Текст книги "Мухи"
Автор книги: Максим Кабир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
– Да, – ответил священник, – дома, оставленные ангелом-хранителем.
– А в полтергейстов вы верите? – спросил Рома. Он взгромоздил стул себе на плечи, взял пакет и мощный «Люминтоп», фонарь, который принес из папиного гаража.
– И в него, и в другие проделки нечистых духов, – спокойно проговорил отец Владимир. – Материалистическая наука способна объяснить далеко не все.
– И церковь с ними борется?
– Не так, как демонстрируют в фильмах. У православной церкви нет специальных отрядов супербатюшек с бластерами.
Они вежливо засмеялись.
– Для сопротивления шумливым духам читается чин «Последование молитвенное над домом или местом очародеянным и оползнаяемым от злых духов».
– Вы прочтете его?
– А у вас водится барабашка? – Голубые глаза священника сканировали Сашу.
– Нет, – сказал за нее Рома, – но Сашке снятся плохие сны о доме. Вы поможете?
– Не я. «Если не Господь построит дом, напрасно трудятся строящие его», – так говорится в Библии. Я готов.
Они двинулись в вестибюль. Подъезд был пуст и как-то особенно тих. Тамбуры коптились едкой темнотой. На улице, далеко-далеко, галдели дети. Заскрипели железные ступеньки. Казалось, они спускаются в катакомбы.
– Есть места, внушающие дискомфорт, – сказал отец Владимир, входя в подвал. – Беспричинную тоску и уныние.
– Это про наш дом, – вклинилась Саша.
По стенам ползли капли влаги, черные под ярким светодиодным лучом. Темнота отскакивала, как от меча джедаев, но, перегруппировавшись, смыкалась за спиной. Они ступали по испещренному следами бетону. Прачечная, котельная…
Саша посветила в печь. Воображение подбросило картину: из дымохода высовывается голова на змеиной шее, спекшаяся морда Фредди. Он скалит гнилые зубы, корчит гримасы. С полей шляпы осыпается зола. Лезвия чертят борозды по горнилу.
Она зажмурилась. Впереди Рома спрашивал священника про ад.
– Апостол Лука говорит, что души грешников попадают в лапы демонов. Бог любит каждого человека, но иногда люди добровольно отказываются от Его милосердия.
– Их жарят на кострах?
– Костры и смола – это лишь символы. Чувство отлученности от благодати страшнее огня. На земле грешники отвлекаются от него телесными наслаждениями, но в аду, говорит преподобный Симеон, их ожидает скорбь.
Рома отворил перед священником решетку. Пропустил Сашу, стиснул ее плечо. Троица сошла по дребезжащей лестнице. Саше хотелось знать, ощущает ли батюшка то же, что она? Густую ауру разложения, липнущую к коже невесомой паутиной.
Он ощущал – это было написано на худом бородатом лице.
– Что за место такое? – пробормотал отец Владимир.
Фонарь озарил подсвечники, зеленоватую бронзу щита.
– Промышленник заселил в квартиры медиумов. Они проводили тут спиритические сеансы.
Священник раздал указания. Рома поставил стул у стены, застелил скатертью. На ней расположились церковные принадлежности, блюдце, икона. Батюшка зажигалкой «Крикет» подпалил свечу. От свечного пламени у Саши закружилась голова, она оперлась о лестницу. Ржавчина испачкала ладонь. Взмок лоб под банданой.
Отец Владимир налил в блюдце святую воду – свои действия он комментировал для Ромы. Полчаса назад философствовавший на тему религии, теперь парень заинтересованно слушал настоятеля, ходил за ним с фонарем, как оруженосец.
– Начнем, – сказал торжественно священник.
По телу Саши побежали мурашки.
Отец Владимир окунул кропило в воду и запел тропарь. Его приняли бы вокалистом в группу, исполняющую хеви-метал. Голос наполнил колодец, воспарил к сводам. Казалось, он просочился и в вестибюль, потек по комнатам, по тайным закоулкам дома, сотряс здание от фундамента до кровли. Зимой в общежитии мама дихлофосом обрызгала кухню, и из духовки полезли рыжие тараканы. Саша подумала, что пение дезинфицирует подвал.
Священник ходил вокруг бассейна, крестообразными жестами окропляя помещение. Пел и читал молитвы наизусть.
Старославянский звучал, повторяемый эхом.
– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое…
Саша оцепенела, будто под гипнозом, но это был хороший, исцеляющий транс.
