Текст книги "Мухи"
Автор книги: Максим Кабир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
«Как быстро они смылись», – поразилась Саша. Она глядела в пролет. Вверх, откуда столетие назад рухнул на бетон художник Виктор Гродт. Вдоль изгибающихся перил проскользнула тень, за ней вторая, третья. Шесть человек гуськом проследовали на последний этаж. И еле слышное шуршание ног было единственным звуком, сопровождающим шествие.
«Разве компании ходят так тихо?»
Ей стало не по себе, неразговорчивая процессия напомнила о похоронах. Соблюдающие почтительную тишину родственники, мужчины, несущие гроб. Ноша затеняет их лица и плечи.
Квартиры на третьем этаже принадлежали официантке Инне и семье с ребятишками-погодками. Мало ли кем могли быть любители молча прохлаждаться в подъезде! Кабельщиками, например. Или уборщиками, которых послали чистить чердак. Под крышей наверняка огромное пространство.
Саша все таращилась в пролет, напрягая слух, и подпрыгнула от неожиданности, услышав голос Ромы:
– Заходи! Дедушка хочет познакомиться.
Она оставила велосипед в тамбуре. Переступила порог.
– Смелее.
Апартаменты краеведа Вещука были зеркальной копией ее квартиры. Саше не доводилось раньше видеть такой домашней библиотеки. Черт, ни в их школе, ни в магазинах «Литера» и «Изба-читальня» не было столько книг. Самодельные полки опоясывали коридор, занимали стену от пола до потолка. Добрых восемь рядов, под завязку заставленных томами. Энциклопедии, учебники, собрания сочинений, старинные манускрипты. При мысли о пыли защекотало в ноздрях.
– Он все это прочел? – шепотом спросила Саша.
– Не удивлюсь.
Саша двинулась по туннелю из книг. Вход в гостиную прикрывала занавеска, нанизанные на нити деревянные кругляши. Бусины защелкали, пропуская.
За письменным столом сидел пожилой мужчина в брюках и клетчатой рубашке. Он скрестил руки на тросточке и улыбался гостье. Стеллажи плавно перетекали из коридора в гостиную. Потрепанные корешки, куда ни глянь. В углу громоздилось инвалидное кресло. Был и компьютер с плоским монитором, и лазерный принтер. Бабушка Зоя называла ноутбук «контютером». Дед Ромы оказался куда просвещеннее.
– Проходите, проходите, – сказал мужчина приятным мягким баритоном. Саша подумала, что в молодости у него не было отбоя от поклонниц. Рослый, плечистый, с насмешливыми живыми глазами на узком лице. Белоснежные волосы лишь впереди подточила лысина, сделала лоб еще выше. Если бы портрет Ромы «состарили» в фотошопе, получился бы вылитый дед.
– Я и забыл, как выглядят прелестные юные леди. Вы даже симпатичнее, чем описывал Роман.
– Спасибо, – смутилась Саша.
– Немедленно присаживайтесь. Внук!
Рома освободил стул от кипы журналов. Саша послушно села.
– Георгий Анатольевич, – представился сосед. – К вашим услугам. Чай? Кофе?
– Мы выпили столько чая на пляже! Больше не влезет.
Мужчина покивал, рассматривая ее с явным удовольствием.
– Живете на втором этаже?
– Да. В квартире вашей знакомой…
– Галины. Чудесная женщина. Мы крепко сдружились. Очень не хватает ее. – Пожилой историк указал тростью на инвалидное кресло. – С моим конем особо не разгуляешься, а гости у меня бывают нечасто. Ну, кроме внука, детей…
– Давно вы?..
– Оседлал его? Третий год. Раньше и простудой-то не болел, а теперь… – Он махнул рукой. – Не будем о хворях. Рома говорит, вас интересует биография дома?
Природа пробудившегося интереса к истории была загадкой для самой Саши. Она и краеведческий музей посещала лишь со школьной экскурсией и даты основания города никак не могла запомнить.
– Очень. Я прочла вашу статью.
– Мою изувеченную статью! – вставил Георгий Анатольевич.
– Вы знали, что художник, Гродт, жил в четвертой квартире?
– Понятия не имел! – изумился старик. – Откуда такие данные?
– Я нашла на стене рисунок. Вот.
