Текст книги "Мухи"
Автор книги: Максим Кабир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
– Это не факт, что он останется, – заметила мама.
– Как зовут?
– Рабочее название: Сверчок.
– Ему подходит!
Рома гладил вертлявого котенка, тот норовил спрыгнуть с рук.
– Покажешь муху?
Саша вспомнила, с каким удовольствием она залепила рисунок, фасеточные глаза, и тоненькие прожилки крыльев, и начерченную крестным какашку.
– Нет ее уже, заклеили.
– Эх, жаль.
Рома отпустил Сверчка, тот посеменил в ванную.
– А вы классно поработали. Гостиную не узнать.
– Ты что, бывал тут?
– Пару раз. Тетя Галя, Галина Дмитриевна, просила ей телевизор настроить.
– Это, наверное, старушка, что жила в квартире до нас? – услышала мама обрывок разговора.
– Да, бывшая учительница. Славная женщина, они с дедушкой дружили. Теперь ему совсем скучно.
– А что с ней случилось?
– Умерла. Сердце.
– Давно?
– В ноябре, по-моему.
– Умерла в квартире? – Сашу интересовало, выносили ли Галину Дмитриевну угрюмые санитары, замотав в простыни, как ветошь, как желтые осенние листья.
– В больнице.
– И что, у нее наследников не было?
– Без понятия. Кстати. – Рома вынул из заднего кармана сложенную пополам газету. – На третьей странице дедушкина статья про ваш дом, тебе будет любопытно.
Саша вскинула брови:
– Газета «Вестник старины»?
Рома засмеялся:
– Такое себе названьице, да?
– В детстве я считала, что фраза «тряхнуть стариной» обозначает что-то неприличное.
– А разве нет?
Саша положила газету на тумбочку и спросила:
– Ты не шутишь? Будешь нам помогать?
– Какие шутки? Взамен на пляж.
– Я подумаю.
Рома снял рубашку, остался в майке с британским флагом. У него были жилистые руки, мышцы играли под коричневатой кожей, когда он выносил в коридор холодильник и стол.
«Ничего так», – сказала Шура.
«Приятный юноша», – вторила ей Александра Вадимовна.
Рома сразу нашел общий язык с Сашиной мамой. Посыпались расспросы: кто твои родители, почему именно история, сложно ли учиться.
«Какой хороший мальчик», – взглядом сигналила мама.
«Кто бы сомневался».
За три дня они сделали столько, сколько не надеялись сделать за пять. Кухонные стены были вымыты и отшлифованы. Потолок побелен. В период увлечения Японией Саша читала, что мадаке, сорт бамбука, вырастает за сутки на сто двадцать сантиметров. К пяти их кухня превратилась в бамбуковую рощу. Не заколосился злак лишь на торцовой стене, между полками и шкафами. Плитка неплохо сохранилась. Плывущие по кафелю лодочки и зеленая рябь волн отлично гармонировали с бамбуковыми обоями.
Поменять смеситель, подлатать подоконник, и можно фотографировать кухню для журналов. Рубрика «Уютная жизнь в степи».
– Что мы тебе должны? – спросила мама.
Рома прожевал пряник:
– Отпустить со мной дочь на речку.
– Не вопрос!
– Я вам что, разменная монета?
Сверчок спал на ее коленях, впившись коготками в джинсы. Шевелилась занавеска, и сетка вентиляционного отверстия похлопывала, как раненый голубь крылом. В окна проникал сладкий запах полевых цветов с примесью тины.
– Завтра в десять, – не терпящим возражения тоном сказал Рома. Он встал со стула, шагнул в коридор. И полетел головой вперед. Что-то хрустнуло, взвизгнула испуганно мама. Всполошившийся котенок соскочил с рук.
– Ром? – Саша бросилась к поверженному парню.
Он лежал на полу и хихикал.
– Пороги! Как я про них забыл, у дедушки такие же были, мы их выбили.
– Ты не ушибся?
– Не, норм. – Он помассировал локоть.
– Дай гляну! – суетилась мама. – Я медработник.
– Нормально все! Синяк в худшем случае.
– Надо лед приложить. Вдруг скол или ушиб.
– Мама, отстань от мужика.
Рома отряхнулся, смущенно улыбаясь.
– Блин.