– Господи Боже, Владыко Вседержителю, благослови, молим Ти ся, жилище сие и вся рабы Твои, живущие в нем…
Роса золотилась на дне бассейна. Не сузился ли зрачок в бронзовом щите? Словно присматривался к попу.
Отец Владимир украсил стены четырьмя наклейками с распятием, со всех сторон от впадины. Помазал елеем. Зажег кадило. Церковный аромат распространился по комнате. Кивком приказал ребятам следовать за ним. Они вернулись в подвал, и священник совершил каждение, окропил все каморы, кадки и печи, темные углы. Рома подсвечивал путь. За процессией струился благоуханный шлейф.
В завершение чина отец Владимир помолился за всех, живущих в доме.
– Аминь, – сказал он.
Саша едва не спросила: «Получилось?» Вместо этого она искренне поблагодарила священника. Рома забрал из круглой комнаты табуретку. Плотно прикрыл клепаную дверь. В вестибюле стало светлее.
Отец Владимир стащил подрясник. Упаковал в сумку. Он не скрывал удовлетворения. Боже, он практически ликовал.
– Дом положено содержать в чистоте, – сказал священник, – и в духовной тоже. Не ссорьтесь по пустякам, не сквернословьте, не гневите Господа, и благодать никогда не покинет ваших стен.
– Спасибо. – Саша протянула конверт. Тысяча рублей. Кто намекнул бы ей в мае, что деньги она отдаст батюшке за освящение подвала?
Отец Владимир молча положил конверт в сумку.
– Приходите на службу.
Он ушел, и только сейчас до Саши дошло, что обряд длился без малого час. Целый час они пробыли внизу, а показалось, не больше двадцати минут.
Они встали на балконе, провожая взглядом «пежо». Машина подняла облако пыли и исчезла между кустов.
– Крутой мужик, – оценил Рома. – Хотя денежками не побрезговал.
– Ты чувствовал что-то? Одухотворенность?
– У меня покалывал затылок, – признался Рома.
– Я словно на крыльях за вами летала.
– Считаешь, помогло?
– Да, – брякнула она и прикусила язык: не сглазить бы. Лучи солнца грели лицо, рисовали веснушки. Дети смеялись, щебетали воробьи. Лето было в разгаре.
– Какие молитвы красивые.
– Есмь, еже, еси, – улыбнулся Рома.
Она погладила его по плечу.
– А из тебя получился бы отличный дьякон. Ты никогда не думал о духовной семинарии?
27
Награда
Это был прекрасный день, лучший день лета. Все вокруг, прохожие и сама природа, подавали тайные знаки: ее ждет головокружительное будущее.
Завтра маме исполнялось сорок три. Саша и Рома съездили в центр и купили имениннице подарки. Мама забронировала столик в ресторане. Рома тоже был приглашен.
Саша предложила прогуляться к яхт-клубу.
– Ты серьезно? – удивился парень.
– Тех придурков давно там нет, – рассудила она, – не сторожат же они нас! Яхт-клуб был нашим местом. Хочу вернуть его.
Они запаслись едой из кулинарии и соками и покатили по лугу возвращать пляж. Она подумала, что любит Рому. И от осознания этого велосипед ускорился, норовя взмыть в небо, к перламутровым облакам.
Поплескавшись студеной водой из источника, они снова оседлали железных коней.
– Но! – кричала Саша, сцепив руки за спиной, гарцуя по пыльной тропинке.
Может быть, призрак промышленника Махонина когда-то увяз в речной тине и был вынужден бродить тенистыми аллеями, шугая голубей. Но теперь яхт-клуб казался самым обычным запущенным санаторием, каких сотни у рек и на морских побережьях. Ничего мистического в разваленных корпусах и погорелых сараях, в покалеченных статуях.
– Ты что-то ощущаешь? – спросила Саша.
– Ничего такого.
– И я.
У парапета загорала семья с двумя маленькими детьми и звонким терьером. Саша, не дожидаясь, пока Рома расстелет новое покрывало, скинула шорты и футболку и ринулась в волны. Он нагнал ее у ветвистой коряги. Саша зацепилась за сучья, балансировала, любуясь пустынным яхт-клубом. В кронах деревьев щебетали птицы.
Рома обнял сзади и поцеловал. Пальцы скользнули по талии. На миг что-то твердое коснулась ее бедра. Длинное, твердое, буравящее ткань Роминых плавок. Парень стушевался и отплыл. Саша улыбнулась.