Саша протянула Георгию Анатольевичу мобильник.
– Ух ты, – сказал он, – какое знание энтомологии.
– Его почерк. Я сравнила с картинами в Интернете.
– В Интернете есть все, – сказал Георгий Анатольевич, – раньше приходилось перерывать архивы, собирать по крупицам. А сейчас – вбил в поиск, и готово. Жаль, что Гродт так закончил свою жизнь. Прославься он, и вы бы разбогатели на этой мухе. Впрочем, журналисты и так заинтересовались бы, сняли сюжетец. Не хотите позвонить на «ТВ-Голд»? Неизвестный шедевр неизвестного гения…
– Я не жажду славы, – призналась Саша, – да и рисунок мы заклеили.
– И то верно. Мрачноватый он.
Рома листал журнал. Подмигнул Саше.
– Вашу статью опубликовали не полностью?
– Покромсали на лоскуты! Выпуск был юбилейным, они хотели поменьше минора. Выкинули практически все о Махонине.
– Рома говорит, был скандал.
– Так точно. Статью я написал в две тысячи десятом. С тех пор заполнил некоторые пробелы, нащупал кое-что в старой периодике. Не много. Собственно, туман стал только гуще. Был материал в пропагандистском вестнике двадцатого года. «Мракобесие прошлого». Борьба с суевериями… атеизм… там упоминался и наш дом.
– Вот как? – Саша слушала с ненаигранным любопытством.
– Судачили, что Махонин… ну, что ему одинаково нравились представители обоих полов.
– Бисексуал, – подсказал Рома.
– Внук! Не при дамах!
Рома хмыкнул.
– Ну вот, – продолжал Георгий Анатольевич, поощренный вниманием гостьи, – из статьи это убрали, но ходили слухи, что он использовал дом как личный гарем. Что он поселил здесь не просто друзей, а своих любовников и любовниц.
– Обыденное дело для пресытившихся буржуев, – прокомментировал Рома.
– Мой внук слегка марксист, – сказал Георгий Анатольевич. – Но это не все. Первые жильцы, их было шестеро, по одному в каждой квартире… Они внушали настоящий страх прислуге и сельскому люду.
– Почему?
– Минутку. – Старик подергал компьютерную мышку. Зажегся монитор. Курсор прытко забегал по папкам. – В статье должно было быть два раздела о знаменитостях. Так-так-так, Махонин… ага!
На экране возникла фотография, или, вернее, дагеротип, он запечатлел женщину в глухом платье с воротником-стойкой. Лицо женщины скрывало объемное пятно, похожее на облачко сладкой ваты. Оно выползало изо рта и окуривало голову. Субстанция вздымалась над черными волосами, как дымчатая корона.
– Знакомьтесь, Цвира Минц, также известная как Ирма Войнович. Вот это вещество, удачно снятое фотографом, – эктоплазма. Материя, якобы доказывающая существование потусторонних сил. Цвира была спиритом, вы знаете, кто такие спириты, Александра?
– Конечно, – как на уроке, ответила Саша, – они общались с призраками.
– Вот именно. И пользовались чрезвычайной популярностью на стыке веков. Столоверчение, автоматическое письмо, беседы с фантомами… Цвира Минц была локальной звездой Шестина, к тому же концертировала по стране и пару лет провела в столице, дурача петербуржскую элиту, пока ее не уличили в мошенничестве. Цвира и ее сообщники использовали пружины под столом, кальян и обыкновенный коктейль из взбитых яиц. Ну и невежество публики. Ведь даже такой ум эпохи, как сэр Артур Конан Дойл, искренне верил спиритам. – Георгию Анатольевичу было явно неловко за великого писателя. – Он написал объемный труд о контактах с привидениями и коллекционировал фотографии фей.
– Да ну. – Саша никогда бы не заподозрила автора «Шерлока Холмса» в подобных глупостях.
– Увы и ах. Могущественную и инфернальную Ирму Войнович раскусили, ее карьере пришел конец. Она вернулась в Шестин, но тут ей угрожали обманутые соседи, чьих мертвых родственников она призывала. Тогда и возник Махонин. Он предложил Цвире Минц квартиру в только что построенном доходном доме. Об этом должна была рассказывать вставка «Знаменитый жилец 2».