Порог – полая деревяшка – валялся у чулана. Ощетинился по-щучьи рыжими гвоздиками. Паркет на стыке между коридором и кухней усеяло что-то белое. Светлела линия на том месте, где был порог, как полоса от купальника на загорелой спине.
– Я назад прибью.
– Упаси господь, – сказала мама. – Я сама из-за него чуть шею не свернула.
Саша поддела пальцем белые крупицы на паркете. Поднесла к лицу щепотку.
– Кокаин? – спросил Рома.
Саша лизнула палец, и мама ойкнула:
– Ты что, а если это крысиный яд?
– Это соль. – Саша сплюнула. – Кто-то засыпал соль в порог.
– Ну, – сказал Рома, – старики вечно запасаются продуктами на черный день.
«Здесь хоронят мух и прячут соль в подполе», – промелькнуло в голове Саши.
– Бери завтра велик. Прокатимся.
– Спасибо, Ром.
– Какие проблемы?
Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Щека покрылась румянцем. Рома, блаженно улыбаясь, попятился в подъезд. И чуть не врезался в идущую по тамбуру женщину.
– Драсте, теть Света.
– Привет, Роман.
Они разминулись, Рома ушел, насвистывая, а женщина приблизилась к Саше. Ей было около пятидесяти, худощавая, элегантная. В руках она держала поднос с выпечкой.
– Не помешаю?
– Нет. – Саша посторонилась. – Входите, пожалуйста. Ма!
– Здравствуйте, – женщина вручила маме поднос, – я ваша соседка, из третьей квартиры. Вот, поприветствовать вас решила.
– Проходите! Мы чай как раз пьем.
– Света.
– Таня. А это Саша.
Мама увлекла женщину на кухню, а Саша уединилась в спальне. Она слышала смех и отрывки разговора, Света рассказывала маме, что ее сын недавно женился и переехал в город, а она, вдова, проживает в гордом одиночестве. Работает секретарем на комбинате.
Саше захотелось, чтобы мама подружилась с соседкой. Дом умело сводил людей.
Книги становились на полки шеренгами. Ирвинг, Байрон, Достоевский, до которого у нее никак не доходили руки. «Преступление и наказание» она прочла в кратком изложении.
«Позорище, – устыдила Александра Вадимовна, – будущая учительница литературы называется».
Саша опустошала коробки. Учебники в ящик, косметику – на трюмо, сувениры – к книгам. Сдула пыль с общей тетради. Секретный дневник. Она перестала вести его осенью, последняя запись касалась похорон бабушки Зои. Бессмысленная трата времени.
Саша кинула дневник на дно гардероба, к пачке сигарет. Замаскировала свитерами.
Девичьи безделушки диктовали комнате характер хозяйки. Саша включила музыку, распахнула окно. Подоконник был отдан под плюшевый зоопарк. Исполинский тигр, папин подарок, поселился за кроватью.
К сумеркам все было готово. Спальня молодой, но немного старомодной леди. «Красотка-ботанка», как говорила Ксеня.
Мама провожала гостью. Обуваясь, тетя Света окинула взглядом проем над дверью:
– Лучше заделайте его. У меня стекло там стояло, но я сына попросила фанерку прибить. А то у нас шутник объявился, видно, с Речного. Заглядывал в эту дыру по ночам.
Когда шаги соседки стихли, Саша спросила:
– А че это она нам с ремонтом не помогла?
Мама рассмеялась.
10
Художник
«Приступая к описанию недавних и столь странных событий, происшедших в нашем, доселе ничем не отличавшемся городе, я принужден, по неумению моему, начать несколько издалека, а именно некоторыми биографическими подробностями о талантливом и многочтимом»…
Саша захлопнула книгу.
«Серьезно? – спросила Александра Вадимовна. – Не осилила и абзаца?»
Она отложила Достоевского. Сходила в коридор за Роминой газетой.
«Статья! Совсем вылетело из головы».
Мама смотрела ток-шоу. Саша устроилась на кровати поудобнее, в очередной раз оглядела спальню, наслаждаясь результатом трудов.
Зашелестела «Вестником старины». Нужную ей статью разбавляли три зернистых снимка. Первый запечатлел фасад ее дома, второй – мозаику вестибюля, латинское слово «Salve». На третьем был молодой человек с плотно сжатыми губами и хмурым взором из-под густых бровей. Длинные волосы делали его похожим на вокалиста группы, играющей в стиле готик-рок, но фото явно относилось к временам до изобретения электрической гитары.