– Я к амбару! – объявил Рома, кролем рассекая изумрудную гладь.
На берегу они жевали блины и запивали морсом. Рома заботливо убирал с ее тела песчинки и настырных мурашек. Она положила мокрую голову на его колени. Травинкой щекотала его и смеялась.
«Вечером, – решила она. – Этим вечером, да».
– О чем ты думаешь? – спросил он.
– Ни о чем. – Она дотянулась травинкой до его ноздрей. Рома поморщился и чихнул.
– Алексина! Не хулиганьте.
– Мама в ночь уходит, – сказала Саша невзначай, – останешься у меня?
– Конечно, – сказал он, и глаза забегали от радости и волнения, а руки так просто рехнулись.
– Пожарим поп-корн… – Саша потянулась лениво. Выгнулась, чтобы купальник облегал грудки. Показалось, или Ромка облизнулся?
Где-то далеко загрохотало. Саша повернулась. Тучи сгрудились на западе. Они висели там и вчера, но не подтвердили синоптические прогнозы. Дождь поливал верховье Волги.
– Будет гроза, – сказал Рома, – наконец-то.
– Тем более, придется тебе меня защищать, – заметила Саша.
– Буду твоим личным дьяконом.
Семья ушла, опасаясь ливня, и они тоже снялись с места. Но небо не проронило ни капли. Тени велосипедистов вязли в душном воздухе. Не спеша, они доехали до одинокого махонинского дома.
Около подъезда, в окружении сумок, стояли Абрамовы с малышами.
– А мы на море едем, – похвастался мальчик, нахлобучивший моряцкую бескозырку.
– Круто! – сказала Саша. – Нас возьмете?
Мальчик поискал в носу зеленый клад, взвесил за и против.
– Да нет, вы нам не надо.
– Зато честно, – хохотнул Рома.
Они расстались до восьми. Саша проводила маму на работу и приняла душ. Опустошила баночку персикового геля, натерлась кремами и скрабами. Примерила у зеркала черные кружевные трусики. Спереди они были прозрачными и не скрывали подбритый кустик волос. Эффектно, но не слишком ли развратно для первого раза?
Подумав, Саша остановила выбор на белье поскромнее, белом, с красными рюшками. Надела бежевое платье. Повторно прошлась бритвой по голени. Интересно, а Рома переживает, собираясь к ней на ночевку?
По тамбуру прошлепали шаги. Саша кинулась к дверям.
– О, это вы, тетя Света.
– Извини, что разочаровала, – соседка отдала горячую тарелку с вишневым пирогом, – по кусочку тебе и маме. Но ты можешь съесть все с Романом, я утром принесу еще.
– С чего вы взяли, что Роман…
– Здравствуйте, теть Свет. – Рома вынырнул из-за спины.
– Веселитесь, детки. – Соседка подмигнула Саше и ретировалась, весьма довольная чем-то.
– Маме все разболтает, – вздохнула Саша.
– Что такого, просто гость забежал.
– Ага, – она кивнула на бутылку в руках Ромы, – мама – на смену, он – с шампанским, а я тут в платье.
– Изумительное платье, кстати.
– Спасибо, старалась. Главное, гость, уйди до половины седьмого.
– И духу моего не будет!
Запахло жареной кукурузой. Они клевали зернышки из миски, ели пирог и смаковали холодное шампанское. Посмотрели две несмешных, зато романтичных комедии. Переместились на кровать. Напряженная улыбка прилипла к Роминой физиономии.
– А что ты сказал родителям?
– Что иду к своей девушке.
– Так ты говорил им про меня?
– Они жаждут тебя увидеть.
Саша положила ногу на ногу, платье сползло по бедру. Она притворилась, что не замечает. Рома нервно дернул кадыком.
– Ксеня звонила, – вспомнила Саша.
– Как она? Как Эд?
– Эд объелся котлет. Кажется, Ксеня втюрилась в тренера по фитнесу. Прощай, Эдька, не поминай лихом.
– Жаль его.
Рома затих и вдруг резко прижался к ней и стал осыпать поцелуями щеки и ключицы. Обескураженная напором, она замерла. Поцелуи, как мотыльки, трогали кожу. Сладко. Хорошо. Руки накрыли грудь, Рома проверял, что ему дозволено, а что нет. И выяснилось, что дозволено почти все.
Прерывисто дыша, он заглянул ей в глаза.