– А Махонин верил в ее таланты? – спросил Рома, откладывая журнал.
– Кто знает? Но он собрал весьма пеструю тусовку, как вы, молодежь, выражаетесь. Например, Адам Садивский. Он входил в спиритический кружок Аксакова, племянника того Аксакова, что написал «Аленький цветочек». О Садивском негативно отзывался Менделеев, да-да, Дмитрий Иванович Менделеев. Садивский и Аксаков создали «еженедельный загадочный журнал „Ребус“», желтую газетенку со статьями о спиритизме. Ее остроумно высмеял Чехов в рассказе «Беседа пьяного с трезвым чертом». А Достоевский под впечатлением от встречи с Садивским написал очерк «Чрезвычайная хитрость чертей, если только это черти».
«Осилить Достоевского», – отметила про себя Саша.
– Садивский рассорился с Аксаковым и по приглашению промышленника Махонина приехал в наш город.
– Он жил здесь?
– И он, и некто «черный карлик Леонард Крокс», и другие. Первыми жильцами дома были шарлатаны, собранные Махониным со всех уголков Российской империи. Медиумы.
– Может, он хотел установить связь с призраками? – предположил Рома.
– Но призраки водятся в старых зданиях, – сказала Саша и поправилась: – Если в них верить. А доходный дом был новым.
– Тайна за семью печатями, – произнес историк. – Но это в крупных городах Садивский, Цвира и прочие считались жуликами. Местный люд побаивался их. Представьте Садивского, который красил волосы и накладывал грим, прогуливающегося по окрестным селам. Он казался демоном, не меньше. И когда в девяносто восьмом в Пырьевке пропали дети, подозрение пало на странных соседей.
– Дети? – переспросила Саша. Пульс ее почему-то участился, она подалась вперед, к пожилому историку.
– Брат и сестра. Может, сбежали в Шестин или утонули – Змийка была гораздо глубже, опаснее. Но деревенские требовали от жандармов обыскать доходный дом. Они обыскали и ничего не нашли. А через полгода исчезли уже медиумы. Да-да, Александра. Здание опустело в одночасье. Все шесть жильцов как сквозь землю провалились.
Саша нервно поерзала на стуле.
– Их разыскивали?
– Они были не самыми приятными соседями, и никто особо не жаждал их возвращения. Уехали так же, как появились. Перекатная голь. Бродячий цирк.
– А Махонин?
– Скандалы и слухи нелучшим образом сказались на его репутации. Разорился завод, который он практически забросил. Управление перешло к его пасынку, злоупотреблявшему алкоголем. С Махониным не хотели иметь дел, чтобы он там ни обустроил у себя: клуб спиритизма или гнездо разврата. А потом его труп выловили из реки.
– Действительно, минорная история, – проговорила Саша.
– Александра, – перестал улыбаться Георгий Анатольевич, – я не напугал вас своими россказнями? Вы бледны.
Саша заверила, что все нормально. Она думала о пустом, совершенно пустом доме посреди поля, как к нему с опаской приближаются люди, освещают факелами слепые окна, ризалит и фруктовый орнамент, а на кухнях, как на камбузе покинутого корабля «Мария Целеста», остывший кофе и нетронутый ужин.
Жильцы ушли, бесшумно ступая по бетонной лестнице.
Саша поблагодарила соседа и клятвенно заверила, что зайдет к нему еще, поболтать о былом, продегустировать какой-то особенный сорт чая.
– Прекрасный у тебя дедушка, – не кривя душой, сказала она.
Рома помогал ей поднять велосипед на второй этаж. В подъезде было тихо и сумрачно.
– Я же говорил! Главное, чтобы после его баек тебе снова не снились кошмары.
– Не забывай, я фанатка Эдгара По и Лавкрафта.
– Непознаваемый ужас! – прогудел Рома.
Они встали у Сашиного тамбура.
– А что стряслось с Георгием Анатольевичем? Авария?
– Нет. Все очень нелепо. Он полез за книгой на верхнюю полку и упал с табуретки.
– И сломал позвоночник?
– Блин, – задумчиво сказал Рома, – мы с родителями по сей день не знаем, что именно произошло. Он лежал без сознания в прихожей, в пяти метрах от табуретки. Такое чувство, что было землетрясение и деда швырнуло в сторону, как куклу.
