утопленник. – Их называли чертовыми вшами!
Саша заорала. Рома отвесил ей пощечину, приводя в чувство, вырывая из дьявольских пучин, из лап чавкающего зловонного ужаса. Она закашляла на щите, вскочила, брезгливо отерла предплечья. Обхватила себя ледяными ладонями. Она моргала и вертелась в темноте, которую пронзал лишь слабый лучик фонаря, и вскрикнула, когда Рома дотронулся до нее.
Никто много лет не вставлял огарки в подсвечники. Вообще не спускался в этот погреб.
Как ей засыпать теперь, в квартире над замшелым бассейном?
– Где ты был? – простонала она, цепляясь за футболку Ромы.
– Здесь… я был здесь постоянно. Ты на секунду вырубилась. Я звал тебя, а ты смотрела в дыру. Что на тебя нашло?
– Давай уйдем! Сейчас же!
– Да, конечно! – Он, обеспокоенный, повел ее к ступенькам. Лестница вибрировала.
«Дверь будет закрыта», – подумала она, цепенея.
И почти побежала по сырым залам под вестибюлем, из комнаты в комнату, отмахиваясь от паутины и темноты, гаснущим лучом указывая дорогу. Телефон пискнул. Аккумулятор садился. В печах и нишах прятались тени.
Рома спешил рядом.
Проклепанная створка, как прежде, была отворена. Саша поблагодарила бога и тапира Баку. Вырвалась из оков подвальной мглы, спотыкаясь, помчалась к солнечному свету. Через латинскую надпись. В ясный летний день.
Кошка лениво чистила мех среди цветника. Катались на самокатах дети, самокат грохотал. Этот грохот вкупе с запахом шкварок из соседского окна возымел живительный эффект. Саша уперла кулаки в бедра, фыркала и отплевывалась.
– Что там было? – спросил Рома.
– Идем за сигаретами, – буркнула она. – Я должна собраться с мыслями и не дать крыше съехать.
Он – десять плюсиков в книгу! – молчал по дороге. Саша смотрела на резвящуюся детвору Речного, пьющих пиво мужиков, молодежь, играющую в бадминтон. Воланчик порхал над двориком. Где-то пел Элвис Пресли.
С сигаретами и пепси они расположились на плитах. Саша роняла зажигалку, Рома помог ей прикурить.
– Ты дрожишь.
– Да. – Она глубоко затянулась. – Так бывает с теми, кто видит призраков.
– Ты… видела призраков в подвале?
По ее лодыжке, щекоча, карабкалась божья коровка.
– Я видела людей вокруг бассейна. Так же, как вижу сейчас тебя. Я уверена, это были те первые жильцы дома, про которых рассказывал Георгий Анатольевич.
– Медиумы?
– Да. Они проводили какой-то ритуал. Голые. Четверо мужчин, старуха и молодая, Цвира Минц. Они говорили непонятные слова и кидали в скважину записки.
– Какие слова? – Рома крепко держал за руку, от него веяло исцеляющим теплом.
– Может быть, латынь. Или имена демонов. Да, это был какой-то сатанизм. Пифон, Левиафан. Был ведь демон – Левиафан?
– Есть такое кино. Про водку.
– При чем тут водка? – разозлилась она. – В среду я заметила что-то. Когда выбегала квакать во двор. У квартиры тети Светы стояла высокая тень. Но я решила, что меня глючит от вина. А только что я видела не тени, а реальных людей. Каждую мелочь… там горели свечи…
– Саш, – вкрадчиво сказал Рома, – ты отключилась. Это был сон.
– Я знаю, как выглядят сны. Они снились мне и до переезда. Нормальные сны, которые хрен вспомнишь потом. – Саша затрясла головой. – Это не было похоже на сон или галлюцинацию. Мне будто фильм показывали. Проекция того, что произошло в доме раньше. Они вызвали что-то. Минц и ее коллеги.
– Вызвали? Как в «Зловещих мертвецах»?
Саша пропустила шутку мимо ушей.
– Я поймала одну из записок. Ощущала ее пальцами. Там было одно предложение: «Заложные, дайте мне власть и силу».
– Заложные? Не заложники?
– Нет. На фотографии тети Гали, вспомни. Платок с вышитыми буквами «Зало». И пометка: «Вышила во сне. Проснулась, сожгла». Вдруг она действительно вышивала это, не контролируя себя? То же слово – «заложные»?
– Саш…
Он тщательно подыскивал объяснения.
– Тебе запало в мозг это самое «зало». И подсознание досочинило его.
