Текст книги "Мухи"
Автор книги: Максим Кабир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Хррр…
Хррр…
Заскрипело, Саша подумала, что дом сейчас кинется на нее, как изголодавшийся зверь. В портале
(Фредди щелкал лезвиями перчатки, скреб отточенными стальными когтями по наличнику, волдыри вздувались на его морде, как белок жарящейся побулькивающей яичницы, лопались, и из ран тек гной)
коптилась тьма.
Справа зашуршало, вспучилась кочка, другая. Земля шла горбами. Турник накренился.
Саша бросила взгляд на дом, почуяв новые перемены.
На скамейке сидели дети, мальчик и девочка. Не те, что встретились ей в реальности днем. Они были старше, лет двенадцати-тринадцати, у девочки уже очерчивалась грудь под холщовой рубахой.
Саша не смогла закричать, словно рот набили травой.
Детям отрезали головы. Отрезали, а потом перешили: телу в женской рубахе – голову мальчика, телу в штанишках и старомодной курточке – девичью кудрявую голову.
Рваные раны сшивали грубые стежки толстых нитей.
Жертвы жуткой операции были живы… то есть двигались и бормотали.
Из посиневших губ вырывалось что-то вроде «куча», «куча». Опухшие лица, глаза, будто намалеванные на веках.
Они вытянули перед собой руки, тыльной стороной ладоней к луне, поднимали и опускали, словно бы предлагали выбрать из четырех зажатых в кулаках спичек одну сломанную.
Сашина нога запуталась в переплетении корешков.
Пейзаж, дом, мертвые бормочущие дети – все опрокинулось.
И Саша проснулась в холодном поту, хлопая ресницами, не понимая, где находится.
6
Под обоями
После улицы Первомайской центр города – не самого шумного, провинциального, – показался центром мегаполиса. Полуденный, вязкий, он удивил скоплением народа, будто Алексины прожили в изоляции несколько лет. Вот навязчивые торговцы на рынке, вот туристы, фоткающие старинные храмы, вот парочки нежатся за столиками кофейни.
Отсюда совсем близко до их бывшего жилища…
Саша растягивала удовольствие, долго изучала ассортимент магазина. Спорила с мамой, немного расстроилась, что на шикарные виниловые обои не хватит средств. Отмахивалась от розового цвета: никакой пошлости!
– Бамбук или сакура? – прикидывала мама.
– Для кухни? Бамбук! Будем как две панды.
В гостиную, посовещавшись, они выбрали светло-желтые флизелиновые обои с ненавязчивым орнаментом. Однотонные, под дерево, в спальню.
Весьма довольные, выпили какао. Не терпелось помочь квартире избавиться от прежней кожи, обновиться.
Автобус понес по объездному шоссе, выплюнул их, последних пассажиров, возле «Водопоя».
Навьюченные пакетами, они пошли через мост. Между опорами журчала вода, трепалась прибитая к камням рубашка. Берег был замусорен бумажками, алюминиевыми банками, кусками кабеля. Среди хлама юркнула изумрудная ящерица. Квакнула на камне бородавчатая жаба. Пучеглазая, как ведьма.
– Надо до понедельника уложиться, – сказала мама. – По-стахановски.
Саша спросила, кто такой Стаханов, и мама стала объяснять. А ветер пригибал непомерно высокую траву, кивали шесты хмеля, тропинка отпочковалась от микрорайона, потекла по полю. Саша срывала травинки и жевала сочные стебельки. Всюду была жизнь: лягушки, ужи, улитки на ветках кустарника, мошкара, низко планирующие стрекозы.
И лишь трехэтажный дом казался чем-то чуждым в этом непоседливом жужжащем и щебечущем мире. Молчаливый, грозный, вколоченный в пейзаж, как порыжевший гвоздь.
Саша смотрела на его полукруглые фронтоны, на оконные оси, разделенные пилястрами, на римский нос ризалита и лепное убранство.
И дом смотрел на Сашу всеми пятнадцатью глазами фасада. Запавшими бельмами квартир, линзой чердака, окнами подъезда, застекленными в форме сот.
Ночью все это рябило и переливалось.
Во сне.
Саша замешкалась, вспоминая подробности кошмара. Мутировавшую луну, ощутимое кожей присутствие в глубине портала. Кочки. И подростков на лавочках. Мертвецов.
У мамы был толстенный толкователь снов, но и в нем вряд ли нашлись бы «дети с перешитыми головами».