13
Секреты и сны
В ту неделю Саше не снились кошмары. Наоборот, сновидения были приятными, про Рому, про его сильные и нежные руки. Они с мамой закончили ремонт в спальне, гостиной, на кухне, выдраили содой ванную комнату. Если раньше они ограничивались душем, теперь можно было поваляться в горячей водице вдоволь. И пускай ванная была далека от совершенства, как и коридор с отслоившимися обоями, остальная квартира производила хорошее впечатление. А до коридора они дойдут, дело времени.
По вечерам Саша гуляла с Ромой, они исследовали поля за станцией и противоположный берег Змийки. Наткнулись на цыганский самострой; целая слободка из фанерных хибар без окон. В накалившихся за день домишках сновала чумазая детвора, молодой цыган спросил, сверкнув золотым зубом, не надо ли чего пришлым.
«Боже, как же нам повезло с жильем», – думала Саша, с горечью разглядывая цыганский поселок.
Рома учил ее играть в шахматы. Еще они ездили на раскаленной как сковорода электричке в центр, и дорога не показалась ей такой уж длинной. Вечерний Шестин звенел колоколами, ездили трамваи, в бетонном чехле пенилась река, мутный от торфа приток Волги. Они катались на коньках и ели сэндвичи и картошку в «Биг-Бургере». Это Саше тоже приснилось потом: как Рома кормит ее соломинками фри.
Шестинцы, медленные, расслабленные, блуждали по проспекту вокруг памятника Ленину, наслаждались июльскими сумерками. Из десятков тысяч горожан одиннадцать человек проживало в степи, в доходном доме позапрошлого века. По дороге домой Саша задремала, опустив голову на Ромино плечо. За окнами электрички проносились поля, посадки и высоковольтные столбы, паслись коровы.
Мама повадилась ходить в гости к тете Свете, соседке. Они пили вино и говорили «о бабском». Саша представляла, что они поют под Стаса Михайлова или Челентано. Возвращаясь, мама пританцовывала. Саша давно не видела ее такой веселой и умиротворенной.
Она успела познакомиться (так или иначе) со всеми соседями. Во второй квартире обитала супружеская пара средних лет. Женщина работала парикмахером в салоне Речного микрорайона, а ее супруг – на комбинате. На третьем этаже, помимо симпатичной официантки Инны, проживали Абрамовы со своими детьми. Настя Абрамова была склочной и крикливой теткой за тридцать, оплывшей как свеча, в бесформенном сарафане. Периодически она вопила на детей, на своего мужа-военного или ругалась по телефону. Муж, типичный прапорщик, из тех, что смеются лишь над собственными шутками, уединялся за столиком, чтобы выпить пива.
Дети либо бегали к Речному, либо возились у турника, может быть, хоронили мух в морковных гробах или жуков в картофельных мавзолеях.
Самые обычные люди, которых не заботит история зданий, их архитекторы, владельцы, художники, рисующие мертвецов вместо героев Гюго.
Пожалуй, Саше нравился дом.
Потому что он познакомил их с Ромой.
Потому что нашел маме подругу.
Потому что в нем имелся уголок для книг и плюшевых игрушек.
А что до маленьких тайн – у кого их нет?
Даже у Сашиной мамы была тайна.
Во втором классе Саша Алексина и ее сосед по парте Стас изрисовали себе руки фломастером. Намалевали сердечки, звезды и пауков. На вопрос учительницы, что это за дикари завелись в их школе, Саша пояснила: они сделали татуировки.
– Татуировки наносят себе бандиты! – сказала учительница.
И только тут Саша поняла, что у ее мамы есть татуировка. Бледно-синий браслет на предплечье. Она видела чернильный узор сотни раз, – хотя мама его прятала под рукавом, не афишировала особо, но прежде Саша не осознавала, что это именно тату, краска, загнанная под кожу иглой.
Что ее «не ковыряйся в носу»-мама, ее «не говори с набитым ртом»-мама, ее «держи спину ровно и прекрати сутулиться»-мама имеет секреты, что у нее была жизнь до рождения дочери.
Восьмилетняя Саша попыталась смоделировать мамину жизнь до появления себя, и у нее заболела голова. Мысль не умещалась в черепной коробке.