– Они что-то просили, – твердила Саша, прикуривая сигарету от бычка. – Существует связь. Между медиумами, Гродтом, тетей Галей, между ночными кошмарами. Перед тем как ты разбудил меня…
– Все-таки разбудил? – вскинул Рома бровь.
– Неважно! В бассейне появился седьмой. По-моему, это был сам Махонин.
При мысли о фантоме по коже побежали мурашки. Она продемонстрировала пупырышки на плече, словно доказательство правоты.
– Он разлагался. Он же утонул, и рыбы попортили его труп.
Что-то промелькнуло в глазах Ромы, мгновенная перемена, как тень от облака.
– От него воняло. Другие меня не видели, но он видел. – Саша прикусила большой палец. – Он спросил: «Знаешь, как в старину называли раков?»
Рома отпрянул. Словно его ударили наотмашь.
– Нет! – пробормотал он. – Да нет же.
– Что? – Она оглянулась.
– Я не рассказывал тебе.
– О чем?
– О моем сне. Про яхт-клуб. Мне снились силуэты в тумане и статуя официантки Инны. А у ворот за мной погнался утопленник. Он… бред какой-то…
– Говори! – потребовала Саша.
– Он задал мне тот же вопрос. Я никому не говорил. «Знаешь, как называли раков?»
– Ты подкалываешь меня? – с обидой произнесла Саша. Встала, готовая уйти.
– Он сам ответил, да?
– Да, – растерялась она.
– Чертовы вши, такой ответ?
– Да… – Саша пошатнулась. Рома поддержал ее, усадил на плиты. И рухнул возле. – Потому что на Руси раки считались нечистыми.
– Опиши его, – сказала Саша.
– Он здоровый и лысый. Без шеи. С челюстью, как у Марлона Брандо в «Апокалипсисе».
– С огромным пузом и порванными щеками, – продолжила Саша. – Раки съели мягкие ткани.
– Во что он был одет? – тихо спросил Рома. Он ухватился за плиту, словно боялся улететь.
– В атласный халат. Такой восточный…
– С изображениями павлинов, – закончил Рома. По его лбу катился пот. Он посмотрел на Сашу обескураженно. – Ты понимаешь? Нам приснился один и тот же сон.
– Не сон, – проговорила она. – Видение. Все дело в доме. Он рассказывает нам свою историю. Я живу в нем и получаю эти послания. И тебя дом облучил. Тот утопленник – Махонин. Он поселил в квартирах медиумов. И присутствовал во время ритуала. Они загадывали желания. Ты мне веришь?
– Да, – помолчав, сказал Рома, – потому что мой кошмар… он и правда не был похож на сон. Я тебе верю, хотя это безумие.
– Как в фильмах про Крюгера, – сказала Саша. Она была благодарна ему, хотя и видела: он не поверил на все сто. Черт, она сама сомневалась.
– И что теперь? – спросила она.
– Я притащу замок из папиного гаража и нацеплю на подвальную дверь. Пусть она будет закрыта.
«Этого мало», – подумала Саша, но кивнула. В телефоне оставалось три процента зарядки. Она загрузила браузер и набрала слово «заложные». Поисковик не медлил с ответом. Сашу бросило в жар.
«Заложные мертвецы», – прочла она. «Древнерусский культ заложных покойников». «Заложные упыри и неправильная смерть».
Саша уронила телефон на камень.
– Ром, – сказала она. – Можешь организовать мне встречу с твоим дедушкой?
Рядом залаяло, и оба подскочили от неожиданности. По пустырю, радостно виляя хвостом, мчалась соскучившаяся Кортни.
22
Заложные
Она надеялась, что шок от встречи с потусторонним пройдет через несколько часов, но к вечеру стало только хуже. Из болота потянуло гнильцой, сумерки зашторили окна. Квартиру наполнили тени, а голову – невеселые мысли.
– Ты не заболела?
– Нет, ма. Устала просто.
– Так куда ты собралась, уставшая ты моя?
– Проветрюсь. Не переживай.
Мама стояла в коридоре, любовалась новеньким маникюром.
– Давай заделаем эту гадость. – Саша показала на бойницу, темный проем над дверью. – Достал постоянный шум.
– Обязательно. Когда папа будет свободен.
«Папа сейчас частенько свободен, – насупилась Саша, – от семейных обязанностей».
Она имела в виду вторую семью отца. Милую и глупую Нику и свою бедную сводную сестричку.