Раньше ей не снилась такая чепуха.
Такая страшная чепуха.
Из-за дома доносился смех ребятишек. Кошка мылась на скамейке. Будто они попали во вчерашний день.
– Чего ты, солнышко?
– Ничего. – Она поправила челку. Перешагнула латинскую надпись.
– А вот и вы! – На подоконнике сидел отец.
Саша подумала, что, хотя родители и были ровесниками, отец выглядел лет на пять моложе матери. Подтянутый и жилистый, с мальчишескими ямочками на щеках. Его жена, Ника, была настоящей красавицей – ухоженная, изящная, еще сильнее похорошевшая после родов. Ксеня видела ее фото и сказала, что полностью понимает Сашиного отца.
– Да у нее же жопа, как орех, – прокомментировала прямолинейная Ксеня. – Душу бы продала ради такой сраки.
Папа спрыгнул с подоконника.
– Ты что тут делаешь? – удивилась мама.
– Невтерпеж, белить хочу. Дай побелить что-нибудь, а?
– Вероника-то не обидится?
– Она меня к вам и спровадила, – папа взвесил в руке сумку, – и варенье передала. Айвовое.
– Круто, – сказала Саша.
– Но сначала белить! – с напускной строгостью ответил отец.
Они включили радио, чтобы было веселее. Папа притащил из чулана стремянку и тазы. Саша испытала дежавю, она уже проживала этот день, солнечный, напоенный ветром из открытых окон, с родителями, перешучивающимися за работой.
Часть мебели вынесли в коридор, часть – застелили полиэтиленом. Папа забрался на стремянку и орудовал щеткой, удаляя шероховатости. При этом он подпевал поп-звездам, даже тем, чьи песни слышал впервые. Фальшивил папа отчаянно. Мама меняла мыльный раствор и передвигала поддон. Параллельно счищала обои.
– Потолок гладкий, – сказал отец, – весь мел убирать не придется. Увлажним и начнем!
Саша решила сэкономить время. Облачилась в дырявые джинсы и линялую футболку. Наушники, плеер – стахановка готова к рекордам!
Специальный раствор не понадобился, обои сдирались легко, податливо. Толстая трехслойная шкура: под виноградными усиками – фиолетовые спирали, под ними – золотистые узоры. Саша старалась не порвать бумагу, содрать махом от карниза до карниза. Увлеклась, в монотонной возне было что-то приятное, как соскабливать загар. Она нащупывала стыки, рвала, и шкура поддавалась, треск заглушала музыка.
«Полковнику никто не пи-шет»…
На полу сворачивались бумажные клочья. Обнажалась желто-белая штукатурка. Янтарные кляксы клея. Рисунок.
Что-то вроде щеточки высовывалось из-под обойной полосы, тонкие черные линии на желтом. Саша нахмурилась. Прервала музыку.
Из гостиной пела «Abba» и вокализировал отец.
Девушка завозилась со шпателем, к ногам падали куски обоев. Фрагмент за фрагментом она открывала рисунок. Словно выцарапанный наконечником чернильной ручки. В рытвинах сохранилась краска.
Саша отступила к кровати. Стукнулась об изголовье. Полиэтилен зашуршал.
– Мам, пап!
Сердце громко стучало в груди.
– Мама!
– Что такое?
– Идите сюда.
Родители вошли в спальню, посмотрели на дочь, на граффити.
– Вот так сюрприз, – сказал папа.
Это не было детской мазней. Это вызывало ассоциации со средневековыми гравюрами или иллюстрацией в учебнике анатомии. Да, именно анатомии почему-то, хотя рисунок изображал насекомое.
Муху.
Она сидела на стене, здоровенная особь, размером с шестилетнего ребенка. Лапки-щеточки надежно держались за штукатурку. Хоботок посасывал высохшее пятно клея. Тот, кто нацарапал ее, был одаренным гравером. Художником с большой буквы. Время пощадило картину. Четко выделялись жилки на крыльях, фасеточные глаза были как настоящие.
Много лет она пряталась под обоями.
Татуировка на теле дома.
– Талантливо, – сказала мама.
– Гадко, – произнесла Саша. – Гадостная гадость.
Муха ей не понравилась. На обложках некоторых ее книг были изображены скелеты и вампиры – это было нормально. Но огромная муха на стене! Рядом с кроватью!
– Фу.
– Не делай из мухи слона, – сказал папа. – Вдруг перед нами неизвестный шедевр знаменитого художника?
– Сумасшедшего художника.