– А ты уже?..
– А… – Она улыбнулась. – Да. А ты?
– Конечно. Ты хочешь, я… мы… не обязательно спешить…
Она отодвинулась и сняла платье, явив его ошеломленному взору гладкое обнаженное тело. Он набросился, пробуя на вкус и на ощупь. Жадно и нежно одновременно.
– У тебя есть? – спросила она, заставляя его прерваться.
– Да… папа мне… то есть я купил.
Он встал к ней спиной, голый в мерцании компьютерного монитора. Сгорбился, фыркая. Зубами вскрыл упаковку, завозился.
– Вот так! – сказал он.
Лег на нее, ждущую. Забормотал себе под нос. Она прислушивалась к голосу и к ощущениям. Рома не попадал, забавно сопя и ворча.
– Дай я. – Она взяла его у корня, повертела, как игрушку, приподнялась, рассматривая.
– Что-то не так? – насторожился он.
– Все хорошо, – заверила она, – более чем.
И направила, указала путь.
Он охнул. Конвульсивно сжался. И кончил почти сразу.
– Господи, – прошептал он расстроенно. – Прости меня. Прости.
– Глупенький. – Она поцеловала его в плечо, свернулась калачиком и поерзала, чтобы он обнял ее сзади. – Мне очень хорошо.
Она лежала на боку, разглядывая обои. Он спросил несмело:
– У тебя было много парней?
– Один. И с ним всего два раза.
– Ага, – сказал он, видимо, удовлетворенный ответом.
– А у тебя?
– Не очень. Ты первая.
Саша сжала его бицепс.
– Брехло.
Ромины губы нашли ее шею и сделали что-то приятное.
– Одевайся, – сказала она.
– Конечно. – Он намеревался встать.
– Дурак, что ли? Резинку надень.
– О! – облегченно выдохнул он.
Она закинула за спину руку и притянула его к себе. Он вошел плавно. Надавливая на его бедро, она диктовала ритм, и через пять или десять минут или через час, Саша вскрикнула и прикусила наволочку подушки. Забилась, как выброшенная на берег рыба, и Рома ахнул в унисон.
– Я люблю тебя, Саш, – сказал он.
– И я тебя тоже люблю, – отозвалась она блаженно. Его сердце пульсировало у ее уха, убаюкивало. Он еще что-то шептал, но она уже соскальзывала в сон.
Ей приснилось, что она сидит за столом в ярко освещенной комнате. Она узнала обстановку и мебель, пусть и никогда прежде не была здесь. Комнату она придумала, валяясь на больничной койке, проектируя мысленно идеальное жилье для мамы и себя. Имея в избытке время, она нарисовала стены, обшитые дубовыми панелями, и хрустальную люстру, медвежью шкуру и массивный стол с мраморной столешницей (чрезвычайно пафосный, как видела она сейчас). Во сне фантазия воплотилась до мельчайших деталей. Гостиная сверкала чистотой, уютно шелестело, хрустело головешками пламя в камине, и поблескивали шерстинки бедолаги-медведя. Даже пейзаж за окном был, как она заказывала: горы, наверное Альпы, пики, укутанные снежными шапками, словно сахарной глазурью. Голубые мачты сосен.
«Рай», – подумалось ей.
– Рай, – вторил голос.
Она не испугалась, слишком идиллична была атмосфера. За столом напротив сидела тетя Галя, которую она никогда не встречала при жизни, но безошибочно идентифицировала по фотографиям. Учительница помолодела, ей нельзя было дать больше пятидесяти пяти. В белом хлопке, с благородной проседью в уложенных косах.
– Ой, – сказала Саша, – теть Галя.
Словно они были родственниками или старыми знакомыми.
– Привет, милая. – На шее женщины застучали деревянные бусы из крупных красных шаров.
– Ты сделала большое дело, – сказала тетя Галя. Ее лицо лучилось, подсвеченное изнутри волшебным огнем.
– Мелочи, – ответила Саша.
– О нет. Целые столетия они страдали и заставляли страдать других.
– Они?
– Те, кого называли заложными.
– Так это все правда? Они были внизу?
– Слишком долго, чтобы не обозлиться на живых.
– А теперь?
– Ты отпустила их. Цепь порвана. Они свободны. Они вольны уйти.
Тепло, источаемое учительницей, согревало Сашу. Кожу пощипывало. Душа пела.
– Это отец Владимир помог.