«Дом без улицы», – называлась статья.
У каждого жилого дома есть адрес, и дом Махонина – не исключение. «Первомайская, д. 1», – утверждает табличка. Вот только, оглянувшись по сторонам, никакой улицы вы не увидите. Не в последнюю очередь дом интересен тем, что, по воле проектировщиков, стоит в поле.
Рис. 1. Занесло же бедолагу!
В Шестине полно зданий старше нашего героя, но это не делает его менее любопытным для краеведов. Он был сдан в эксплуатацию в 1894-м и за более чем вековую историю сохранил свой изначальный облик. Квартиры практически не подвергались перепланировке, затронувшие их изменения незначительны (появилось центральное отопление).
В целом перед нами типичный для той эпохи доходный дом с хозяйскими помещениями в подвале. Конечно, не из числа петербуржских или одесских многоквартирных домов, но по меркам провинции – весьма достойный образец. Малое число квартир – всего шесть, по две на этаже, окупается размерами как жилых, так и служебных комнат. Глядя на его акцентированный ризалитом фасад, на пилястры с причудливыми капителями, метлахскую плитку и фруктово-ягодный орнамент барельефа, легко представить, что происходило здесь в старину. Барышни под зонтиком, идущие в сторону яхт-клуба, усатый джентльмен, взбегающий по парадной лестнице к даме сердца, скрипучие подводы, доставлявшие к черному (теперь замурованному) входу дрова… Ах, что-то я расфантазировался.
Символично, что ближайший сосед доходного дома – микрорайон Речной, одна из самых юных застроек города. На его месте находились бараки, а раньше – деревни Михайловка и Пырьевка, их сожгли немцы в годы оккупации. В народе район издревле называли Водопой. Возле нынешнего комбината располагался небольшой чугунолитейный завод промышленника Якова Махонина, на холме у объездной – часовенная молельня имени Тита Чудотворца, уничтоженная большевиками. Яхт-клуб же, с перерывами, функционировал вплоть до девяностых.
Итак, Водопой не мог считаться совершенной глухоманью, но Махонин рисковал, возводя здесь доходный дом. Гораздо выгоднее было перенести его в город (активно развивающийся) или построить пансионат около источника.
Здание проектировал по индивидуальному заказу Махонина наш талантливый земляк Анатолий Элле. Он приложил свою руку к созданию винокурни (ныне – краеведческого музея), усадеб, железнодорожного вокзала в Варшавцево, больницы на проспекте Щорса и других архитектурных украшений. Узнаваемый стиль Элле – сплав модерна и готики – присутствует и в махонинском доходном доме. Посмотрите на эти балки и балясины!
Рис 2. Такая лепота, и в поле!
Кем же был промышленник Яков Юрьевич Махонин? Информация о его жизни на удивление скудна, не сохранилась даже дата рождения. По всей видимости, ему было около шестидесяти, когда он открыл доходный дом, и около шестидесяти пяти, когда утонул в Змийке. Остается загадкой, был это несчастный случай или самоубийство. Куцые упоминания изображают человека волевого и импульсивного, жестокого к недругам и щедрого по отношению к приятелям. Бытует мнение, что дом он построил не ради заработка, а дабы поселить в нем своих друзей. Вот такой компанейский парень.
В дореволюционных адресных книгах говорится, что после смерти Махонина недвижимым имуществом короткое время владел его пасынок, а затем дом перешел в собственность Общества электрического освещения. Шестин обзавелся торфяной электростанцией и гидростанцией мощностью 50 кВт. Медные кабели протянулись к яхт-клубу и отдаленному дому в рекламных целях: мы зажигаем свет повсюду!
В годы Гражданской войны дом опустел.