– Зато нет известковых потеков и грибка.
«В морковный гроб не влезла бы», – отметила Шура, сверля взором муху.
– Все равно мы ее заклеим, – сказала мама.
«Побыстрее бы».
Саша насупленно изучала рисунок.
«Да ладно тебе, – сказала Александра Вадимовна, – какой-то жилец передал привет из тридцатых или двадцатых годов. Невинная шалость».
Осенью она гуглила статьи о мухах. Мухах-некрофагах, которые заводятся в мертвых животных и мертвых людях. Откладывают свои личинки. Питаются падалью. Она о многом читала осенью, как одержимая: о червях, стадиях разложения и похороненных заживо. Это был ее извращенный способ постигнуть смерть.
– Не филоним, девочки! – прервал ее мысли папа.
Прежде чем вернуться к обоям, Саша сфотографировала рисунок. А потом шпателем разрезала муху пополам. Акт вандализма, от которого ей стало гораздо легче. Очередная попытка перечеркнуть прошлое. Не позволить тем мухам поселиться в ее новой жизни.
– Какая муха вас укусила? – Папа сыпал остротами, грунтуя потолок. – Хватит мух ловить.
Саша содрала последний клок обоев и крикнула:
– Па, ты назойливый как муха.
– Моя дочь! – засмеялся отец.
На ум пришел еще один фразеологизм: дохнут как мухи. Но Саша не произнесла его вслух.
В два заявился служащий Интернет-компании, установил модем. Посетовал, что Алексины живут на краю света. Пока сохла грунтовка, мама приготовила обед. Папа ел за обе щеки, и Саша заподозрила, что по части стряпни Вероника проигрывает маме.
Работа спорилась. Ударными темпами Алексины белили потолок, сменяли друг друга на верхотуре. Шуруя валиком, Саша воображала себя Сальвадором Дали.
Папа подначивал маму внизу. Никто бы не понял, что они в разводе.
– Сань, тебя там мальчик зовет.
Она спрыгнула со стремянки.
– Косынку сними, – шикнула мама.
Саша скинула бандану, взъерошила волосы. На щеках и лбу красовались белые точки.
Под балконом стоял Рома. Улыбался фирменной улыбкой славного парня. От таких без ума будущие тещи.
– Я за тобой. На обещанную экскурсию.
– Ой, у нас тут ремонт…
– Иди, иди, – сказал папа из гостиной, – работы осталось чуток.
– Ну ладно. – Саша сверилась с часами: – В семь зайдешь?
– Договорились! – засиял Рома.
Мама и папа многозначительно ухмылялись, и она швырнула в них тряпкой.
На улице постепенно спадала жара. Солнце катилось к горизонту. Тучи комаров жужжали над болотом.
Саша приняла душ. Заскочила в спальню. Муха с подрезанными крыльями сидела на своем месте. Жирная черная тварь. Мстительные глазки схоронились в тени от форточки. Сама муха словно стремилась переползти в тень по штукатурке.
Саша вспомнила чернушный детский стишок:
Рану вскрыл, а там начинка —
Очень жирная личинка.
Муха-цокотуха, позолоченное брюхо. Цокот подкованных мушиных лапок. Гибрид, муха-теленок, карабкающаяся к потолку. И фильм был, где такой красивый брюнет снимался, немного похожий на дядю Альберта.
Саша продемонстрировала рисунку средний палец.
Ушла, а через минуту тень полностью скрыла муху.
7
Прогулка
Для вечерней прогулки Рома выбрал брюки и футболку-поло. Вид у него был официальный, в равной степени нелепый и милый.
«На свидание он, что ли, вырядился?» – подала голос Шура.
Рома был не один, а с подружкой.
– Кто эта красавица? – ахнула Саша.
– Это Кортни. Поздоровайся, Кортни.
У его ног сидела мохнатая собака, белая, с коричневыми подпалинами. Длинноносая морда излучала радушие.
– Можно?
– Конечно. Она не кусается.
Саша опустилась на корточки, погладила собаку по холке. Взъерошила густой мех.
– Хорошая девочка! Хорошая!
Кортни заколотила хвостом по земле. Ткнулась мокрой кнопкой носа в ключицу Саши, лизнула шершавым языком.
– А что за порода?
– Я полагал, что покупаю щенка немецкой овчарки. Но – как видишь, меня бессовестно обманули.
Если в роду двортерьера Кортни и были немецкие овчарки, то не раньше третьего колена.