На руках дяди Коли красовались наколки, дяде Коле позволительно было изображать бандита. Но мама…
– А почему ты сделала это? – спросила Саша, придя с уроков.
– Сделала что?
– Татуировку.
– Я была молодой и глупой, – сказала мама, и фраза стала для Саши откровением. Мама была глупой! Мама совершала ошибки!
Взрослея, Саша свыклась с этим, она узнала маму лучше, и ей было лестно, что мама чуть-чуть бандит. Вдруг мама не расписалась с дядей Альбертом, потому что бандитский кодекс запрещает регистрировать браки?
Второклашка Саша огласила, что, достигнув совершеннолетия, отправится к тату-мастеру и набьет себе что-нибудь небольшое и женственное.
(Что-нибудь небольшое и женственное на лбу, – хохмил папа.)
В семнадцать она решила попридержать коней. Ее вкусы менялись слишком часто.
У доходного дома были замаскированные татуировки и свои секреты. В сто двадцать один год это вполне нормально.
Завершение маминого отпуска Алексины отпраздновали ванильными коктейлями. Было лень тащиться в город, и они выбрали «Водопой». Стемнело, небо усыпали звезды. Завели свою нудную песню комары. Саша закинула ноги на ограду, окружающую террасу, и воображала, что вселенная обрывается за ее кедами, что там нет ничего, кроме мрака. Глупец, рискнувший удалиться от «Водопоя», будет вечно блуждать в потемках, питаясь мошками.
– Я читала, что в Африке готовят котлеты из комаров, – сказала она.
– Сплошная польза, – отозвалась мама, посасывая коктейль, – белок!
Кафе было пятном света посреди гудящей темноты. Под тентом болтались лампочки, приманивали мотыльков.
Вышла официантка, спросила у единственных посетителей:
– Ну что, четвертая квартира? Добавки?
– Почему нет?
Официантка ушла в закусочную, и мама сказала, понижая тон:
– Несчастная девочка. Света говорит, у нее дважды прерывалась беременность. Муж бросил ее из-за этого.
– Вы там со Светой кости соседям перемываете?
– Ну что ты!
Мама хлопнула себя по бедру:
– Нужно запастись пластинками, иначе комары сделают котлеты из нас.
Они шли домой, наслаждаясь погожим вечером. Под мостом ворчала Змийка, как недовольный тролль.
Телевизор транслировал мультфильм для детей-полуночников, Саша слышала писклявые голоса персонажей:
– Иногда, чтобы что-то получить, надо это что-то попросить!
– Попросить, и все? – Саша, лежа в спальне, подумала, что это могли переговариваться сова и слоненок, так в ее представлении и звучали мультяшные зверьки.
– Дааа! – отвечала мудрая сова, ну или кому принадлежал голос. – Попроси и забирай!
«Если бы это было реально», – вздохнула Саша.
Да, ее не беспокоили дурные сны. Но в десяти минутах ходьбы от доходного дома ее приятель ворочался на влажных простынях под постерами Оззи Осборна и Мэрилина Мэнсона.
Под боком хрустел песок, покалывал кожу.
Рома распахнул глаза и уставился на шлейф сухих водорослей, тянущийся от него к воде. Встал резко. Песчинки прилипли к локтю, запачкали скулу. Он заморгал в такт с колотящимся сердцем.
На нем были плавки и майка, одежда, в которой он засыпал. Но засыпал-то он в кровати, а очутился…
За усеянным ракушками пирсом чернел остов сгоревшего лодочного ангара. Деревья шевелили ветвями над парапетом, словно перешептывались. Река подернулась седой дымкой.
«Сон! – сообразил Рома, и груз свалился с плеч. – Яркий, реалистичный сон».
Он вспомнил кинозал при шестинском «Ашане», где крутили короткометражки, якобы в 4D-формате. Опрыскивали зрителей водичкой, обдували вентилятором, создавая эффект погружения в происходящее на экране.
Сон был не просто четкой объемной картинкой, но и запахом (тина, сырая рыба, песок), звуком (шелест волн, пение цикад и перекличка ночных птиц), сон остужал тело ветерком с речной моросью, и камушки впивались в пятки.
Строго говоря, это ни капли не походило на сны. Рома перенесся в яхт-клуб.