Знаменитый жилец
Предположим, вы никогда не слышали о Викторе Гродте. А как насчет Виктора Гюго? Заинтригованы? Нет, великий французский писатель не посещал наш город, не пивал чаи с Яковом Юрьевичем. Но именно к книге Гюго «Отверженные» нарисовал иллюстрации молодой художник Виктор Гродт. В десятых годах двадцатого века он проживал вместе с матерью в махонинском доме. Рисунки Гродта так понравились издателям, что его пригласили в Санкт-Петербург. Он завел приятельские отношения с Юрием Анненковым. Сам Александр Николаевич Бенуа похвалил начинающего художника и нарек его рисунки «ужасными и чарующими». Но жизнь в столице не задалась. Гродт увлекся алкоголем и морфием, его картины становились все более мрачными. Он терял заказчиков. Последней надеждой был гонорар за рисунки к роману «20 000 лье под водой» Жюля Верна. Но иллюстрации вызвали негодование издателей. Договор был разорван. Разбитый физически и эмоционально, Гродт возвратился к матери на малую родину и в 1916-м свел счеты с жизнью. Он бросился головой вниз в пролет между лестницами доходного дома. Художнику было двадцать пять лет.
Рис. 3. Талант, погребенный собственноручно.
С двадцать шестого года квартиры уплотняли жильцами, дом Махонина переквалифицировался то в санчасть, то в сельскую школу, но чаще пустовал – сказывалось месторасположение. Чудом пережил войну. В шестидесятые вовсю заработал комбинат, и шесть квартир наконец-то снова заселили жильцы. Провели водопровод и газ. Рассчитывалось, что не сегодня завтра город вплотную подберется к Водопою.
И один в поле воин – говорит известная пословица. Самый обычный жилой дом с самой нетривиальной биографией – еще один удивительный артефакт прошлого, который вы можете встретить в нашем городе.
Г. А. Вещук.
Саша оторвалась от статьи и посмотрела на стену, туда, где под обоями таилась муха. Рисунок, который она повредила шпателем, а дядя Коля дополнил своими каракулями.
Пересела за компьютер. Возникло ощущение, что она участвует в расследовании и вот-вот узнает невероятный секрет.
«Виктор Гродт», – вбила Саша в поисковике.
«Виктор Гродт, художник», – уточнила.
Гугл выдал две ссылки на художника Гродта, а дальше предлагал почитать про разных Викторов из Гродно.
Саша щелкнула мышкой.
Мемуары о богемном кабаре «Бродячая собака» были обширны, но Гродт упоминался в них одной строкой, затененный именитыми посетителями кафе: Маяковским, Ахматовой, Мейерхольдом.
«Бывали в „Собаке“ и совсем экзотические, маргинальные личности, например, художник-график Виктор Гродт, молодой люмпен, проявлявший интерес к оккультизму и всему запретному».
Вторая ссылка привела на сайт, посвященный забытым художникам Серебряного века.
Пять работ Гродта и фотопортрет, попавший в «Вестник старины». На трех картинах были персонажи Гюго. Яростный, похожий на безумного монаха, каторжник Жан Вальжан. Малышка Козетта, глазастая, как герои аниме. Агонизирующая Фантина.
Иллюстрации были мрачны, темны и чертовски талантливо исполнены. Сашу заворожили тончайшие линии (прожилки на крылышках мухи), обилие деталей, то, как рисуя плоское, избегая теней, художник добивался объема. Она вновь подумала о средневековых анатомических трактатах, где модели были аккуратно распилены и выставляли напоказ сокровенное. Штрихи Гродта напоминали структуру мышечной ткани, какой ее рисуют в учебниках по миологии.
Персонажи Гюго в версии Гродта могли быть трупами. Забальзамированными, насаженными на шесты.
Но наиболее сильное впечатление произвела следующая иллюстрация. Осьминог, сражающийся с водолазом.
Карандашный набросок вызвал ассоциации с картинками, которые показала ей Ксеня.
– Ты же любишь Японию, – сказала подружка.
На картинках спруты, угри, мурены и миноги спаривались с девушками, и девушки определенно получали удовольствие от происходящего.
– Мерзость! – воскликнула шокированная Саша.
– Мерзость, – прошептала она, глядя, как похотливо сжимает осьминог водолаза.
Подстегнутая морфием фантазия Гродта наделила иллюстрацию жутковатой чувственностью. Присоски моллюска были пухлыми, почти человеческими сосками. Витки щупалец жадно оплетали бедра кричащего водолаза, но кричал ли он только от боли?
Саша кликнула на пятую картинку, черновой набросок.
Малейшие сомнения развеялись.
Там были мухи. Но не они являлись центральным персонажем рисунка.