– Овчарка, овчарочка!
Собачий хвост вращался, как пропеллер Карл-сона.
– Сколько ей?
– Три года.
– А у меня кошка была, Муся.
Они пошли по тропинке. Кортни семенила впереди. Обнюхивала кусты и норовила ринуться за мотыльками в осоку.
– Умерла?
– Машина сбила.
– Ух! Я вообще кошатник. Но когда мне эти аферисты принесли Кортни, я растаял.
– Понимаю тебя.
– Как ваш ремонт?
– Сейчас.
Она вручила Роме телефон:
– Гляди.
– Ого.
– Это было в моей спальне под обоями.
– Как наскальная живопись, – присвистнул он.
– Или гравюра.
– Да, напоминает того немецкого художника, который рисовал черно-белых всадников апокалипсиса. На букву «д».
– Не помню.
– Вдруг она стоит миллионы? Находка века!
– Ну да. В любом случае я ее немного повредила.
– Вандал! Сидела себе мушка десятилетиями, никого не трогала…
В гаражах тренькала гитара. На плитах подростки пили пиво. Женщина выбивала ковер, и пыль улетала в поле. Высотки Барби чинно сгрудились, закрыли свою сердцевину от степных ветров.
– Мой дом такой старый?
– Конец девятнадцатого века. Дед был в восторге, когда удалось ухватить в нем квартиру. Он сходит с ума по разным древностям.
Из окон бубнил телевизор, доносились песни и смех. Ребята, ведомые Кортни, прошли между зданиями. Дворы микрорайона Речной были опрятными, чистыми. Цветники, беседки, свежевыкрашенная голубятня. На лавочках старухи обмахивались листьями каштана. Мужики забивали козла, стучали по столику костяшками домино. Переругивались женщины.
– Вон мой подъезд.
– Здесь классно, – сказала Саша. И подумала: ну почему нельзя было поселиться на сто метров ближе?
– Итак, – тоном лектора произнес Рома, – ваш дом изначально строился как многоквартирный. Под ключ – это называлось «доходные дома».
– Почему на отшибе?
– Не забывай, что тут были деревни. Минеральный источник и яхт-клуб. Дачи вдоль берега… пацаны до сих пор ходят с металлоискателями, ищут фундаменты, подвалы. Начало города.
– Водопой, – кивнула Саша.
– В яблочко.
Кортни облаяла пекинеса и требовала поощрения. Саша потеребила ее за ухом.
– И все же: многоквартирный дом среди деревень.
– Причуда владельца. Он был промышленником, кажется. Лучше у дедушки уточнить.
Асфальт умыли из шланга, и пахло, как после дождя, озоном. В кольце высоток приютился детский садик. Шуршали кроны вязов и тополей.
С Ромой было комфортно, он оказался отличным собеседником. Умел и выслушать, и увлечь историями. Саша воочию представила друзей, которых он описывал: весельчака Серегу, тугодума Мишку.
Они обогнули Речной по кругу и вышли мимо котельной
(раз, два, три, Фредди в гости жди)
наружу.
Побрели по аллее. Кортни писала на подорожник и облаивала воробьев. Рома убрал с тротуара жука-рогача, депортировал в траву, чтобы не раздавили прохожие. В книге плюсиков появился жирный плюсик.
– Район планировали расширять, но грянул кризис. Комбинат едва не обанкротился…
Из-за деревьев выплыла серая коробка станции. От пустой платформы отходила электричка болотного цвета.
«Отсюда мне предстоит ежедневно мотаться в вуз».
– Ты привыкнешь, – Рома будто прочел ее мысли, – к тому же в дороге можно полистать конспекты. Я так к сессии готовился.
Он помог ей пересечь полотно, взобраться на пригорок. Вдали, за равниной, серебрилась река. Справа виднелся комбинат, южнее – город, оплетенный рельсами и объездной трассой. Над лугом порхали яркие бабочки.
Мчала последняя электричка.
– Речной? – пробурчала Саша. – Скорее Полевой.
Кортни увлеклась собственным хвостом, закрутилась юлой.
– Не самая умная псина, – смутился Рома.
– Перестань ее оскорблять! – возмутилась Саша. – Сам ты неумный.
Они сели на нагретый солнцем камень.
– В реке купаются?
– А как же! И пляж неплохой.
Саша нащупала сигареты, щелкнула зажигалкой.
– Ты давно куришь?
– Не одобряешь курящих девушек?
– Просто тебе не идет.