– Это твоя доброта спасла их. Они просили передать тебе, что дом чист. И они хотят тебя отблагодарить.
– Не нужно, – улыбнулась Саша.
– Нужно, – мягко сказала тетя Галя. – Не отказывай им. Разреши им покинуть дом со спокойной совестью.
– Я не знаю, – растерялась девушка.
– Проси что угодно. Любое твое желание.
– Но у меня все есть…
– У такой юной красавицы должно быть море желаний. – Тетя Галя хитро посмотрела по сторонам. Саша заметила бумажки на стенах, которых не было минуту назад. Листы, исписанные ее собственным почерком, страницы из ее секретного дневника, пришпиленные к панелям.
– Магия, – сказала тетя Галя и мелодично засмеялась. Она протянула руку и, хотя до стены было метра три, сняла один из листов. Вчиталась, засияла. – Домик в Норвегии? Они могут устроить! Раз плюнуть – норка хоббитов под Осло, – женщина смерила замолчавшую Сашу испытующим взглядом, – или…
Рука сорвала новую страницу. Тетя Галя прикрыла рот ладонью и хихикнула.
– Силиконовая грудь? Любого размера и от ведущих европейских хирургов. О, Ромочка изойдет слюной!
Хихиканье стало грубее. Резкое и лающее. Левое запястье оставило на белоснежной столешнице грязный след. За горной грядой вышла огромная луна.
Саша вжалась в кресло, она вертелась и мычала испуганно. Ноги не слушались, утонули в колючей медвежьей шерсти. Камин превратился в печь из подвала. По запискам сновали мухи, они отковыривали буковки и улетали с ними в лапках. Жужжали под перекосившейся люстрой.
Тетя Галя отцепляла записки, комкала их.
– Как насчет путевки в прошлое? Повидать дядю Альберта? Двадцать четыре часа любого дня из любого года? Они и такое устроят.
Саша не понимала, как она могла принять эту старуху за тетю Галю. Ведьма из числа медиумов хохотала и кривлялась. Ее бельма налились кровью, вспучились, округлились. Будто крашеные деревянные бусины под желтыми веками.
– Вот оно, – воскликнула старуха, – вот чего ты хочешь сильнее всего! Проси у них, и воздастся! Повторяй за мной: заложные…
«Не смей!» – закричала Шура.
Саша трепыхалась в размякшем, воняющем псиной кресле. По липкой обивке прыгали вши. Насекомые кишели в седых патлах старухи.
– Хочешь! Хочешь! Хочешь! Я вижу тебя насквозь!
И тогда в голове отчетливый голос Александры Вадимовны сказал:
«Заложные, я хочу»…
– Саш…
Она распахнула глаза. Уставилась на Рому. Сердце стучало быстро и сбивчиво. Во рту стоял отвратительный привкус. Из-за тусклого утреннего света лицо Ромы казалось мертвенно-серым. И спальня была серой, словно присыпанной пеплом сгоревших иллюзий.
– Шесть утра, – пояснил Рома, ласково гладя ее по лбу, – я пойду.
В ушах до сих пор лаял старушечий смех. Саша вытерла губы, встала.
– Все хорошо?
– Да, конечно.
Она увильнула от поцелуя.
– М-м, зубы нечищеные.
Пока она спала, он убрал со стола. Лучше бы разбудил ее пораньше, вытащил из лап кошмара. Нового – черт побери – кошмара.
Саша поплелась за Ромой в коридор.
– Что тебе снилось? – спросил он, обуваясь.
– Не помню. А тебе?
– Вчерашний вечер. – Он положил руку ей на грудь.
– Иди. Мама вот-вот вернется.
– Тогда до сегодня.
Он потопал по тамбуру. Саша прислонилась к стене. Стояла в полутемной прихожей, гадая: во сне она сформулировала просьбу или Рома прервал ее на полуслове?
28
Праздник
Мама надела синее струящееся платье и сразу помолодела лет на пять. Сборы немного отрезвили Сашу: все утро она бродила по квартире, как пришибленная, с трудом понимала, что ей говорят. Мысленно она возвращалась в псевдоуютную комнату, к безобразной старухе, чьи глаза-шарики видели потаенное. Но душ и домашние хлопоты постепенно помогли прийти в себя. Мама заразила праздничным настроением. Саша вычеркнула из памяти досадный рецидив. То, что было у них с Ромой, просто обязано затмить какие-то там сны.
