Текст книги "Мухи"
Автор книги: Максим Кабир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Мальчики, наверное, частенько втрескивались в привлекательную учительницу.
Саша подумала, что этим детишкам сейчас под шестьдесят. А Галя сгнила в гробу.
Ученики, друзья, коллеги сопровождали Галину. В семидесятом появился муж, усатый, представительный. В восьмидесятом он пропал из альбомов. Женщина красиво старела.
– Ты боготворила детей, – прошептала Саша, – но не имела своих.
Она листала десятилетия, проводила на пенсию поседевшую Галину Дмитриевну.
Героиня альбомов продолжала фотографировать. Улицы Шестина, птиц, природу. Сменила черно-белую пленку на цветную, купила модный в девяностые полароид, затем – мыльницу.
Саша рассмеялась, наткнувшись на селфи. Пожилая Галина улыбалась в объектив.
«Жаль, что они с Роминым дедом не встретились раньше».
Саша решила отдать фотографии Георгию Анатольевичу.
– Следи за собой, будь осторожен! – пел Цой.
Из последнего альбома выпал толстый конверт. Саша высыпала на кровать очередную порцию фоток. Повертела в руках.
– Зачем было проявлять такое? – спросила Сверчка удивленно.
Фотографии были бракованные: просто черные глянцевые прямоугольники. Будто делали их в темноте, или палец закупорил глазок камеры.
В уголке одной проступало что-то зеленое, вроде трубы. А на этой…
Саша перевернула снимок. Распознала фигурные балясины, ступеньки. Пролет между лестницами. Судя по глубине, их второй этаж. И мрак на дне, куда прыгнул художник, рисовавший мух.
Галина фотографировала, свесившись с перил.
Было невозможно разобрать, что заинтересовало ее внизу.
Изо всей стопки только два фото были четкими и светлыми. И маркированными ровным почерком Гали.
Номер раз: носовой платок, расстеленный на полу. По его полю голубые буквы: «Зало». И красное пятнышко, отпечаток, под овалом «О». Будто прокололи иглой палец и кровью испачкали ткань.
– Зало? – пробормотала Саша.
Пояснительная надпись походила на бред.
«Вышила во сне. Проснулась, сожгла».
«Вышила во сне? – встревоженно подумала Саша. – Белиберда»…
Минуту она изучала фотографию. Она не слышала, чтобы лунатики вышивали что-то. Либо Галя неясно изъяснилась, либо забыла, как села за шитье.
Саша пододвинула к себе фотографию номер два. Огляделась вокруг и снова посмотрела на снимок. Без сомнений, он запечатлел их гостиную. Обои, содранные мамой. Потолок до побелки, люстра, сейчас висящая над Сашиной головой. Фотографировали со стороны спальни. Гостиная практически целиком попала в кадр. По левому краю тянулся сервант советского образца. Лобастый телевизор в нише. Вазы, сервиз. Справа находилась этажерка с комнатными растениями, софа. Типичное жилье пенсионерки.
Саша собиралась отложить снимок, но ее внимание приковала деталь…
Балконная дверь. Снаружи было темно, в гостиной горел свет, и стекло отражало то, что не вместил объектив. А именно кресло у входа в спальню и самого фотографа.
Галина прикрыла лицо черной мыльницей, ее нечесаные седые волосы сбились набок. Женщина снимала, стоя на коленях за креслом, словно защищалась от кого-то хлипкой мебелью.
Снимала балкон и окно. Ночью, сорвавшись с постели.
На изнанке фото стояла маркировка.
«Кучер».
В гостиной было тепло, но Саша ощутила озноб. Ее посетила нелепая мысль: то, что испугало Галю
(а Галя на снимке была испугана, о да)
могло стоять за стеклом.
Оно
(Кучер)
вполне могло стоять в темноте на балконе.
15
Лошади
Планировалось, что мама составит им компанию, но она отказалась в последний момент.
– Прости, доча, лучше я отосплюсь перед ночной сменой.
«Как всегда», – вздохнула Саша.
Рома обнял и чмокнул в щеку. Он забыл побриться или отращивал мужественную щетину. Щетина, впрочем, была мягкой и светлой, эдакий пушок.
В продуктовом Речного они купили колбасы – подкормить волков. Побрели на юг вдоль раскаленной трассы. Впереди них бежали, бодая сорняк, тени, соприкасались контурами. Изредка по объездной пролетали фуры, обдавали выхлопами и пылью. На дне балки журчал ручей. Склоны поросли благоухающими полевыми цветами.