Прозвучи это замечание из других уст, оно бы вызвало раздражение. Ее страшно бесила критика со стороны малознакомых людей. Но улыбка Ромы вызвала обратную реакцию: желание быть откровенной.
– Да я балуюсь. Захочу – брошу. Осенью умер близкий мне человек, и я закурила.
Рома положил руки себе на бедра, потом убрал за спину. Спросил:
– Твой парень?
– Что? – Она хохотнула невесело. – Нет. Мамин…
(сожитель)
– …муж.
Рома смотрел на нее выжидающе, и она продолжила:
– Родители развелись, когда мне было десять. Мы перебрались в село, там у мамы был домик. Она в город на работу ездила, она медсестра. Познакомилась с пациентом. Он ее на свидание пригласил. Влюбились… Мне двенадцать исполнилось, мама хибару нашу продала, и мы переехали к дяде Альберту.
– Он был хорошим?
– Лучшим. Как настоящий папа, хотя мой папа… ну, тоже нормальный.
Пепел упал на джинсы, Саша раздавила окурок о камень.
– Дядя Альберт был идеальным. Умный, добрый, смелый. Он пожары в Чернобыле тушил, возле реактора.
– Он из-за Чернобыля, да? Из-за радиации?
– Ага. Рак щитовидки. Он быстро… угас.
– Соболезную. – Рома провел пальцами по воздуху, словно погладил Сашу на расстоянии.
– Мы вчетвером жили. Я, мама, дядя Альберт и его мама, бабушка Зоя. У нее было слабое здоровье, мама за ней присматривала. Уколы, компрессы. Она пережила Альберта на девять дней. Умерла и не успела оформить наследство.
– Зачем наследство? – удивился Рома. – Пять лет жили вместе, квартира вам перейти должна.
– Закон иного мнения. Появились родственнички. Племянница бабушки Зои. Гильдерева Валерия Вячеславовна. А с ней муж, уроженец Палестины, и двое детей.
– И что, – сердито спросил Рома, – отдать жилплощадь какой-то племяннице?
«Она хотя бы племянница, – тихо сказала Шура, – а мы кто?»
– Адвокат подчеркивал, что мама ухаживала за бабушкой Зоей, а Гильдеревым было на тетушку наплевать. Дядя Альберт кузину раза два упомянул мельком. Но она та еще актриса. На заседаниях рыдала, справками сыпала. Муженек ее нанял пронырливых юристов.
– И чем закончилось?
– У дяди Альберта было большое хозяйство, сараи, двор, флигель. Практически центр города. Нам причиталась треть от стоимости всего. Но и за эти деньги мы не могли взять однокомнатную в том же районе. С весны мы жили то у друзей семьи, то в общежитии. А в мае агент по продаже недвижимости предложил этот вариант.
– Суки, – проговорил Рома, – как таких существ земля носит?
– Была бы у меня кукла вуду… – Васильковые глаза Саши потемнели.
– А что за «мазда» припаркована в вашем дворе?
– Папина. Он нам с ремонтом помогает. У него семья, ребенок. Кристина, сестричка моя.
– И что, его жена отпускает? Не ревнует?
– Как видишь.
– Святая женщина.
Они сидели на валуне, болтая. Сгущались сумерки, зажигались огни высоток. Комар ужалил в шею.
– Ай, – почесалась Саша. – Идем, пока нас не сожрали.
На тропинке, связующей микрорайон и Сашин дом, Рома задал вопрос:
– У тебя есть бойфренд?
Сердце екнуло, и щеки зарделись почему-то.
– Был, но мы расстались.
Рома улыбнулся в полутьме.
«Спроси у него о том же», – велела Александра Вадимовна, но Саша молча шагала по щебню, и через минуту Рома известил:
– И у меня нет.
– Кого? Бойфренда? – неловко пошутила она. Юморок в стиле Шуры.
Расставаясь у подъезда, он сказал:
– Завтра я на дачу еду. А послезавтра давай на речку купаться.
– Не выйдет, – ответила она. – Ремонт доделаем, тогда.
– Забились.
Она наклонилась пожелать Кортни спокойной ночи, и собака, изловчившись, облизала ей подбородок.
– Ах ты хулиганка, – рассмеялась Саша.
Папа уехал. Умаявшаяся мама стелила постель. Среди голых стен Саша без сил рухнула на кровать.
Она размышляла о Роме, об их променаде, и мухам не было места в ее голове.