Грифель – с нажимом, остервенело – начертал объятое пламенем демоническое существо. Частично это был автопортрет, в чертах лица узнавался сам Гродт. Он пририсовал себе раскосые глаза. Над головой росли козлиные рога, за спиной – крылья насекомого. Руки были согнуты в локтях и подняты вверх, демон словно кормил с ладоней парящих кругом мух. Вместо ног были мушиные лапки, а грудь усеивали раны, как отверстия на теле суринамской лягушки. Или как крошечные печи, учитывая огонь. В дырах находились младенцы.
В углу рисунка чернела надпись: «Баал-Зебуб».
Саша закрыла вкладку. Ей стало не по себе от того, как таращатся на нее монголоидные глазища чудовища.
Гугл рассказал, что Баал-Зебуб был божеством ассирийцев и вавилонян. Его почитали в Ханаане, Сирии и Финикии. Согласно Ветхому Завету, язычники приносили кровожадному богу жертвы – младенцев, которых запекали в специальных сосудах. Баал-Зебуб (какое мерзкое имя, словно звериный рык) повелевал мухами, символом нечистоты, в том числе духовной.
Будь у Саши талант Гродта, она бы не тратила его на скверных божеств.
– Послушай-ка.
Она перечитала статью из «Вестника старины» вслух, для мамы.
– Ну точно, – резюмировала мама, – а я гадаю, где я видела такую архитектуру. Музей! Окна, как в городском музее.
– Бог с ним, с музеем. Художник, который покончил с собой!
– И что?
– Он жил в нашей квартире.
– Кто тут только не жил за столетье с четвертью.
Мама, в отличие от Саши, не была впечатлена.
«Век назад, – подумала Саша. – Субтильный неудачник, выплюнутый столицей».
Она представила, как Гродт, сгорбившись, царапает на стене муху, а в соседней комнате, быть может, посапывает его мать. Дорисовав, он выходит из квартиры и бредет на третий этаж…
Саша понимала издателей, отказавшихся сотрудничать с художником. Чего доброго, после похотливых осьминогов он бы всунул куда-нибудь и своего Зебуба.
Ток-шоу закончилось. Мама пошла в душ.
Саша выскребла из тайника сигарету. Иллюстрации Гродта не давали покоя.
Она прихватила мусорные пакеты и вынырнула в подъезд.
Во дворе было пусто. Серп луны пропорол мешковину туч. Балом правили комары и жабы.
Девушка зашла за угол, выбросила мусор в контейнер. Двинулась от дома в темноту позднего июльского вечера. Кто-то из жильцов оборудовал у кромки болотных зарослей зону отдыха. Столик, простецкие стулья-пеньки, вокруг – вкопанные покрышки. Примитивный кирпичный мангал с остывшей золой.
Саша села за стол. По его прорезиненной, изрезанной ножом поверхности бежала жужелица. Саша закурила, размышляя о Гродте. Чувствительный человек, он бы обиделся, узнав, как обошлись с его граффити.
Докуренная сигарета полетела в золу.
Саша встала.
Черный вход, замурованный давным-давно, был откупорен. Окна сияли. Не светом ламп, а мечущимися помехами, будто изнутри к рамам приставили барахлящие телевизоры. Белый шум, копошение тысяч светлячков.
«Я же сплю!» – осенило Сашу.
Она вспомнила, что покурила за столиком и вернулась в квартиру, пожелала маме сладких снов, потом переписывалась с Ксеней и Ромой. И вырубилась.
Окна рябили, потрескивали. Дом мерцал, а над ним маячила огромная круглая луна.
Саша попыталась ущипнуть себя, пробудиться. Ей вовсе не хотелось знать, что прячется под аркой черного входа.
Руки не подчинились. Она опустила взор. По сторонам стояли мертвые дети, они держали ее за руки ледяными пальцами. Мальчик с головой девочки и девочка с головой мальчика.
Саша вскрикнула затравленно. И вдруг очутилась перед фасадом дома, прижимающая ладони ко рту. Ладони смердели мертвечиной.
Дети стояли у подъезда почетным караулом. Вытянули руки и трясли кулачками. У них были голоса трухлявых деревьев, замшелых оврагов.