На губах затеплилась идиотская улыбка. Он, словно мальчишка, обнаруживший за скучными серыми дверями аттракцион, вертел головой. Туман клубился, сворачивался петлями. Река была белой, молочной. Листья каштанов прихватил лунный иней. Ошеломляющих размеров луна, щербатый щит, висела на небе. Или, кто знает, стояла стоймя в болоте – он видел две ее трети, возвышающиеся над старым парком.
Рома собирался крикнуть, чтобы послушать эхо, но его опередили: дальняя часть пляжа взорвалась гортанным хохотом. Около ржавых стендов припарковался зеленый «запорожец», возле него стояли четверо подростков. Они смеялись и толкали друг друга, падали на песок. В сиянии луны Рома различил их спортивные кофты. Капюшоны скрывали лица.
Сон превратился в кошмар.
Это они. Те отморозки. Они держат биты в машине…
Рома царапнул свое запястье, стукнул ногой о парапет и поморщился. Боль обожгла пальцы. Но не разбудила.
Бежать!
Парни не замечали его. Прячась в тени бетонного барьера, он двинулся к лестнице, взлетел по ступенькам. Хохот затих.
«Они смотрят на тебя, – простонал внутренний голос. – У них узкие морды под капюшонами, волчьи морды, густо поросшие шерстью».
Не оборачиваясь, Рома потрусил по аллее. Ветви поскрипывали. Плотный туман увяз между деревьев, как тополиный пух в майской траве. Серебристая мгла застревала в чреве зданий. Асфальт из сна ничем не уступал настоящему.
Тук! – раздалось сзади. – Тук-тук-тук.
Бит-квартет ублюдков, тех, из монастырского леса, идет за ним. Идет, хихикая, и биты волочатся, ударяясь о ступени.
«Нет! – воспротивился он панике. – Это капает вода!»
Он много раз бывал в яхт-клубе. Купался, загорал, фотографировался. Просто гулял. Ни малолетки Речного, ни захудалые бродяги не представляют угрозы для него, здорового лба. Здесь устраивают велосипедные квесты, пьют пиво, трахаются. Играют в пейнтбол – руины усыпаны желатиновыми пульками.
В прошлом году он приводил сюда Олю Старыгину, одногруппницу. Набрался смелости, пригласил:
– Ты в таком месте не бывала…
– Ну, идем, – сказала Оля, на которую он засматривался со вступительных экзаменов.
Старыгиной отдых не понравился совершенно. Уже на походе к яхт-клубу стало понятно, что зря он рассчитывал поцеловать самую красивую студентку потока. Оля натерла мозоль, ее ужалила оса. При виде пляжа (без кабинок и прочих удобств) она спросила: «В какую дыру ты затащил меня, Вещук?» И потребовала вызвать такси. Успокоившись, все же посидела с ним на берегу, насупившись и демонстративно зажав ноздри.
Старыгина в подметки не годилась Сашеньке.
Он сосредоточился на Саше, умной, чудесной, длинноногой. Попробовал скорректировать жанр сна.
Кто-то проскочил за деревьями. Постаменты опустели – статуи выкорчевали себя из тумб и теперь рыскали в темноте. Осталась только женщина с веслом в устье аллеи.
Рома покосился через плечо.
Квартет не торопился, забавляясь в тумане, стуча битами по земле.
Желтые клыки и красные глаза. И слюна на подбородках.
Женская статуя рассматривала Рому с возвышения. Под голой округлившейся грудью выпирал живот. Гипсовая дама находилась «в положении», и лицо ее изменилось. Прототипом этой новой статуи явно была соседка Саши, официантка из «Водопоя».
Тук! – шарахнуло справа, Рома побежал по аллее. Боковое зрение сообщало, что за постаментами, за деревьями, за фонтаном прячутся оборотни с битами.
У ворот, в тени, стоял человек, Рома сбавил шаг.
– Выпустите меня! – взмолился он.
Человек захрапел, оторвался от решетки. Тьма соскользнула с него, как черная вуаль, и Рома в ужасе попятился.
К нему шаркал крупный мужчина, голый, не считая атласного халата. На халате были изображены павлины, под тканью вздрагивало толстое волосатое брюхо. Опухшие ноги едва волочились, с атласа текла вода. У мужчины была тяжелая челюсть без губ. Торчащие зубы окантовывали неровные гребешки плоти. Нос провалился, веки отсутствовали, отчего глаза казались мячиками в лунках. Лицо разбухло, приобрело оттенок сырой говядины с душком. Лопнувшие щеки были гнилостно-зелеными.