8
Пират и Сверчок
Они позавтракали хлопьями и шоколадным молоком. Закатали рукава и с энтузиазмом принялись за работу. Звонок в дверь (Ай, бляха, надо поменять эту верещалку!) застал их смешивающими известь и синьку.
Саша бросилась открывать. Протиснулась мимо затора из мебели.
В тамбуре стоял папа, рядом – бородатый и румяный здоровяк. Усы подкручены, огромный живот упакован в тельняшку, багровый шрам над бровью – вылитый пират.
– Привет, крестница!
– Дядя Коля?
– Превосходная память! Посторонись!
Пират втащил в коридор звенящий бутылками пакет. Мама скрестила руки на груди, театрально насупилась.
– Девять утра, Николай.
– Право, Тань! Это топливо.
– Вот, подмогу привел, – сказал папа. – Лучший в мире клейщик обоев.
– Обоемэн. – Крестный подмигнул улыбающейся Саше.
Он действительно плавал: добирался до Нью-Йорка, Исландии, Мексики. Но не пиратствовал, а мыл посуду на круизном лайнере. Его байки про кругосветное путешествие никогда не повторялись, даже повествуя об одном и том же инциденте, он выворачивал сюжет в новое русло.
Дядя Коля постоянно попадал в анекдотические ситуации. Пьяный мог очутиться в чужом городе. Или прыгать из окна любовницы в одних трусах. Отметину на лбу ему оставил обманутый муж – саданул табуреткой.
– Мне неудобно, – виновато сказала мама. – Вы не обязаны.
– Неудобно, Тань, когда… – дядя Коля понизил голос, зашептал маме на ухо и завершил громким басом: – Из жопы!
Мама отмахнулась, втянула щеки, чтобы не рассмеяться.
– Кушать будете?
– Не заслужили еще! Слууушайте…
Он повертелся, теребя флибустьерский ус.
– Ну и апартаменты! Буржуйствуете, Алексины. Знал бы, топливом посерьезней запасся. Муху покажете?
– Идем.
Дядя Коля откупорил пиво – конечно, зубом. Долго и сосредоточенно рассматривал рисунок, прямо как посетитель Эрмитажа перед шедевром живописи.
Наконец взял шпатель и несколькими вдохновенными движениями дорисовал какашку.
Саше захотелось его расцеловать.
Они взялись за дело, дружно, под шуточки мужчин.
Родители прибрали в гостиной, застелили пол и грунтовали стены. Саша с крестным белили в спальне потолок. Саша поражалась выносливости дяди Коли. Он слезал со стремянки лишь для того, чтобы хлебнуть пива.
В детстве Саша мечтала сбежать на корабле. Бороздить океаны, побывать на всех континентах. Пусть и посудомойкой – она бы драила тарелки до блеска.
Дядя Коля стирал носки в Индийском океане. Дрался с сутенером на Гаити. За пьянку его высадили в Осло (иногда, под настроение – в Киото или Париже). А она… что она вообще видела за свою жизнь?
– Расскажи про Майами.
– Да что рассказывать? Дыра дырой. Я про сменщика тебе рассказывал?
– Не помню.
– Это в первый день было. Поставили меня на кубрик. Объяснили, что да как. Говорят, твой напарник бухой, спит сейчас, в восемь проснется и тебя сменит.
– Ты ей про проституток рассказываешь? – спросила мама.
– Ты за кого меня принимаешь? – обиделся дядя Коля. – Короче, Сань. Пашу я, пашу и периодически заскакиваю в холодильник. Комната – больше вашей. И там кушетка, а на ней мужик лежит. Прохлаждается. Ну, лады, с похмелья в холодке – самое оно понежиться… Смочи-ка. – Крестный подал Саше валик, она покатала его по поддону с раствором. – И вот. Часы тикают, восемь вечера. Я – вежливо так – земеля, смена твоя. Он спит. Ну, я ж не зверь, понимаю, что худо человеку. Через полчаса снова говорю: уважаемый, пробуждайся, я заманался горбатиться. Ноль реакции.
– И что?
– Что-что. В девять психанул, стал его трясти, а он дрыхнет, гад. Я злой, иду на кубрик, а там паренек заспанный, говорит: прости, братан, проспал я, за это тебе на час дольше поспать дам. Я говорю: не вопрос, но кто тогда в холодильнике спит? А он ржет: так это труп. Пассажир из второго класса крякнул, инфаркт. Ну и его в холод положили до следующего порта.
Саша рассмеялась.