По подъезду Саша пронеслась не озираясь. Мерещились голые старухи и утопленники, облепленные раками. Ринутся на нее, выкрикивая тарабарские заклятия.
Этажом ниже по пустым закоулкам подвала бродил сквозняк. Печь в котельной разевала пасть. Со сводов прачечной капала вода. И лестница поскрипывала.
Как это было? Нанятый архитектор Элле расстилал перед заказчиком чертеж, водил пальцем:
– Тут у нас будет ягодно-фруктовый барельеф, а тут – фронтон. Широкие пролеты, чтобы в них удобно было сигать художникам. Большая часть комнат замурована, как вы и просили.
– Превосходно, – говорил Махонин, – но где будет бассейн с бронзовым дном и скважиной неясного предназначения? Эдакий почтовый ящик с отверстием для писем под землю?
– О, я приберег для него адское местечко…
Дом, в котором снятся одинаковые сны. Рома попытался ей поверить, и она была ему благодарна, но Рома не мог нокаутировать призраков, как обычных хулиганов. Даже дядя Альберт, будь он жив, не знал бы, что делать.
– Привет. – Рома открыл дверь, поцеловал в щеку – почти в уголок губ. Обнял, погладил по плечам.
– Как там Кортни?
Днем собака радовалась вернувшемуся из подземелий хозяину, но обнюхивала его подозрительно и не давалась в руки.
– Я принял душ, и она успокоилась.
«Животные чуют, – подумала Саша. – И это не смыть мылом».
– Ну, где же вы? – раздался голос Георгия Анатольевича.
Саша прошла за другом на кухню. Здесь было светло от стоваттных лампочек. Соленья на полке, аккуратно развешенные по крючкам доски, скалки и молотки, нарядная скатерть. Пахло ванилью и корицей. Ничуть не похоже на холостяцкий закуток.
Дедушка Ромы сидел в инвалидном кресле. Неизменная фланелевая рубашка, фирменная улыбка Вещуков. На столе перед ним благоухали румяные булочки.
– Только из духовки! – объявил пожилой историк. – Решил молодость вспомнить. Я когда-то был приличным кондитером.
– Гениальным, – подтвердил Рома, хрустя печеньем.
Саша надкусила аппетитный кругляш. Песочное тесто таяло на языке.
– Очень вкусно!
Георгий Анатольевич, довольный, разливал чай.
– Спасибо за фотографии, Александра. Они очень важны для меня. Словно весточка от Галины с того света. Она была прекрасной, сильной женщиной. Жаль, что такой одинокой.
– У вас не сложилось впечатление, что она боялась чего-то?
– Смерти?
– Нет. Возможно, у нее были какие-то странные фантазии?
– Почему вы спрашиваете? – Высокий лоб прочертила морщинка, такая же, как у Ромы, но глубже.
– Ну, мне показалось. Я…
«Рылась в чужих вещах», – подсказала Александра Вадимовна.
– Я не все фотки вам передала. Там были совсем темные. Она снимала этаж и балконную дверь ночью.
– Что ж, – вздохнул Георгий Анатольевич, – перед инфарктом у нее были… как вы выразились, фантазии. Паранойя. Ее мучили дурные сны. Она думала, ее преследует кто-то… кто давно умер.
– Она рассказывала, кто?
– Галя особо не распространялась. Чем старше становишься, тем чаще появляются в твоих снах люди, которых уже нет в живых.
Георгий Анатольевич подул в чашку.
– Рома сказал, вы пишете новеллу?
Саша почувствовала, что краснеет. Банальный, примитивный обман, но ничего лучше они придумать не сумели. Хотя… в девятом классе она написала две главы повести о японских девочках, и единственный читатель, дядя Альберт, похвалил ее и рекомендовал продолжать…
– Подбираюсь к новелле, – соврала Саша. Рома, как ни в чем не бывало, грыз печенье. – Фэнтези на основе местного фольклора. Вы столько знаете о прошлом.
– А говорят, это поколение ни на что не способно! – засиял историк. – Надо же, писательница в нашем доме! Прославите Шестин на всю страну.
– Да какой там! – Саша потупилась.
– Но почему такая мрачная тема? Заложные мертвецы?
– Нужна мистика, а от зомби и ведьм читатели утомились. Я бы поискала в Интернете, но вдруг вы расскажете что-то, что не лежит на поверхности.
Он похмыкал.
– Сперва доешьте. И, умоляю, не говорите маме, о чем мы тут судачим.
– Это будет наш секрет! – Саша вытерла губы салфеткой, приготовилась.