«Какой здесь воздух!» – Саша вдохнула его полной грудью, продегустировала.
От жары пейзаж подергивался маревом, двоился. Над Шестином ползли барашки облаков.
– На днях обещают грозу, – сказал Рома.
– Летняя гроза – это очень уютно, – проговорила Саша, – особенно когда ты дома, в сухой постельке. Лежишь себе, слушаешь гром. Читаешь ужастики.
– Я сыт ужастиками по горло. Ты заразила меня.
– Чем?
– Кошмарами. Мне снился жуткий сон.
«Про дом?» – чуть не спросила она. Но осеклась: одинаковые сны видят лишь жертвы Фредди в франшизе.
– Что там было?
– Яхт-клуб. Туман, и разные звуки в тумане. И утопленник, просто омерзительный.
Рома выставил перед собой руки, закатил глаза, захромал, урча: «Мозги, мозги!» Саша хихикнула.
– Не смешно! Никаких больше «Ходячих мертвецов» на ночь.
– Первые три сезона были неплохими, а дальше они скатились.
Саша вытерла пот со лба.
– И что делал этот утопленник?
– Ничего. Лез на меня и задавал идиотские вопросы. Я… прости, я чуть не обмочился. Еще была статуя в виде твоей соседки.
– Тети Светы?
– Нет. Блондинки. Официантки.
– Инны.
– Вот-вот.
– Хм, ты запал на Инну? – Саша насупилась. – Нравятся пышные формы?
– Нет. – Рома растерялся.
– Скажешь, она не красивая?
– Не знаю. Наверное, миленькая. Но мне нравишься ты.
Саша отвернулась, прикусила нижнюю губу.
– Врун, – буркнула она, скрывая довольство.
– А тебе не снились больше гадости?
– Не-а, – легкомысленно ответила она, – я вспомнила один способ.
– Способ против кошмаров? Ловец снов?
– Ты будешь издеваться надо мной.
– Не буду. Клянусь.
– Ладно. – Саша порылась в телефоне. Загрузила цветастую картинку. – Вот. Это Баку.
– Слон?
Картинка изображала спящую на футоне девочку. В изголовье, сторожа ее покой, возвышалось существо с хоботом и ушами спаниеля. Голова диковинного зверя была голубой, а туловище и лапы белыми, в синюю полоску. Хвост, грива и брови пылали оранжевым пламенем. Несмотря на загнутые бивни, когти крупной кошки и пышущие огнем глаза, существо казалось положительным персонажем.
– Чепрачный тапир, – краснея, сказала Саша. – Я говорила, что раньше увлекалась Японией. Их культурой, традициями…
– Мультиками, – вставил Рома.
– Да, но в рамках приличия. Без фанатизма. И историями о японских призраках.
– Это призрак?
– Добрый дух. Баку пожирает плохие сны.
– Плохие сны питательны. Гляди, какое брюшко он себе отрастил.
– Не оскорбляй Баку! В древности японцы считали, что злые призраки проникают в сновидения и безобразничают, высасывая из человека силы. А Баку выслеживает их. Крестьяне писали его имя на подушке и на стенах спален и просили истребить вредных призраков.
– Ты тоже воспользовалась его помощью?
– Распечатала картинку с Баку и спрятала под подушкой.
Откровенничать на такую бредовую тему оказалось удивительно просто, и это был очередной плюсик собеседнику. Когда у Саши появятся внуки, она поведает им, чавкая вставной челюстью: «Выбирайте себе в пару того, с кем можно обсуждать привидений».
– Скинь мне эту картинку, – попросил Рома. – Перестрахуюсь.
Саша засмеялась, а сама подумала мрачно, что Баку побеждает забавных японских духов: ожившие зонтики, призрачных лис и поросят, летающую постель. Но что будет, столкнись азиатское непарнокопытное с обожженным парнем в шляпе? Мохнатый полосатый зверь против полосатого свитера детоубийцы Фредди? Не вспорют ли железные когти брюхо Баку, не отрежут ли хобот?
Размышления прервал Рома. Он взял ее за руку и улыбнулся. Саша благодарно стиснула пальцами теплую кисть. Ромино прикосновение выветрило тревогу не хуже амулетов.