– Постой, постой… – Дядя Коля смотрел в окно со своего наблюдательного поста. – А это кто еще?
– Где?
Саша оперлась о подоконник.
Окна спальни выходили на пустырь и заросли рогоза. По протоптанной тропинке шла к дому пышнотелая молодая женщина с плетеной сумкой на сгибе локтя. Шла, должно быть, с пляжа: бейсболка защищает светлые волосы от полуденных лучей, под мышками завязано узлом парео. Ткань оставляет открытыми верхние половинки массивного бюста, покачивающегося при ходьбе, и бедра – толстоватые, по мнению Саши.
– Какая фея, – причмокнул дядя Коля.
«Где-то я ее встречала»…
Саша мысленно убрала темные очки.
– Это же официантка из «Водопоя».
– Ван момент! – Крестный кинулся в коридор, споткнулся о порог, ругнулся. Хлопнула дверь.
– Куда он? – спросил папа. – Он так только за бабами бегает.
– За бабой, – сказала Саша.
Дядя Коля возвратился через десять минут, запыхавшийся и довольный. Поелозил дисплей мобильного:
– Сохранить!
– Дала номер? – восхитилась Саша.
– Как мне откажешь! Что ж вы, братцы, с соседями не раззнакомились? Инночка аккурат над вами живет.
– Не до того нам, Коля. – Мама примерила к стене обрезок обоев.
– Ничего святого, – пожурил крестный.
В три Саша сходила за продуктами. Купила колбасу, сыр и лепешки. Позвонила Ксеня. Похвасталась, что уезжает в Крым на пять дней.
– Вот змея! Я, значит, в ссылке, а подруга на море резвится.
– Ага, с моей родней порезвишься!
– Море, – застонала удрученно Саша.
– Я тебе сувенирчик привезу, рыбка.
Кругом было поле, казалось, оно нигде не заканчивается. Нет ни Речного, ни города, ни прочих городов. Океаны, Японию, Америку выдумал дядя Коля, чтобы развлечь крестницу.
Степь, и безоблачное небо, и бурый дом. Ветер шуршит пыреем. Она невпопад вспомнила прочитанное недавно стихотворение Уолта Уитмена. Трава – это прекрасные нестриженые волосы могил. Красивый и печальный образ.
В четырнадцать она сама писала стишки, любовь-морковь, весна-зима. Слава богу, бросила.
Саша сбавила шаг у лавочек. В окне маячил дядя Коля, советовал родителям, как резать обои.
«Хорошие люди меня окружают, – подумала она и чуть не прослезилась. – А вдруг эти несчастья – идут в придачу к хорошим людям?»
Солнце румянило плитки подъездного пола, но углы берегли густые чернильные тени. Темнота, как паутина, налипла под потолком, на розетках и балках. Саша направилась к ступенькам. Слух уловил жалобный писк.
Она замерла на полпути, вглядываясь вглубь вестибюля. Снаружи щебетали сверчки. По розовой шпаклевке скользили блики. Но там, где железные ступеньки спускалась в полуподвал, было черно. Шагнешь туда и исчезнешь в перевернутой нефтяной луже.
Между двумя лестницами сидел котенок. Шерстка в катышках, тоненькие лапки неуверенно упираются в бетон.
Он посмотрел на девушку и слабо мяукнул.
– Малыш, это ты плакал?
Сердце сжалось. Саша нагнулась, подобрала бедолагу. Он почти ничего не весил.
– Где твоя мама?
В хрупкой груди стучал моторчик.
– Идем, поищем ее.
Разноцветная кошка откликнулась на первое кис-кис. Выпрыгнула из кустов, стала ластиться к ногам.
– Ты что же, свое дите не кормишь?
Саша подсунула ей малыша. Кошка обнюхала его, дернула хвостом. И заскребла землю вокруг, поднимая пыль. Так закапывают экскременты животные. Вдоволь накопавшись, кошка продефилировала к газону.
– Мать называется! – вспыхнула Саша. – Что ж с тобой делать-то?
Котенок запищал, словно просился на руки.
– Ты кто? Ты мальчик? Мальчик!
Она погладила по тощей спине, по выпуклому позвоночнику.
В темной части вестибюля что-то заскрипело. Сделало шаг снизу вверх, по чугунным ступенькам.
Саша полминуты смотрела туда, но звук не повторился.
– Ма…
– Что, солнышко?
– Вот… – Она показала находку.
– Этого еще не хватало!
– От него кошка отказалась. У нас молоко есть?