– Я включу диктофон?
– Конечно.
Телефон лег между блюдцами.
– Я полистал перед вашим приходом пару книжек. Право, меня озадачило, когда внук сказал о заложных. Ведь именно в наших краях этот культ оказался особенно живучим. Но – по порядку. – Он сцепил длинные пальцы на груди. – Культ заложных покойников был широко распространен среди славян во времена язычества. Наши предки связывали любые беды с происками нечистой силы. Лютые зимы, неурожай, мор… а эпидемии тогда случались на каждом шагу. Говорили, земля гневается, потому что закопали в нее худое.
– Худое? – повторила Саша.
– Плохого покойника. Землю наделяли человеческими чертами. Она и доброй была, и сердитой. Раз сердится – значит, надо установить, почему. Собирали тогда вече, обмозговывали, кого хоронили недавно. Допустим, пьяницу. Или убийцу. Или, упаси бог, колдуна. И шли всем селом на кладбище. Выкапывали подозреваемого и выбрасывали в поле.
– Сурово, – сказал Рома.
Саша отставила чашку. Фарфор дребезжал в дрожащих руках. Она вспомнила свой сон: кости, которые отторгает почва. Мертвецы, выплюнутые из могил.
– Эти люди, по мнению суеверных славян, пребывали в аду, а их трупы несли в мир холод и болезни. Вы слышали про нетленные мощи святых? Однако и тела грешников, бывало, не гнили – из-за климата, сфагнума, природной мумификации. Но для предков, конечно, по причинам магическим. Вот их и эксгумировали, и закладывали – вбивали вокруг колья, чтобы волков не кормить. Отсюда термин «заложные». И вообразите, на околицах деревень валяются мертвые, разносят трупный яд и инфекции, приманивают птиц… а их родные ничего не в силах предпринять. Ходят мимо…
– Это ужасно! – сказала Саша.
Она подумала о дяде Альберте, о траурных лентах, что змеями оплели гроб.
– Отказ в погребении – тяжкое наказание. Сохранились сведения о том, как одного почившего крестьянина обвинили в порче посевов. Вышвырнули на пересечение дорог. И, что характерно, культ заложных благополучно пережил смену религий и перетек в христианскую Русь, позаимствовав черты православия. Пастыри и иерархи всячески боролись с кощунством, но надругательства над трупами были, кажется, неискоренимы.
– У тебя выйдет не фэнтези, а хоррор, – сказал Рома.
– Или черная комедия про приключения трупа, – усмехнулся его дедушка, – как «Уикенд у Берни» или «Никаких проблем» с Миу-Миу.
Молодежь не видела таких фильмов.
– И что произошло потом? – Саша не отрывала глаз от Георгия Анатольевича.
– Церковь составляла поучения о вреде культа. В десятом веке… и в шестнадцатом.
– В шестнадцатом? – поразился Рома.
– Да. Максим Грек писал о заложных, а до него – епископ Владимирский Серапион. Но язычество было неистребимо. Ну, вы в курсе: пасхальные куличи, масленичные гулянья, Ивана Купала – все оттуда, из дохристианских веков. Иерархи устали бороться с ересью и согласились на компромисс. Если люди отказываются хоронить некоторых соседей, нужно ограничить территорию, где они будут лежать. Так появились гноища.
Слово Саше не понравилось. Совершенно.
– Звучит как ругательство, – сказала она.
– Гноища, или буйвища, или скудельницы. Их придумал в тринадцатом веке Новгородский епископ Спиридон. Это погреба для заложных. По типу братских могил: их сваливали туда кучей, без гробов, без благословения, замотанных в рогожу. А над ямником мастерили сарайчик, «убогий дом». И получалось, с одной стороны, мать сыра земля не гневается, ведь заложных не зарыли в нее, а с другой – трупы как-никак изолированы.
– Выходит, – сказал Рома, – православная церковь узаконила языческий культ?
– Да. Пошла навстречу народу. То, что Максим Грек клеймил позором, стало легальным.
– И много было… – Она не захотела произносить «гноище». – Скудельниц?
– Очень. И в селах, и в городах. Но церковь пошла дальше. На Семик – то есть на седьмой четверг после Пасхи – устраивались тризны. Процессии верующих двигались от города к «убогим домам». Во главе шагали священники, а в Москве – аж патриарх. Москвичи зачастую бросали в гноище не столько преступников, сколько умерших от тифа и холеры, моровых поветрий. И сараи возводили из камня. Такие скудельницы были стационарными. Совершалась панихида. Трупы укрывали саваном, как бы прощая их грехи. Семик – это поздняя весна, и нет угроз заморозков или неурожая. Заложных отпевали скопом и закапывали – было можно.