– Раки, – сказал мужчина. В его горле булькало, в брюхе – урчало.
«Раки обглодали мой труп» – вот что он имел в виду.
– Не приближайтесь! – взмолился Рома.
Его накрыло вонью канализации, скисшей ухи, мертвечины.
– Зна-ешь, – отрывисто проговорил живой труп. – Зна-ешь, как в старину называли раков?
– Нет! – закричал Рома. – Пожалуйста!
Из кустов выходили, поигрывая битами, люди. Мертвец напирал всей смрадной тушей.
– Как называли раков?
Холодная рука легла Роме на затылок. Он проснулся за мгновение до того, как биты размозжили ему голову.
14
Наследство
Саша распахнула окна и включила группу «КИНО». Цой пел про пачку сигарет, а она танцевала на кухне, кружила вокруг швабры, как вокруг микрофонной стойки. Сверчок прекратил вылизывать брюшко и удивленно наблюдал за хозяйкой. Он по-прежнему игнорировал лоток, предпочитая ходить за кухонный шкаф. Саша сказала, что, если так будет продолжаться, мама выставит на улицу их обоих.
– Не так уж плохо на сегодняшний день! – басила девушка.
Дом подставлял солнышку свои бока, квартиру насыщал свет.
Саша подбросила и поймала яблоко, грызнула его.
– Ну что? Возьмемся за кладовку?
Сверчок махнул хвостом.
Саша придирчиво осмотрела чулан. Он был гадким утенком, паршивой овцой на фоне облагороженных комнат. Выцветшие лиловые обои украшали бурые кляксы. Паутина. Потолок шелушился, а вертикальная труба в углу облупилась и почернела. Пятно на задней стене напоминало очертаниями человека. Женщину. Ведьму. Вон растрепанные патлы, вон длинная, до потолочного карниза, лапа. И выпученное око – им притворилась сухая моль в сетях паука. Того и гляди силуэт отпочкуется от обоев, лапа полоснет нестрижеными ногтями.
При мысли о ведьме, Гильдеревой, настроение резко испортилось, даже солнечный свет померк.
Чулан – единственная жилплощадь, которую заслужила тетка. Неужели в ее венах течет та же кровь, что текла в венах Альберта и бабушки Зои?
Перед глазами Саши возникла Валерия Вячеславовна Гильдерева. Волосы завязаны в такой тугой узел, что скальп оттянулся и брови отползли на лоб. Неизменные брючные костюмы, неизменный муж, блеющий что-то на своем. Как называются эти слуги колдуний, черные коты на побегушках? Фамильяры? Палестинец (где она его откопала в Шестине?) был фамильяром ведьмы.
Саша осознавала, что демонизирует Гильдереву, но злость превалировала над здравым смыслом. Дядя Коля намеревался намылить палестинцу рожу, а мама упросила не делать этого. И зря. Гильдеревы заслужили хорошую взбучку.
Саша мотнула головой, вытряхивая оттуда образ врага. Снова взглянула на пятно.
«А ведь за кирпичной кладкой не подъезд», – подумала она. Мысленно набросала план здания, убедилась, что на этажах есть дополнительные пространства. Помещения между боковыми стенами тамбуров и фасадом.
«Прямо как в твоих книгах», – сказала Александра Вадимовна.
Тайные залы – обязательный атрибут готической прозы. Винтовые лестницы вьются в подземелья. Летучие мыши гроздьями свисают со сводов…
Архитектор – Элле – мог удвоить количество квартир, но предпочел оставить замурованные, нефункциональные комнатки. Абсолютно темные, пригодные лишь для жирных слизней и крыс, которым ведомы секретные проходы.
Саша прикинула, хотела бы она побывать в этих застенках.
«Ни в коем случае», – ужаснулась Александра Вадимовна.
«Одним глазком», – сказала Шура.
Саша перевела взор на картонные короба. Чужое имущество. Она пообещала маме перебрать наследство предыдущего жильца и очистить чулан. Почему не приступить немедленно, до маминого возращения?
Саша подхватила первую коробку.