Конно-прогулочный комплекс располагался у трассы: обширная территория за резным бревенчатым забором. Они прошли под эллинскими воротами, приобрели в кассе билеты. Запахло конским навозом, деревней.
У Саши ферма вызвала ассоциации с цирком, где вместо купола – безмятежный небосвод.
По правую сторону стояли беседки, по левую, подковой, – мини-зоопарк. У входа торговали сладостями и газировкой. Оседланный ослик щипал травку, ожидал юных наездников. Молодожены фотографировались с лошадьми.
Саша и Рома обзавелись сладкой ватой, пошли на птичий клекот. Павлин приветствовал их своим дивным оперением. Расправил веером насыщенное сине-зеленое надхвостье, гордо выпятил грудь.
Саша защелкала камерой.
За павлинами обитали куропатки, и фазаны, и печальный страус, у которого воровали еду наглые воробьи.
Гости умилились семейству енотов, попрошайничающей обезьянке.
Поодаль в загоне отдыхали волки.
– Никогда не видела их вживую, – сказала Саша.
– Такие красавчики.
Самка приблизилась к сетке, посмотрела на девушку умными желтыми глазами. Саша разорвала упаковку и просунула между прутьями колбасу. На подарок волчица прореагировала своеобразно. Обнюхала кругляш, завалилась на бок и принялась забавно кататься по земле. Вскочила, снова ткнулась носом в колбасу и снова опрокинулась, высунув язык и болтая лапами.
– Малышка играется! – рассмеялась Саша.
Потом они оседлали вороных лошадей и скакали по территории фермы, а ветер трепал волосы и окрылял. Саша влюбилась в свою лошадку, Розу. И отомстила Роме, который плавал лучше нее: по части верховой езды Саше не было равных. Спасибо дяде Альберту. Даже конюх похвалил, сказав, что в седле она держится, как амазонка.
Сидя под тентом, наблюдая за лошадьми, Саша проговорила:
– Вчера я перебрала вещи тети Гали. В чулане остались коробки.
– Хлам небось?
– Именно. Но там были фотоальбомы. Я хочу отдать их твоему дедушке.
– Ему будет приятно. Думаю, у них с тетей Галей было что-то вроде старческой любви. Такой, знаешь, когда не нужны поцелуи и романтика.
– Ты вроде общался с ней.
– Постольку-поскольку.
– Как считаешь, что это?
Саша вынула из рюкзачка стопку фотографий.
– Они лежали в отдельном конверте.
Рома стал перекладывать снимки.
– Не пойму, – озабоченно сказал он, – подъезд, что ли?
– Ага. А вот это?
– Ее квартира. Теперь – ваша. И… о. – Он заметил отражение в стекле балкона.
– Она напугана, – произнесла Саша. – Она фоткает окно или комнату. А на обороте.
– Кучер, – прочитал Рома. – Это чья-то фамилия?
– Ты мне скажи.
– Ума не приложу. – Рома дошел до фотографии платка. – Зало.
– Пишет, что вышила во сне.
– Бред какой-то.
Рома повторно пролистал снимки и вернул их подруге.
– Я точно знал ее не настолько хорошо.
– А она… – Саша замялась.
– Что? Не страдала ли она старческим слабоумием?
– Типа того.
– Она казалась адекватной. Вежливой и радушной. Но после этих записей… я сомневаюсь.
– Наверняка у нее были провалы в памяти. И амнезия вызывала панику.
– Грустно, если такое случится с дедом.
«Какой занятный дом, – подумала Саша, – пропавшие дети, медиумы, тоже, кстати, пропавшие, художник-самоубийца и вот еще старушка, вышивающая абракадабру во сне».
По подворью проскакала пегая лошадь. Загорелый работник фермы ехал верхом. Взгляд Саши зацепился за поводья в его руках. Смутная мысль вспыхнула и погасла, не успев зафиксироваться. Но эта же мысль вновь пришла Саше по пути домой.
Мертвые дети в ее кошмаре. Мальчик и девочка с пересаженными головами. Их позы. Они вовсе не предлагали ей выбрать нечто, спрятанное в кулачках. Они подражали наездникам. Они управляли невидимыми лошадьми.
И повторяли совсем не «куча, куча».
Саша замешкалась в дыму пролетевшего по трассе грузовика.
Дети из сна говорили «Кучер».
16
Одна
– Готово, – сказала мама, откладывая молоток. – Принеси веник, солнышко.