Она выбрала сарафан, оставляющий открытыми плечи. Навестила салон красоты. Соседка с первого этажа сделала ей укладку.
– Берите зонтики, – напутствовала парикмахерша, – будет ливень.
Ветер носил по дворам обрывки бумаг. Как страницы из разворованного девичьего дневника. Кукольные новостройки Речного словно бы опустели, лишь у батута скучал паренек да за рабицей детского садика прохаживался сторож. Загудела электричка. Тучи сомкнулись над вокзалом.
В город они ехали дружной компанией: мама, тетя Света, Рома. Стекла автобуса забрызгала морось, редкие деревья гнулись к земле. На террасе «Водопоя» хозяйничала напарница Инны, заносила в помещение стулья и сворачивала тент. В шесть было темно, как осенним вечером.
Рома приобнял Сашу и погладил по руке. От него приятно пахло. Запах мужчины, которым Рома стал вчера.
– Мне такое снилось, – сказал он.
– И что же?
– Намекну: там были мы с тобой.
«Вчера он признался мне в любви, – подумала Саша и потерлась носом о его рубашку. – И я ему тоже призналась»…
«Так будь счастлива и не вари воду», – сказала Шура. А Александра Вадимовна, чопорная, правильная, промолчала.
У ресторана уже ждали гости: две докторши из маминой больницы и папа в импозантном костюме. Билась на ветру жестяная вывеска. Кроны тополей теряли листья.
Официантка провела галдящую братию к забронированному столу. Заведение было комфортным, с обилием дерева в интерьере и журчащим фонтаном посреди зала. В световом фонаре виднелось насупившееся небо. Здесь три года назад Алексины отмечали день рождения дяди Альберта. Саша сочинила для отчима стишок и прочла его, стоя вон там, возле фонтана.
Официантка водружала на стол горшочки с жарким. Папа разливал шампанское. Сам он был за рулем.
– Нет-нет, – тетя Света прикрыла ладонью бокал, – мне водочку, я христианка. Что, никто водку не пьет? За Танины восемнадцать? Роман, вино – бабский напиток. Хоть ты меня поддержи.
Рома согласился на одну рюмку. Гости перешучивались, знакомились. Засыпали Сашу вопросами и комплиментами.
– Ну, ты вымахала, принцесса, – сказала терапевт Лия. – Замуж пора!
– Не смущай жениха, – вставила офтальмолог Наташа.
– Ты, жених, не обижай нашу Александру. А то мы тебя съедим.
Рома краснел, но с честью отражал атаки врачих.
Папа провозгласил тост:
– Я Таню встретил, когда нам было по двадцать лет. Представляете? Я ее полгода добивался. Она ни в какую. Заносчивая! Кавалеров у нее было пруд пруди. Ну и я не лыком шит, – он подмигнул Саше. – Короче, жизнь – она складывается не всегда так, как мы планируем. Разное было, да, Тань? Главное, что у нас дочурка любимая есть. И ты с годами только хорошеешь.
– Ну конечно, – фыркнула мама.
– Клянусь! За самую красивую девочку медицинского училища.
– За самую красивую девочку Шестина! – поправила тетя Света.
Гости набросились на яства. После третьего тоста пошли воспоминания.
– Тебе не скучно? – спросила Саша.
– Наоборот! – воодушевленно ответил Рома. И под скатертью помассировал ее бедро.
– Придешь ко мне послезавтра? – шепнула Саша.
– Послезавтра? – ужаснулся он. – Я до послезавтра умру.
– Умрешь – не увидишь мое кружевное белье.
– Ох, черт. – Пальцы заскользили по бедру нетерпеливо.
– Тише, рехнулся?
– Вадик, – сказала мама, – а где наш кругосветный Николай?
– Дядь Коля-то? – Папа развел руками. – Пропал без вести. Второй день трубку не берет. А он тебя не поздравлял? Странно.
– Может, случилось что? – встревожилась Саша.
– Ага, случилось, – сказала мама, – запой у Колюни опять.
– Отыщется, – произнес папа, – он, когда влюбляется, про все забывает. Хорошо, что длится его влюбленность максимум неделю.
Вскоре начались танцы, и пять женщин принялись делить мужчин. Рома по очереди станцевал с докторами и тетей Светой и позвал вальсировать Сашу. Ее родители кружились рядом, беззаботно болтая. Дядя Коля не явился – на него это похоже. Но почему папа один, без жены и младшей дочери? Чем бы они помешали?