– Куча, куча, куча…
Из земли с треском рвущихся кореньев вздыбилась палка. Вторая выросла рядом, за ней еще и еще. Белые штыри проклевывались всюду. Не палки. Кости. Набалдашники губчатых хрящей. Берцовые, лучевые, тазовые. Выпрыгивали облепленные землей черепа, ребра, ключицы.
В метре от босой ноги выполз позвоночный столб, словно сороконожка. А рядом полезло лицо.
Как это бывает во сне, Саша остолбенела. Парализованная, глядела на выползающего человека. Показалась голова, плечи. Руки подземного обитателя были врыты в землю. Комья отваливались от суставов.
Полусгнивший мертвец выковыривался из почвы. Не как зомби в фильмах ужасов. Его словно выталкивала наружу некая сила, он вертелся в гнезде, дергался. Обнажилась трухлявая грудина. Мертвец завалился на бок, он извивался и корчился. Голова была раскроена от макушки до нижней челюсти, Саша видела красные волокна, видела белые десны, лоскутья скальпа и мешанину из хрящей и зубов. Но в расщепленном черепе отсутствовал мозг.
Мертвец замер. Уставился на девушку выпученным глазом.
И протяжно заскулил.
Саша прикусила наволочку и проснулась. Лежа в позе зародыша, она нюхала свои руки. Руки пахли мылом.
11
Яхт-клуб
Они взяли курс в противоположную от микрорайона сторону. Катили параллельно плотной стене осоки. Солнышко пригревало, щебетали птицы и носились бабочки. Тропка вилась по равнине, иногда ныряя в пологие овраги.
– Спасибо за газету, – произнесла Саша. – Очень интересно.
– Дедушка недоволен статьей. Редакторы сократили ее на треть. Выкинули самое интересное. Там был какой-то скандал, связанный с первыми жильцами и этим промышленником…
– Махониным. Что за скандал?
– Лучше тебе с дедом поговорить.
– Организуешь?
– Запросто. Ты так увлеклась историей дома?
– Типа того. Художник из статьи – Гродт. Это его муха была на стене.
– И что, известный художник?
– Не очень. Я погуглила, почти никакой информации. Но картины у него были жутковатые. Меня всю ночь кошмары мучили.
– Про что?
Она передернула плечами.
– Про мертвецов и дом. Вообще этот сон снится мне не первый раз. Дом, и огромная луна, и какие-то страшные дети.
Она осеклась, вспомнив швы на шеях подростков, их бормочущие рты, словно накрашенные голубой помадой.
– Мне, бывает, снится, что за мной гонятся убийцы с битами. Я влетаю в квартиру, захлопываю дверь, но замок отваливается. Осторожнее…
По болотцу кто-то проложил мостки из дверных полотен. Топь чавкала, полотна проседали, норовя окунуть ездоков в грязь. Они миновали препятствие и ускорились. Река расширялась, ее безмятежная голубая поверхность отражала золото солнца. Обугленные колья осоки ощетинились на берегу. Рыбак шлепал забродниками по мелководью.
«Какой день чудесный», – улыбнулась Саша.
Рома притормозил у невысокого каменного сооружения, похожего на алтарь. Из углубления в подножье тек ручеек.
– Источник, – пояснил Рома.
Саша черпнула воду и отпила из горсти. Вода была холодной, колючей и тяжелой от минералов.
– На вкус так себе, но, говорят, лечебная. Кофе с ней превосходный получается.
Саша вылила из бутылочки остатки газировки и набрала воды.
Они запрыгнули в седла, поехали по степи. Впереди виднелся забор с обветшалыми жестяными кораблями на прутьях. За решеткой зеленели кроны деревьев, проглядывал фрагмент здания. Путники встали у ржавых ворот. Створки соединяла цепь, но пролезть между ними не составляло труда.
– Это и есть яхт-клуб?
– То, что от него сохранилось. Сюда. – Рома протащил велосипед в ворота, Саша, озираясь, последовала за ним.
Открывшийся пейзаж здорово напоминал фотографии покинутых городов. К воде убегала аллея, ветви каштанов переплелись, образуя тенистый коридор. Стволы создавали затор, газоны хоронились под многолетним слоем прелой листвы. Деревья маскировали трехэтажные руины с пеньками колонн, обрушившейся балюстрадой. Прямо из порога росла береза, крыльцо укутал мох.