Саша смела в совок щепки. Мама воплотила угрозу, демонтировала пороги при входе в гостиную и спальню. Отныне Алексины могут свободно передвигаться, не боясь сломать себе кости. В память о порогах остались светлые полосы. По паркету рассыпались белые крупицы.
– Опять соль.
– Дочь, обещай, что, когда я стану старой, ты запретишь мне хранить сахар в ножках стульев и перец за унитазом.
Сашу мамина шутка ни капли не развеселила.
– Ты не будешь такой.
– Я помню твою прабабушку, – сказала мама. – Она была замечательной. Мудрой и доброй. И прадед, Савва. Катал на плечах, угощал блинами. Они всегда радовались моим приездам. А потом бабушку парализовало, и у нее помутился разум. Она говорила, что грабители залезают в форточку и воруют ее зубы. Три года была прикована к постели, устала и покончила с собой. Умудрилась удавиться поясом халата.
– Ты не рассказывала, – пробормотала Саша.
– А дедушка Савва, – продолжила мама спокойно, – я его так любила, и он меня. Я к нему в больницу пришла, он умирал уже. Мне пятнадцать было. Говорю: дед, чем тебе помочь? А он говорит: внучка, юбку задери и покажи мне…
– Ой, – вырвалось у Саши.
– И взгляд у него был безумный. Потому что он одной ногой в могиле стоял.
– Ты… обиделась на него?
– Нет, что ты. Я его в лоб поцеловала, а он заплакал. Так что старческий маразм – страшная штука. И хранить специи в подполе – сущие мелочи.
Саша вспомнила прадеда и прабабку, улыбающихся с фотографии.
– Ма, а ты правда в рай веришь и в ад?
– Верю. В Библии все описано.
Саша прочла иллюстрированное изложение Евангелия для подростков, ну и знала об основных персонажах Ветхого Завета: Ное, Адаме, Моисее. Ей эти святые с горящими глазами и длинными бородами представлялись не самыми приятными ребятами. Вести сына на заклание. Укокошить брата палкой. Посадить на корабль живность, а не соседей. И прочее, прочее, прочее.
Не то чтобы она отрицала существование Бога, но имела определенные сомнения по поводу его вовлеченности в дела людей.
– Дядя Альберт в раю?
– Да, – не задумываясь, ответила мама. – В аду он побывал при жизни. И получил за это медаль.
Сашу подмывало спросить про некрещеную бабушку Зою, которая на Пасху, услышав «Христос воскресе», склочно интересовалась, кем это доказано и отчего Гагарин не увидел в космосе Бога. Атеистка бабушка Зоя в райском саду? А прадедушка Савва, просивший драгоценную внучку оголиться? А Эдгар По и Курт Кобейн?
– Не забивай себе голову чушью. – Мама погладила дочь по голове. – Чем займешься без меня?
– Почитаю Достоевского.
– Волшебный ребенок.
В пять мама ушла, пожелав хорошего вечера и ночи. «Волшебный ребенок» вооружился книгой, сел на балкончике, вольготно свесив ноги между перил. Солнце спускалось за горизонт, пудрило розовым цветом двор, болотце и то, что здесь считалось игровой площадкой. Абрамовы с третьего этажа купили своим детям самокат. Дребезжащий звук огибал дом, сестра носилась за братцем, а он издавал боевой клич индейцев. У мусорного контейнера ссорились голуби. Саша постоянно отвлекалась: на свой маникюр, на мошек и соседей. Папаша шумной двойни отправился за столик пить пиво, прошли тетя Света с парикмахершей. Сгустились сумерки, и Саша использовала их как оправдание, чтобы захлопнуть книгу. Дистанцироваться от Степана Трофимовича и Варвары Петровны.
Александра Вадимовна неодобрительно вздохнула.
Выходя в коридор, Саша по привычке подняла ногу. Но порога больше не было.
«Соль», – вспомнила она.
С чем ассоциируется соль?
Она перебирала образы: гриновская Ассоль (великолепная повесть!), море, арахис. Помидоры, слезы. Еще обожаемые папой ржаной хлеб, сырое яйцо, подсолнечное масло. В детстве, если рядом жужжала пчела, они с подружками повторяли заклинание: «соль-вода, соль-вода, не укусишь никогда». Соль бывает натриевая, а бывает музыкальная. Ее сыплют на рану. Саша слизывала кристаллики с ладони и запивала текилой, как учил Леша.