По стеклам барабанил дождь. Официантка меняла блюда, гости шастали от стола к танцполу. Саша улучила момент и вышла на улицу. Погода разбушевалась по-настоящему. Под натиском ветра гнулись деревья. Ливень стелился почти горизонтально. Водители спешили очутиться дома.
Саша обогнула кирпичные будки туалетов и спряталась под защитой дикого виноградника. Прикурила сигарету. Она выпила всего бокал, ум был ясным. Яснее, чем утром.
«Какая глупость, – подумала она, – жизнь только стала налаживаться, у меня есть крыша над головой, учеба и любящий человек, а я зачем-то придумываю проблемы, шугаюсь каких-то снов…»
По тротуару зачастили ледышки. Градины отскакивали к ее ногам. Запищали сигнализациями припаркованные автомобили.
«Нужно отпустить прошлое, – сказала Саша себе, – расстаться с дядей Альбертом. И простить его кузину, как бы ни было сложно. Бог ей судья».
За увитой лозами шпалерой раздались голоса. Саша заглянула в щель. Заметила родителей на аллее. Папа потянулся, пробуя обнять маму, но она увернулась.
– Зачем, Вадик? К чему это все?
– Мне не хватает тебя.
– Чепуха. – Мама засмеялась. Она действительно казалась девочкой, свободной, как ветер, неприступной. – Ты женат. И между нами ничего не может быть. Кроме Саши.
– Тань…
– Иди в зал, Вадик. Пока дочь не увидела.
Папа ушел, осунувшийся. Саша, потушив окурок, побежала в ресторан.
«Чудные существа все-таки мужчины».
– Скажи тост, Сашенька, – крикнула тетя Света.
Саша подняла бокал.
– Мамуль! Родная! Я желаю…
Заложные, я желаю…
Она тряхнула волосами, будто отгоняя муху.
– Я желаю тебе…
Шестеро взирали на нее. И померещилось, что за столом не родня, не мамины подруги, не Рома… что это мертвые спириты заняли стулья. Карлик, ковыряющийся в лошадиных зубах. Старуха, сосущая мозг из говяжьей кости. Старик и напомаженный брюнет, они держат рюмки в когтистых пальцах. Цвира Минц повисла на мулате, гладит его промежность и усмехается.
Саша поморгала. Мираж исчез.
– Долголетия, мам, – проговорила Саша, падая на свое место. Ничего не подозревающий Рома поцеловал ее запястье.
Вечеринка завершилась в десять. Сытые и натанцевавшиеся, гости прощались. Удалились мамины коллеги.
– Речной и Первомайская, не расходимся, – объявил папа, – подвезу вас.
– Мы вызовем такси, – заспорила мама.
– Не перечь, именинница!
Мама сдалась. Нагруженная подарками, заняла переднее сиденье. Саша втиснулась на заднее, между Ромой и хмельной, говорливой тетей Светой. Соседка прихватила початую бутылку вина.
– Вот это праздник! – одобрила она. – Предлагаю отмечать твой день рождения ежемесячно.
Фары буравили влажную мглу. Елозили по ветровому стеклу дворники. В полях пузырились лужи.
Саша смотрела сонно, как двигаются щетки. Туда-сюда. Туда-сюда.
– Доча, – окликнул папа, – ты меня слышишь?
– Тише, – сказала мама, – она задремала.
– Нет! – взвилась Саша. – Разбудите! Пожалуйста!
Но было поздно. Родители испарились и смешная тетя Света. И Рома бросил ее. Машина мчалась сама по себе, никем не управляемая. Плавно вращалось рулевое колесо.
Саша шарахнулась в сторону. Слева, на месте Ромы, сидел Виктор Гродт. Волосы цвета вороньего крыла по-гоголевски маскировали носатый профиль.
– Ты попросила, – грустно сказал художник.
«Мазда» рассекала плотную стену ливня. На горизонте вспыхивали ветвистые молнии, но запотевшие стекла не пропускали треск грома.
– Я ничего не просила у них, – жалобно прошептала Саша.
– Ты не понимаешь. – Гродт уронил подбородок на грудь. – Мы делаем их сильнее. Мы позволяем им выйти на время из гноища. И чем больше в тебе света, тем больше им разрешено. Тем сытее они будут.
– Тебя не существует, – процедила Саша. – И их тоже! Ты умер сто лет назад, так и веди себя как мертвый!
– Их уже не остановить, – сказал Гродт.