– Когда же это прекратилось? – спросил Рома.
– Царица Анна Иоанновна издала указ, запрещающий гноища, но его не привели в исполнение. В тысяча семьсот семьдесят первом Екатерина II обустроила кладбища для жертв московской чумы, а «убогие дома» снесла.
– Ну и ну, – сказал Рома. – Они отказывались хоронить мертвецов до конца восемнадцатого века?
– Не совсем, – мягко ответил Георгий Анатольевич. – Трупы выкапывали и в веке девятнадцатом. Выкапывали, чтобы бросить за кладбищем. Но в девятнадцатом упертых культистов уже отправляли в тюрьмы. И то, с чего я начал. Шестин. Здесь судили мельника, который украл из могилы скелет. На суде он сказал, что покойник был заложным, и по его вине обмельчала Змийка. – Историк выдержал театральную паузу. – Это случилось в тысяча девятьсот пятнадцатом году.
Саша прополоскала рот остывшим чаем, смыла горечь.
– В Шестине были «убогие дома»?
– Кто знает? Вполне допускаю. Но точных сведений нет.
– Я что-то такое слышала, – Саша замялась, – про традицию просить о чем-то у заложных.
Рома взглянул на нее удивленно.
– Так и есть. Я говорил, трупы, по убеждению предков, соединяли мир живых с миром загробным. Такой себе мостик. Через умерших передавали привет родне. А у заложных просили о разном, хотя это считалось ведовством. Разговором с бесами. Рядовые грешники горят в аду. Смола, котлы, весь спектр услуг. Но те, кто выслужился перед дьяволом на земле, самые гнусные, они якобы имеют особые привилегии. Некую власть. Возьмите пословицу «на обиженных воду возят». Обида, гордыня – грехи, и за них расплачиваются вечностью в пекле. Где души возят бочки с водой, как ломовые лошади.
– Как лошади, – эхом отозвалась Саша.
– А привилегированные мерзавцы – те, к кому как раз и обращались с просьбами колдуны, – они и в аду неплохо устраивались. Служили погонщиками. Я видел икону шестнадцатого века в одном шестинском монастыре. Души-водовозы тащат бочонки с кипятком, а ими погоняет…
«Кучер», – подумала Саша, и основание шеи лизнул холодный воздух.
– Заложный наездник, – сказал историк.
23
Версии
Ветер, треплющий зеленые волосы могил, утих, и поник флаг на заправке у микрорайона. Замерла осока. Вечер принес духоту, как в преддверии ливня, но небо было безоблачным и звездным. Снова ошиблись синоптики, неделю пророчившие грозу.
Над Водопоем, из которого когда-то вырос город Шестин, светила прибывающая луна. В одноименном кафе посетители отмечали долгожданную пятницу. Семейная пара, уминающая картошку фри. Шумная компания, запивающая водку пивом. И Саша с Ромой.
– Привет, мальчики и девочки! – сказала Инна, протирая столик. – Как настроение?
– Хорошее, – ответила Саша и спросила себя, снились ли официантке странные сны в их странном доме? А тете Свете? А детишкам? Мама уверяла, что вообще не видит здесь снов. Вот кому переезд пошел лишь на пользу. Мама за две недели помолодела, щеки румянились, она больше внимания уделяла внешности. Ходила, напевая под нос, все реже вспоминала дядю Альберта.
– Мороженое? Сок? Колу?
– Кофе, – попросила Саша. – Покрепче.
– А мне бокал нефильтрованного.
Инна упорхнула. Хмельные мужики провожали ее похотливыми взглядами. Джинсы соблазнительно обтянули пышные ягодицы. И Рома невзначай посмотрел вслед.
– Глаза сломаешь.
– Да я орешков заказать хотел.
– Ага, неплохой у нее орешек.
Саша оперлась на локти, жестом велела Роме молчать.
– Я размышляла о том, что сказал твой дедушка. Сопоставила с этими снами. Или видениями. С историей дома. Каждая деталь взаимосвязана. Каждая!
– Языческий культ и твои сны?
– Наши сны. Давай предположим – только предположим, что дом построен на могильнике. На гноище.
– Какое мерзкое слово.
– Разве такая редкость – дома на бывших кладбищах?