Так какого хрена, глядя на паркет, Саша думала о гробах? Что связывает соль и чертовы гробы? Белая смерть?
«Что творится у тебя в мозгах!» – пожурила Александра Вадимовна.
Квартира наполнилась тенями. Тени взгромоздились на кухонные ящики. Спрятались за вешалку. Целым семейством оккупировали чулан. «Так, – сказала Шура, – ты дошкольницей перестала бояться темноты. В этом деле не бывает рецидивов».
– Я не боюсь, – буркнула Саша. И подскочила на месте: – Ой, черт!
Это подкравшийся Сверчок потерся о щиколотку.
– Дуралей.
Она плеснула котенку молока. У Сверчка появилась своя миска, игрушки, лоток. Он привык к новому жилью, и Саша скоро обвыкнется окончательно.
Стоя у холодильника, она слопала тарелку творога, запила ледяной пепси-колой. Громко рыгнула. В ванной шумела вода, струя разгоняла пену. Саша потянулась сладко.
Перед зеркалом она скинула футболку и шорты, расстегнула бюстгальтер. Повертелась, осматривая себя. Кожа успела приобрести оттенок разбавленного какао. Легкий пушок золотился на плоском животе, переходя в светло-каштановую бородку. Пожалуй, Сашу устраивали ее ноги, стройные и крепкие, с высокими икрами. И задница – она шлепнула себя по ягодице, хмыкнула. Талию бы у́же, но и эта сойдет, после сброшенных за больничный кило. Слабым местом была грудь. Ну что за бугорки, два холмика среди долины?
Обезьянничая, она взялась за груди и попыталась (естественно, без малейшего результата) достать до сосков языком. Скривила гримасу. Ничего, к двадцати накоплю на пластическую операцию, Ксеня ахнет.
Она переступила бортик ванны, застыла, морщась в горячей воде. Привыкла к температуре, встала пятками на шершавое дно. Пена колыхалась под коленками. Ванна была старомодной, глубокой, ей не хватало только львиных ножек. Алексины вычистили стыки от грибка, продезинфицировали, отскребли ржу. С одной стороны чугунный бок маскировала деревянная решетка. За ней мама складировала тазы и стиральный порошок.
Саша медленно села на корточки, на попку. Заурчала, откидываясь.
– Кайф…
Ступни почти не упирались в стенку. Борта нависали. Вода покачивалась у ключиц. Саша выгнулась, пальцами ноги прикрутила кран. Расслабилась.
В такой посудине можно и утонуть.
«Или заняться любовью», – сказала Шура.
Саша развела бедра, проверяя, вместился бы в ванну партнер. Еще как бы вместился!
Ей захотелось позвонить Роме, позвать в гости. Выйти к нему в банном халате, под которым ничего нет. Но Рома уехал с родителями на дачу. Дурачок.
Она представила его плечи, вздувающиеся бицепсы, узлы мышц на спине. Его руки, без толку снующие в воздухе. Горбик на плавках – она посмотрела, пока он отворачивался. И его…
Палец задумчиво прошелся к пупку и дальше. Саша блаженно зажмурилась. Поелозила по шершавой эмали.
«Интересно, у него больше, чем у Леши?»
Лешин, как он это называл, прибор Саша только чувствовала, но не видела. Чувствовала дважды, и в первый раз он причинил ей сильную боль. В прошлом году, в ночь на Ивана Купала, они с Лешиными друзьями отправились за город. Там проходил традиционный фестиваль этнической музыки. Молодежь купалась в реке, сигала через костер. Сжигали соломенную куклу. Звезды были крупными, а Лешины ласки нежными. Он целовал ее за ушком и подливал вино.
Друзья предусмотрительно удалились искать цвет папоротника. Она лишилась девственности на гермомешке, в водонепроницаемой палатке Jaguar1. И запомнила лишь боль, словно ее пырнули скальпелем. Леша сразу забрался в спальник и захрапел, а она пошла на берег и смыла кровь речной водицей. У нее было видение тогда, странное, полузабытое. Что-то про яму…
Звезды гасли, небо серело. Пьяные окрики пульсировали в полутьме.
Она позвонила дяде Альберту и попросила забрать ее. Тогда он еще не продал автомобиль. Отчим примчал к семи.
– Ты в порядке? – спросил он, напряженно вглядываясь в ее лицо.