Чувствуя себя сталкером в мертвой зоне, Саша сфотографировала здание, сделала селфи на фоне одноногого гипсового пионера. Чашу фонтана заполнял строительный мусор. Протрусил и исчез в кустах ежик, вызвав восторженные девичьи аханья.
– Как это можно было забросить? – удивлялась Саша.
– Да кому оно надо? Кому сегодня нужна история?
Они прогуливались по аллее, и из сада за ними наблюдали скульптуры ушедшей эпохи. Пловчихи, спортсмены, горнисты. Весело щебетали птицы. Мелькнуло еще одно здание, увитое плющом.
– Люблю здесь бывать, – сказал Рома. – Включу «Агату Кристи» в плеере – и блуждаю. Правда, тут не так безлюдно, как может показаться. Весной я чуть в штаны не наделал, когда из того окна вылез бомж.
Аллея заканчивалась статуей женщины, опирающейся на весло. Дебелая деваха с прической а-ля тридцатые и голым бюстом. За ее спиной сонно плескалась река. Поросшая мхом лестница спускалась к желтой полосе пляжа. Время уничтожило перила, стесало ступеньки.
– А справа, где пепелище, был ангар, но он сгорел тем летом…
Саша зачарованно любовалась водой.
– Вроде всю жизнь прожила в Шестине и не знала, что у нас есть такие места.
Они сошли на песок. Выбрали пятачок, чистый от высохшего ила. Велосипеды прислонили к растрескавшейся стене.
Саша разложила подстилку, зафиксировала камнями края. Скинула рубашку, шорты. Поправила бретельку желтого бюстгальтера. Речной бриз приятно освежал кожу.
– Что? – спросила она у замолчавшего приятеля. Рома смотрел на ее грудь.
– Ничего. – Парень покраснел, засуетился, распаковывая сумку. – Я взял крем, чай, пирожки с рисом, вдруг проголодаемся.
Саша улыбнулась, польщенная искрами в глазах Ромы, когда он пялился на ее купальник. Свою фигуру Саша считала далекой от идеала и лишь недавно научилась смиряться с недостатками. Грудь, которая, к зависти подружек, начала у нее оформляться в двенадцать, так и застопорилась на единичке. Не то что буфера Ксени.
«Зато не отвиснут», – утешала себя Саша, исследуя у зеркала молочные железы.
Леша, обласканный аж шестью бывшими девушками, на Сашину грудь особого внимания не обращал, что ее неимоверно оскорбляло. Словно и не существовало груди: плоскость, доска.
Рома разделся до плавок и побрел к реке.
– Горячая! – известил он.
«Красивые плечи», – оценила Саша, щурясь на него, уходящего в воду.
– Ну же! Идем!
Река обволокла щиколотки, колени, бедра. Саша зажмурилась, пискнула, ныряя. Дно было гладким, шелковистым. Тело почти сразу привыкло к температуре воды, девушка поплыла брассом.
– Наперегонки! – крикнул Рома.
И, конечно, выиграл – с такими-то ручищами!
Они резвились, плескались в мягком течении, а яхт-клуб на берегу напоминал поместье из готических романов. Заброшенный сад, древний фамильный особняк, призраки, вздыхающие по былым денькам. Античные статуи оживают ночью, держат тайный совет у фонтана. Вон та юркнувшая тень – силуэт промышленника Махонина, он сутулится за постаментом и серчает: «Детишки! Утопиться старику не дают!»
Сигая в глубину с красивых плеч Ромы, она подумала, что это лето – рубеж, что после все будет иначе. Хорошо, головокружительно хорошо, но уже не так.
– Ух! – Она растянулась на покрывале, подставила солнцу ребра в капельках влаги. Солнцу и Роме, который сел рядом по-турецки с соломинкой в зубах.
– Как же я все-таки люблю наш город! Где еще найдешь вот такое?
Она показала пальчиком на яхт-клуб.
– Заброшки есть везде.
– Не такие! Везде – все не такое.
– Не уехала бы, подвернись шанс?
– Уехала. Но скучала бы сильно.
– Я его тоже люблю. Хотя порой он кажется чудовищем.
– Шестин? – Саша вскинула брови. – Этот открыточный лубочный прянично-конфетный городок с церквями на каждом метре?
– Угу. Ты была в лесу за мужским монастырем?