– Совсем не редкость, – признал Рома, – весь район шерстопрядильной фабрики – кладбище позапрошлого века, которое укатали в асфальт. А там, где сейчас «Ашан», маленькое кладбище было еще в нулевых. Дед даже участвовал в эксгумации могил.
– Но у нас – не кладбище. У нас склад непогребенных мертвецов. И это мне снилось: кости, которые выталкивает земля. Скулящие скелеты во дворе.
– Ваше пиво. – Инна поставила на подстаканник бокал. Золотистый напиток венчала шапка пены. – И лекарство от сна.
– Инночка, по сто нам плесни, – крикнули из-за соседнего столика. Официантка ушла, а Саша пригубила горячий кофе.
– Махонин знал о гноище. Оно было вынесено за черту деревень. Вот почему дом стоит на окраине.
– Ты не можешь знать об этом. Ты оперируешь снами.
– Тогда я свихнулась. Пускай. Но выслушай меня сначала. Махонин верил, что заложные исполняют просьбы. Допустим, увлекался некромантией. Он заказал для заложных дом. Как памятник или храм.
Уходя от Георгия Анатольевича, она спросила о пустотах по бокам тамбуров.
– Ты тоже заметила? Да, проектировка удивляет. Знакомый архитектор говорил, что Элле таким образом пытался согреть дом. Зимой в подъезде действительно тепло. Или Махонин готовил убежища на случай бедствий или войны.
– Разве были двери в эти помещения?
– Нет. Глухой кирпич везде. Но это не значит, что в них нельзя было попасть снизу или сверху по какой-нибудь тайной лестнице. Всегда есть варианты.
– Понятно, почему он разорился, – сказал Рома, отпивая пиво. – Вкладывать деньги в сумасшедшие проекты.
– Он искал медиумов, – сказала Саша. – И это факт. Собрал шесть человек. Цвиру Минц, Адама Садивского и остальных. Они жили в доме, бог весть чем занимались. Устанавливали контакты с загробным миром. А в деревне тем временем пропадали дети.
– Жертвоприношения? – Лицо Ромы выражало скепсис.
Саша напомнила:
– Вещук! Нам снился один и тот же человек! Это причина как минимум не перебивать меня.
– Прости.
– Медиумы пропали. Доигрались в свои игры. Махонин утонул или утопился. Но дом-то никуда не девался. И в нем поселился Виктор Гродт.
– И Виктор Гродт попросил у заложных талант и славу, – сказал Рома.
Саша восприняла его реплику всерьез.
– Хм, я об этом не думала.
– Да откуда Гродту знать о медиумах и мертвецах? Пятнадцать лет прошло, как Махонин умер.
У Саши был ответ. Безумный, как и все в их диалоге.
– Дом внушает нам образы через сны. Как внушил тете Гале. В кошмаре Гродт сказал мне, что дом – это ловушка. И что рано или поздно Кучер придет за мной.
– Кто такой Кучер? Махонин?
– Я думаю, он – мертвец из гноища. Разбуженный ритуалом Цвиры Минц. Гродт нарисовал его в виде ассирийского божества Баал-Зебуба. Он повелевал мухами, ему приносили в жертву детей. Муха на стене – это сам Гродт, угодивший в мухоловку.
Фантазия оказала медвежью услугу: воссоздала по рассказам пожилого соседа ад. Несчастных людей, превращенных в скот. Запряженные, они тащат сквозь испарения и миазмы бочки, а погонщик щелкает хлыстом, и клубится жирный дым над кострами.
– Скажи мне, что в этом нет никакого смысла?
– Говори до конца.
– Гродт покончил с собой. А много лет спустя в его квартире тете Гале стало мерещиться всякое. Она фотографировала кого-то в подъезде и на балконе. Она боялась своих снов. Не контролируя себя, вышила на платке слово «Зало». «Заложные» – это обращение писали на бумажках спириты, совершая ритуал. Ей снились те же сны, что и нам.
– Мне дом не снился, – сказал Рома, – как и Кучер. Мне снился яхт-клуб и парни с битами из моего детства. И вон Инна снилась.
Официантка маневрировала между столиками, на радость мужской половине аудитории.
У ламп роилась мошкара. Духота сдавливала виски.
Саша посмотрела в чашку. Кофейная гуща походила на всадника, оседлавшего лошадь. Рогатая башка на длинной шее и просветы в груди – ячейки для младенцев…
Саша помассировала веки.
Когда долго зацикливаешься на чем-то, начинаешь видеть это везде. Как после второго секса с Лешей, когда она панически испугалась, что залетела, и потом везде встречала беременных женщин.