– Да. Простите меня. Мама в курсе, что я?..
– Конечно, нет. Она думает, я поехал к однополчанину. Ненавижу врать твоей матери.
– Простите. – Она захныкала, как ребенок. И дядя Альберт, кажется, все понял. – Ну-ну. – Он вынул платок, осторожно вытер ее щеки. – Если никому тут не надо бить рожу, поехали выпьем по коктейлю. На въезде есть шикарная кофейня.
Второй (и последний) раз она отдалась Леше у него в гостях. За стеной спала Лешина мама. Саша ждала, что будет, как в книгах. Фейерверки и вулканические извержения. Леша закрыл ей рот рукой во избежание стонов. Но она и так не стонала, лежала молча, осмысливая процесс. Ей было щекотно и тепло. В согревающей темноте замаячило что-то незримое, желанное, и она опустила руки на ритмично двигающийся таз Леши, потянула на себя. Но жар не достиг требуемой точки; Леша заухал филином и обмяк. И решил, что эту территорию он исследовал досконально, пора идти дальше.
– Придурок. – Саша зло раскидала пену.
«А я говорила, – произнесла Александра Вадимовна, – подожди годик».
Саша заинтересовалась, что сказала бы мама, узнай, что дочь потеряла невинность в шестнадцать. Вряд ли корила бы, мама была продвинутой женщиной. С прошлым, с татуировкой, с поцелуями в видеосалоне…
Саша вынырнула из воды, намылилась. Водя по телу мочалкой, она рассеянно озирала ванную. Стиральную машинку, корзину белья, унитаз. Приоткрытую дверь и темный коридор за ней. Она мысленно отметила, что красные стринги придутся Роме по душе.
Из раструба хлынул тугой поток. Балансируя под душем, Саша побрила ноги и зону бикини. Укоротила ножницами кустик. Задрала руку, поднесла станок к подмышке. Мимо ванной комнаты кто-то прошел.
Она дернулась, лезвие порезало кожу. Изумленная, вжалась в кафель. Она видела это периферическим зрением, за завесой мокрых волос. Тень, прошедшую снаружи, от кухни к гостиной.
Желудок скрутило. Саша сползла по стене, села в остывшую воду с островками пены. Схватилась за бортик, словно он защитил бы ее от
(Фредди)
вора, вторгшегося в квартиру.
Она таращилась на дверь, и глаза запекло. Не замечая, не меняя позы, она пописала в ванну. Сердце билось громко. Отмеряло секунды, минуты.
Но если бы взломщик отпирал замок, она бы услышала, даже сквозь журчание душа! И если бы какой-нибудь карлик пролез в прихожую через долбаную дыру над дверью, он выдал бы себя!
«Тебе почудилось», – сказала Александра Вадимовна.
Капала вода. Грохало сердце. В вентиляции гудел ветер.
Саша наклонилась вперед, подцепила полотенце.
«Вот сейчас, – подумала она, – лапа в перчатке вылетит из-за косяка, когти пригвоздят меня к кафелю».
Но ничего не произошло. За порогом, недодемонтированным высоким порогом проглядывался коридор с миролюбивыми вещицами. Тумба, кеды, одежка на вешалке. Никаких полосатых свитеров. Разве что сама темнота в углублениях напоминает крапинками и прожилками сожженное лицо.
– Меня напугали мои же волосы, – вслух сказала Саша.
Она извлекла пробку из стока, замоталась вафельным полотенцем. Сошла на плитку. Шаг. Бедро ударилось о раковину.
– Соль-вода, соль-вода, – брякнула она просто потому, что собственный голос бодрил. – Не укусишь никогда.
Она переступила порог
(порог соли)
и выглянула на кухню. Тюль занавесок плавно струился в окне. Ночной дом поскрипывал, охал, кряхтел. Саша не посмотрела на проем вверху входной двери. На тот шлюз, что соединял черный подъезд и ее уютную квартирку.
Босые пятки шлепали о настил. Гостиная была пуста.
– Ох я и дура! – рассмеялась Саша. Прошла к телевизору и включила его, чтобы заглушить монотонное бурчание старого здания.
Передача о призраке Лаврентия Берии, что в поисках жертв ездит по Москве на черной машине, была ею забракована. Девушка выбрала местный канал. Диктор рассказывал о Гражданской войне и крестьянских восстаниях. Об уничтоженной часовне Тита Чудотворца.