– Конечно! Мы там с дядей Альбертом грибы собирали. Красивейшие места.
– Я в тринадцать туда с родителями ездил, на папиной «Волге». И к нам привязалась компания отморозков. Просто так, без повода. Они оскорбляли нас на расстоянии, говорили гадости. Папа хотел разобраться с ними, но мама стала умолять его уехать, и мы сели в машину. А те сволочи… они погнались за нами. Ехали на «запорожце», подсекая, и угрожали битами. До самого города.
– Ужас! – произнесла Саша.
– Я думал, что на центральном проспекте они отстанут, ведь там прохожие, машины. Но они ехали хвостом, сигналили, махали своими палками. И никто будто бы не видел, хотя было много людей, и полиция проезжала мимо. А потом они отстали. Им надоело. Я год высматривал их в толпе, среди пассажиров в автобусе, в магазинах. Я тогда понял, что город может быть чудовищем. Безразличным и жестоким.
– Надеюсь, эти идиоты врезались в столб на первом же повороте.
– Мир не настолько справедлив.
– Так это они снятся тебе в кошмарах?
– Да, – признался он. – Четверо уродов. Бит-квартет «Секрет».
Рома лег на живот, локоть коснулся ее теплого мокрого бока.
– Красивый шрам.
– Из-за него я пропустила последний звонок. – Саша зло хлопнула по животу. – До сих пор обидно.
Она прикрыла веки, разрешая ему смотреть, изучать ее тело, родинки, впадинки, выпуклости, волоски.
– Почему вы расстались? – спросил он.
– С кем?
– С твоим парнем. Я видел его на фотке.
«Черт, – подумала она, – неужели не удалила?»
– Потому что он мудень.
– Зачем же ты с ним встречалась?
– Потому что я тоже мудень. Иногда.
– И долго вы?..
– Полгода. А ты? – Она ускользнула от разговора о Леше. – Ты почему без девушки?
– Приглядываюсь. Ищу.
– И как? Удачно?
– Более чем.
Что-то заслонило солнце, ее ресницы встрепенулись, но веки остались сомкнутыми. Она почувствовала: Рома нагибается над ней, выше, ниже. Она разжала губы, затаила дыхание. Тысячу лет ее никто не целовал…
– Как насчет заплыва?
Она распахнула глаза. Солнце спрятало облако. Рома пританцовывал у воды, разминался.
«Дурак», – сказала Шура недовольно.
Было бы романтично поцеловаться здесь, в декорациях к мистической мелодраме.
Она глотнула солоноватой воды из бутылки, встала, и солнце снова зазолотило речную рябь.
До трех часов они плавали, ели пирожки, смеялись и болтали, одни-одинешеньки под бездонным небом, как робинзоны, спасшиеся после кораблекрушения.
Статуи, коренные обитатели этого острова, взирали на них из джунглей.
12
Историк
В подъезде Рома попросил ее подождать и ушел по тамбуру к первой квартире. Саша оперлась о велосипедный руль, вытряхивала песок из сандалии. Прокручивала мысленно поездку к реке. Легкие толчки волн, невесомость, взъерошенный Рома ракетой выпрыгивает из воды, брызгается и смеется.
Давно она не чувствовала себя такой живой, беспечной.
«Если бы не дом, – подумала она, – мы бы не встретились».
Однажды дядя Альберт сказал, что есть пары, созданные друг для друга, как детали пазла или половинки амулета. Но не всем дано повстречать свою половину, хотя судьба всегда предоставляет шанс. Мы проходим мимо тех самых в гуще прохожих, на улице, мы держим под руку жен или мужей, но что-то ощущаем – мимолетное, смутное. Сердце екает, мы идем своей дорогой, выбираем свой вариант будущего. И тропы не соединяются.
«Вот бы понять, – размечталась она. – Вот бы знать точно».
Солнце озаряло подъезд, изолируя темноту в длинных тамбурах. Позади Саши, на площадке между этажами, стояли люди. Настоящее столпотворение для их подъезда.
Фигуры отражались в велосипедном зеркале. Лучи подсвечивали их со спины и не позволяли рассмотреть лица. Саша оглянулась – поздороваться.
Площадка была пуста, люди ушли вверх по лестнице. Мелькнул темный рукав. Зашаркали ноги.