Цой сажал алюминиевые огурцы тише, чем секунду назад. Дверь чулана затворилась сама по себе. Изнутри дверное полотно расчертили кривые царапины.
Саша подумала: «Если погаснет лампочка, я закричу».
Она пнула коленом дверь. Подперла ее. Вынесла в коридор коробки, одну за другой. Теперь чулан станет вместилищем для их барахла.
«Эх, забабахать бы там гардеробную, как у Кэрри Брэдшоу из «Секса в большом городе». Полки с сотней пар модных туфель»…
С недавних пор ей, поклоннице «Конверсов», стала нравиться и классическая обувь.
Саша уселась на паркет, вздохнула, озирая коробки. Распечатала ближайшую. Заинтригованный Сверчок встал на задние лапки, оперся передними о картон.
Как она и подозревала, пожилая учительница хранила сущий хлам. После смерти бабушки Зои в ее запасниках обнаружилось нечто подобное. Старикам больно расставаться с вещами, отжившими свой срок.
В коробке были пожелтевшие и слипшиеся газеты, разгаданные кроссворды, копировальная бумага, стопки фольги. Телепрограммы за двенадцатый год, в которых поплывшие фломастерные закорючки отмечали передачи и фильмы. Учительница любила сериал про детектива Коломбо. Саша улыбнулась грустно.
Макулатура покойницы навевала философские мысли о недолговечности, тщетности бытия. Все, что тебе дорого, однажды станет неактуальным, как телепрограммы шестилетней выдержки.
Во втором ящике лежали гайки, болты, железки, задубевшие кисти, банка столярного клея, связки ключей. Саша приготовила пакеты и сортировала находки. В маленький – то, что может пригодиться, например молоток, пила. В большой – мусор.
Третья коробка содержала учебники по алгебре и геометрии. Четвертая – граммофонные пластинки. Имена исполнителей ничего не говорили Саше, даже певец Лещенко был совсем не тем, которого она знала. Поколебавшись, она отправила в мусорный пакет и эту коробку. Перебралась к битым елочным игрушкам.
Как и пожитки бабушки Зои, учительские вещи напоминали сокровища постаревшего Тома Сойера. Через руки Саши прошли: утюг, работающий на угле; чайник, черный от накипи; жестяные банки из-под какао; запаянный в пленку телевизионный пульт; телескопическая антенна; квитанции; собрание сочинений Сталина; колокольчик без языка и пупс без ног; просроченные лекарства, церковный календарь и многое другое.
Она спасла от забвения, среди прочего: керосиновую лампу («будет стильно смотреться в спальне»), фотоаппарат «Киев-2» («выставлю на Интернет-барахолке, а вдруг»), набор ложек, фарфоровую Снегурочку… и ящик соли. Дюжина упаковок, подарок от запасливой старушки.
Не выбросила Саша и коробку фотоальбомов. Протерла от пыли, перенесла в гостиную. Порывшись в памяти, извлекла имя учительницы: Галина.
Любопытство распирало. Она раскрыла альбом и погрузилась в жизнь незнакомой женщины.
Титульное фото изображало студентку на фоне Шестинского педагогического университета. Через полтора месяца Саша приедет на лекции в этот же корпус. Студентка широко улыбалась, ветер развевал ее светлые волосы. Она убирала локон от губ и держала конспекты под мышкой.
– Хорошенькая, – сказала Саша.
Фото датировалось шестьдесят вторым годом. За ним пошли более ранние фотографии. Та же блондинка под яблоней, с родителями, на пляже в смешном купальнике. Тут ей тринадцать, а тут десять. И комментарии рядом, красивым почерком: дача, Гурзуф, Новый год. Юной Гале доставляло удовольствие позировать на камеру.
Следующий альбом был скучнее. Родня, тщательно подписанная, кто где. Иволгины, Кунаевы, кузины, дядья. И почти нет хозяйки. Быстро пролистав до конца, Саша догадалась, что Галина сама фотографировала родственников. Возможно, на найденный серебристый «Киев».
Галина вернулась в альбоме с бархатной обшивкой. Она вела уроки, писала мелом на доске, объясняла пионерам задачи. У школьниц были белые банты, кружевные воротнички и манжеты. У школьников – эмблемы на рукавах темных пиджаков.