Саша вошла в спальню, стряхнула полотенце. Взор забегал из угла в угол. От распахнутых дверок гардероба к коврику у кровати. На коврике лежал листок бумаги. Оберег, чепрачный тапир Баку. Его разорвали в клочья.
Из шкафа вывалился дневник. Раскрылся на испещренной прилежным ученическим почерком странице. Там пятнадцатилетняя Саша рассуждала о мальчиках, силиконовых бюстах и завистливых подругах.
Саша подобрала кусочки картинки, запихнула дневник обратно под свитера.
– Ну, Сверчок! – сказала она. – Ну, хулиган!
17
Новые друзья
– Они вернулись, – проговорила Саша между заплывами. Вода омывала ее бедра. Она смотрела, как по поверхности реки, против течения, скользит прыткая водомерка.
Рома обернулся.
– Кто?
Саша повела плечами, словно жарким утром ей стало зябко.
– Кошмары.
Вязы шелестели ветвями за парапетом. Листва скукожилась под палящим солнцем. Тень облака протащилась аллеями яхт-клуба, бесцеремонно, по гипсовым статуям, по сломанным шпалерам.
– Тапир не сработал? – без намека на сарказм спросил Рома.
– Ага. Разрядился. – Саша зажала нос и нырнула.
В мутной зелени едва проглядывалось песчаное дно. Рома поплыл за ней, норовя пощекотать пятку. Он угрожающе напевал мелодию из фильма «Челюсти».
– Что тебе снилось? – спросил он на берегу.
Саша загорала, подставив лучам живот. Капельки влаги сверкали драгоценными камушками.
– Художник. Виктор Гродт.
Морфей посчитал, что недели без кошмаров ей вполне достаточно. Подождал, пока она останется одна в квартире. И выписал по полной программе.
Ей снова снилась луна-переросток. Но в этом эпизоде сериала она освещала дом не снаружи, а изнутри. Заткнула окно серебристой пробкой, испещренной кавернами и язвами. Саша выпрямилась на кровати. Смятое одеяло забилось в изножье. Ночная сорочка съехала набок. Девушка часто моргала и вертела головой.
Мебель исчезла. Пропали компьютер и книжные полки, опустел подоконник. Осталась кровать посреди зловеще мерцающей комнаты и съежившаяся на ней Саша. Казалось, луна сейчас станет жидкой, вольется в окно молочным киселем, слижет ее, проглотит, и она будет жить в утробе холодного спутника.
«Проснись!» – приказала она себе.
Кто-то содрал со стен обои. Яростно скреб их ногтями, отрывал лоскутья. Обнажилась известка в пятнах клея. И черные рисунки. Они покрывали стены от пола до потолочного карниза. Тощие фигуры, скелеты в лохмотьях, простирающие вверх веточки рук. И мухи, сонм мух, роящийся над человечками. Если люди были намалеваны небрежно и больше походили на сгоревшие спички, то насекомых выписали детализированно. Каждый волосок, каждый сегмент на веретенообразных личинках, что налипли в углах.
«Некрофаги, – вздрогнула Саша. – Они питаются падалью. Размножаются в ранах».
Эта популяция размножалась во впадинах и неровностях известки. Стоило Саше отвлечься, как участок стены обрастал еще большим количеством насекомых.
– Не позволяй!
Саша завопила. Справа от нее сидел на корточках голый мужчина. Лицом к стене, сгорбившись. Хребет топорщился под кожей, как спинные пластины доисторического ящера. Сальные космы падали на лопатки.
– Не позволяй ему играть, – произнес человек.
– Ты уверена, что это был Гродт? – спросил, хмурясь, Рома.
Саша вытащила из пакета золотистый кукурузный початок, растерла по зернышкам соль. Впилась зубами в ароматный бок.
– Угу, – сказала она, прожевывая. – Во сне я знала это.
За волнорезом раздался смех. Значит, не послышалось, и там действительно припарковалась машина. На пляж метрах в тридцати от их одеяла вылетели двое парней. Тот, что повыше, подбрасывал футбольный мяч. Второй, блондин, прихлебывал пиво из двухлитровой пластиковой бутылки. Кивнул на соседей. Парни рассмеялись гортанно и, не снимая маек и шорт, пошли в воду.
Рома натянуто улыбнулся.
– Не позволяй ему играть? – переспросил он.