Автомобиль подскочил на ухабе. Поехал по мосту. Саша разлепила веки.
– Доброе утро, – ласково сказал Рома. Фары высвечивали высотки микрорайона. Она проспала полчаса.
«Если это продолжится, – подумала она угрюмо, – я вообще перестану спать. Накуплю таблетки кофеина. В конце концов перейду на какие-нибудь бодрящие наркотики. Буду рисовать осьминогов и брошусь в пролет однажды».
Рома высадился у Речного. Еще раз поздравил именинницу.
– Не промокни! – сказал папа.
– Постараюсь! – ответил Рома, уже мокрый до нитки. – До завтра, Саш.
Он растворился в дожде.
«Мазда» поехала по степи. Окна бурого дома отражали молнии. Бурлила Змийка. Каблуки вязли в грязи. Воздух остро пах магнием.
Саша подхватила подол сарафана. Перепрыгнула лужу. Папа проследил, чтобы дамы не запачкали наряды. Они впорхнули в подъезд, фыркая и отряхиваясь.
– Буря на день рождения – хороший знак, – заявила тетя Света.
Лампочка то загоралась, то гасла в плафоне, реагируя на небесное электричество. Соседка вспомнила, что у нее в баре завалялось бренди.
– Я пас, – сказала мама, – в душ и отдыхать.
– Скучные люди!
Саша свернула за угол. И встала как вкопанная. В тамбуре кто-то был. Тень, сгорбившаяся у их квартиры. Поджидающая во мраке фигура.
Саша ущипнула себя. Сзади налетел папа.
– Что такое, солнышко?
– Па. Ты видишь? Там…
– Вижу, – удивленно сказал папа. Саша восславила гремящие небеса. Пока что она не сошла с ума.
– Эй. – Папа заслонил собой дочь. – Что вы там делаете?
Мама и соседка замерли по бокам.
В водосточных желобах ревел поток, но сквозь его монотонный гул Саша разобрала негромкое мычание. Мама достала телефон и включила фонарик. Тьма отступила, из нее, как из черного омута, вынырнул человек. Женщина.
Мама вскрикнула, а тетя Света выругалась.
– Боже, – вымолвил папа.
Женщина была изуродована. Одежда свисала на ней лохмотьями, но хуже того – лохмотьями свисала кожа на руках и тощих ногах. В волосах запутался репейник. Лицо было красным и деформированным, оно вспухло, будто несчастную кусали осы.
«Нет, – пронеслось в Сашиной голове, – не осы, а комары».
Она заранее знала, что обнаружит, когда дрогнувший луч коснется верхней половины лица. Но все равно ахнула.
Запекшиеся полосы крови багровели на оплывших щеках. Из глазниц торчали зеленые пучки. Кто-то вонзил в глаза женщины стебли рогоза. Растение не позволяло векам закрыться.
Калека шагнула вперед, из ее рта вырвался жуткий клекот. Она споткнулась, сползла по стене, и папа кинулся к ней.
– Это же Гильдерева, – проговорила потрясенная мама.
Кузина дяди Альберта, ведьма, из-за которой они лишились крыши над головой, сидела на бетоне и скулила.
29
Суд
В тысяча восемьсот сорок четвертом году газета «Губернские вести» обвинила группу шестинских хасидов в совершении религиозного убийства. Дескать, мученическую смерть принял от их рук пятилетний сын гувернантки Прокловой. Младенцу искололи иголками тело, сбрили волосы, удалили крайнюю плоть. Кожу испещрили ссадины, но главное, что и указывало на евреев, – в трупе не осталось ни капли крови.
Талмудисты еще в восемьсот семнадцатом исходатайствовали у блаженной памяти Государя Императора Высочайшее царское повеление, которым запрещались слухи об употреблении евреями христианской крови. Что, конечно, мало повлияло на общественность. «Вести» искали козла отпущения и в подробностях смаковали зверскую смерть ребенка. Вопрошалось, не следует ли еврейская диаспора наставлениям Ветхого Завета буквально, ведь сказано в Книге Чисел: «Яко левичища восстанут… и кровь посеченных испиют». Газета упоминала, что на Пейсах хасиды традиционно едят яйца и опресноки, вместо соли посыпанные пеплом из сгоревшей ткани, которую пропитывают младенческой кровью. Не были забыты и недавние резонансные преступления – отрезание хлеборобу кончика языка на Волыни и насильственное кровопускание луцкой девочке.