– Есть, – вздохнула мама.
– О, какая животина! – сказал идущий в ванную папа. – Без кота жизнь не та. Будет ваших мух ловить.
Саша погрела молоко, наполнила крышку из-под консервации. Котенок вылакал все и потребовал добавки. Наевшись, сделал лужу под столом, но Саша успела ее вытереть до прихода мамы.
– Как тебя зовут? Сеня? Нет, не нравится? Ммм…
В окно влетала монотонная сверчковая трель.
– Сверчок?
Котенок опрокинулся на спинку и подставил ласкам живот.
– Сверчок, – улыбнулась Саша.
К вечеру дядя Коля выдул пять литров пива, он был благостен и велеречив. Спальня преобразилась, муха упокоилась под обоями. На стене висели полки, у окна стоял компьютерный стол. Такой спальне обязательно нужны тотемы: плюшевые мишки, зайцы, куклы.
Мужчины ушли, отужинав напоследок.
Мама прибирала со стола, улыбка блуждала на ее губах. Сверчок дремал возле холодильника.
– Как тебе комната, доча?
– Я бы жила в такой.
– Покрасим батареи, купим люстры… и до ванной дойдем.
Саша глотнула остывший чай.
– Слушай, а почему ты не вышла замуж за дядю Альберта?
Улыбка не исчезла с маминого лица, но стала грустной, и взор подернулся дымкой.
– Я боялась, что он изменится. Мужчины меняются после ЗАГСа.
– И папа?
– И он. Не обязательно в худшую сторону. Но что-то в них пропадает. Отмирает, а вместо него возникает нечто другое. Я так любила Альберта и не хотела, чтобы он изменился ни на йоту. Это очень глупо, доченька, из-за этой блажи у нас отняли дом. Идиотский пример, не для подражания.
– Ты же все равно была счастлива? – Саша пытливо изучала маму. – Без свадьбы?
– Каждый день. Пять лет и семь месяцев.
Они вымыли посуду и просто сидели на кровати вдвоем, смотрели на обои и потолок, и сквозь них, вдаль.
9
Бамбук и соль
Благодаря полуциркульному проему над дверным полотном Алексины заранее знали, что к ним идут визитеры. Звуки шагов глухим эхом отдавались от бетона. Но гам им не докучал, в подъезде обитали исключительно бесшумные граждане. Изредка проскочат по лестнице соседские детишки, и опять дом погружается в тишину.
– Осенью застеклим, – сказала мама и, взобравшись на самый высокий стул, зашторила проем марлей – от комаров. Комары и мошки сидели под подъездными сводами, набивались в гипсовое кружево карнизов.
Топ, топ, топ…
– Папа с утра пораньше?
– Надеюсь, нет. И так стыдно перед Вероникой.
Саша отложила ножницы, которыми резала обои, и направилась в коридор. Завизжал звонок.
– Не глухая!
Она распахнула двери и тут же отпрянула за стену, натянула футболку на бедра.
– Ты что здесь делаешь?
– И тебе привет, – сказал Рома. Он загорел на даче, нос шелушился, шея покраснела.
– Девять утра!
– Кто там, доча?
– Рома.
– Пускай заходит.
– Ага, щас.
Она оставила узкую щель и говорила, прижавшись к ней губами:
– Ремонт у нас.
– Так я помогать пришел! – Рома улыбался так, что практически любой бы пустил его в свой дом клеить обои.
– С дуба рухнул?
– С мамой твоей познакомлюсь.
– Знакомы уже.
– Я преследую личную выгоду. Чем раньше ремонт закончится, тем раньше вытащу тебя на пляж.
– Доча, почему ты гостя в прихожей маринуешь?
– Ну же! – Рома поднял руки в молитвенном жесте.
– Заходи, – разжалобилась Саша. И метнулась в спальню. Она надевала джинсы и поправляла прическу, а за стеной гость мило болтал с мамой.
– Чай, кофе, варенья?
– Я позавтракал, спасибо.
– Вы, значит, с Сашкой учиться будете вместе?
– Рядом.
– Присмотришь за ней, если что.
– В обиду не дам!
– Твой дедушка в первой квартире живет?
– Ма! – раздраженно воскликнула Саша. – Что за допрос!
– Нельзя и с молодым человеком побеседовать!
Из кухни косолапо выбежал котенок, потерся о напольный карниз.
– Ой, какая прелесть! А ты говорила, у вас домашних животных нет.
– Вчера появились.