– Самое жуткое в этом сне была его четкость. Обычные сны не вспомнишь с такими подробностями. У него, ну, у художника, были черные ногти, и он царапал ими стену. Рисовал муху.
Саша нервно почесала локоть, словно отгоняла насекомое.
Перед глазами встала комната, залитая светом и исчерченная наскальной живописью. Тонкая, снующая по извести кисть.
– Он перехитрит тебя, – сказал вкрадчиво художник. – Мы мухи, а дом – его мухоловка. Он придет за тобой сразу или чуть позже. В зависимости от того, насколько он голоден.
– Кто? – выдавила из себя Саша.
Спина Гродта не пошевелилась, но голова начала поворачиваться, нарушая законы физики. Захрустел позвоночник, являя скуластый мефистофельский профиль. Узловатый палец ткнул вверх:
– ОН!
«Не смотри!» – дунул в ухо панический шепот. Но Саша уже поднимала голову.
На потолке распростерлась туша Баал-Зебуба. Мушиные лапки уперлись в переднюю стенку, а витые рога – в заднюю. Монголоидные глаза прожигали насквозь, и пасть изогнулась, похожая на пещеру с клыками-сталактитами. Рисунки ожили, замельтешили пугающей анимацией. Мухи поползли по стенам к своему повелителю. В теле демона распахивались створки, и из них струились языки черного нарисованного пламени. В огне корчились младенцы.
– Кто он? – спросила Саша, сгребая трясущимися руками простыню.
– Кучер! – пророкотал Гродт.
Мяч ударил в край покрывала, опрокинул бутылку с чаем. Осыпал ноги песком.
Саша от неожиданности съежилась.
Рома подхватил мяч.
– Подай, – крикнул блондин. Он избавился от майки, шорты в пальмах болтались так низко, что из-под резинки выбились рыжеватые лобковые волосы.
Рома пасовал мяч.
– Быдло, – тихо сказал он.
– Вэлкам ту Раша.
Он сел обратно на одеяло.
– Как ты сказала? Зебуб?
– Баал-Зебуб, финикийский бог или демон. Ему приносили в жертву детей. Сжигали их. У Гродта был рисунок Баал-Зебуба.
– Все сходится, – подытожил Рома. – Ты нашла в Интернете страшный рисунок, и он перекочевал в твой сон. Как и слово «кучер», которое ты прочла на фотографии тети Гали. Из-за того, что снимок был достаточно странным, твое подсознание наделило безвредное слово мрачным смыслом.
Саша намеревалась сказать, что про кучера услышала впервые во сне, задолго до того, как ей попались фотографии учительницы. Но побоялась, что Рома примет ее за сумасшедшую.
– Я знаю, – вздохнула она. – Все равно сон был гнусным.
– Представляю.
Они захрустели кукурузой. В отдалении парни пинали мяч и перебрасывались нецензурными выражениями.
– Где бы ты мечтала жить? – спросил Рома.
– Раньше – в Токио. А сейчас предпочту менее людный город.
– Ты стареешь.
Он пропустил сквозь пальцы песок.
– Финляндия, – сказала она, жмурясь, – Норвегия… где фьорды и такие домики, как у хоббитов. Печной дымок вьется…. Мой крестный бывал в Норвегии.
– Хочу с ним познакомиться.
– Он классный. А ты где жить хотел бы?
– В Америке.
– Калифорния?
– Ты что! Попса какая. В каком-нибудь северном штате с соснами.
– Штат Мэн?
– Город Дерри.
Они дали друг другу «пять».
Гогот «футболистов» затих, Саша оглянулась. Парни приближались вразвалочку. Бритый под ноль детина жонглировал бутылкой. Блондин ковырялся в зубах.
На лбу Ромы пролегла вертикальная морщинка. Саша подтянула под себя ноги.
– Здорова, челики! – сказал блондин. Говорил и двигался он лениво, как разомлевший в саванне леопард. На голом торсе красовалась татуировка: скалящийся волчий череп.
– Отдыхаете?
– Да, – подтвердил Рома, щурясь от солнца.
Лысый харкнул и растер шлепанцем плевок. У Саши засвербело под ложечкой.
– Студенты?
– Да.
– Изи. – Блондин прошелся сальным взглядом по Саше. Она пожалела, что надела такой фривольный купальник. Села, сгруппировавшись, защитила коленями грудь.
