Текст книги "Песни, запрещенные в СССР"

Автор книги: Максим Кравчинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Мы все тоже держались с Александром Аркадьевичем довольно скованно, боялись навязаться, надоесть, просто погубить банальной болтовней драгоценную творческую минуту. Да и не было опыта общения с великими: черт их знает, как вести себя с ними, принадлежащими чуточку нам, но в основном все-таки человечеству. Так что стремительно складывающееся фестивальное общество было само по себе, а Галич сам по себе.

К счастью, вечером длинного и редкостно насыщенного первого новосибирского дня я увидел другого Галича.

Что это были за песни, говорить не стану – нынче настоящий, не урезанный Галич хорошо известен, а там был именно настоящий, “избранный” Галич, вся его классика. Помню, лишь одна песня прозвучала бледно: единственная о любви. Что поделаешь – в большинстве своем даже очень крупные поэты не универсальны. У кого некрасовский талант, у кого есенинский…

Мы молчали. И не только потому, что после отточенных песенных слов любые свои прозвучали бы убого. Было невозможно представить себе только что услышанные стихи на официальной советской сцене.

Видимо, Галич тоже почувствовал это и решил нам помочь.

– Смотрите, ребята, – сказал он, – песен много, можно выбрать те, что поспокойнее.

Концерты в Академгородке и в нескольких городских залах шли каждый день. Ажиотаж был фантастический. Помню расписание в одном из залов: первый концерт в полдень, потом в четыре, потом в восемь, потом в полночь. Видимо, нечто похожее было и в других местах. То ли с ужасом, то ли с гордостью рассказывали, как перед ночным концертом в огромном зале кинотеатра выломали дверь.

Александр Аркадьевич выступил только один раз: дальше власти стали стеной. Фестиваль – ладно, но чтобы без Галича.

Однако без Галича все равно не получилось. Его песни стали “показывать” на вечерах другие барды – ближе всего к первоисточнику получалось это у тогдашнего президента клуба самодеятельной песни Сережи Чеснокова, физика из Москвы, худенького парня, спокойного, вежливого и бесстрашного. Да и сам Галич пел, пожалуй, каждый день. Ведь помимо официальных, то есть платных, концертов, были иные: для ученых, для актива, для организаторов, для социологов, проводивших дискуссию по проблемам бардовской песни.

Вот Галич на сцене, скованно звучит первая фраза:

– Вы, наверное, думаете – усатый дядька, и вдруг с гитарой…

Поэту неловко, он словно оправдывается. И мне в зале чуточку неловко. Что на подмостках с гитарой – это, конечно, здорово. Но не на фестивале бы, в очередь с мальчишками, а во Дворце спорта, при битковом аншлаге, и чтобы на афише единственное имя… Но таких концертов у Галича не было и, что куда хуже, не было и у нас. Не его обездолили – страну обокрали…

С удовольствием и облегчением замечаю, что Галич наконец обрел нормальную компанию, без которой российскому человеку никакая слава не в радость. Он подружился с Юрой Кукиным. Кукина я до фестиваля не знал, хотя песни его слышал, и они мне не нравились, кроме одной, знаменитой: “Люди посланы делами, люди едут за деньгами, убегают от обиды, от тоски. А я еду, а я еду за мечтами, за туманом и за запахом тайги”. Остальные песни грешили сентиментальностью, и Кукин заглазно представлялся мне бледным тонкошеим молодым человеком со сладким голоском и женственными чертами. Оказалось, все наоборот: коренастый крепыш с хриплым голосом и криминальной физиономией. При этом Юра действительно был сентиментален и профессию имел – учить детей фигурному катанию. Пел он стоя, поставив ногу на низкую скамеечку и наклонясь вперед. Обаяние его было бесконечно, я орал и хлопал вместе с залом. Все-таки бардовская песня – совершенно особое искусство, ее нельзя разложить на составные, надо только слушать, причем в авторском исполнении. Тут не слова главное и не музыка – личность, на девяносто процентов личность. Юра и рядом с Галичем оставался личностью, они быстро перешли на “ты”, “Юра – Саша”, ходили вместе, и лица их обычно были сильно румяны, боюсь, не только от горячих споров об искусстве…

И как же перепугались власти! Впрочем – не зря! Новосибирск показал, какой взрывной, будоражащей силой, каким воздействием на слушателя обладал немолодой лысоватый человек с обычной гитарой. Больше колебаний не было: Галичу перекрыли все пути, кроме одного – в глухое безвариантное диссидентство. Он не уходил во внутреннюю эмиграцию – его отправили во внутреннюю ссылку без права переписки с народом.

Кстати, вскоре после новосибирского фестиваля, буквально недели через две, проявил себя загадочный четвертый микрофон: началась полоса неприятностей. Задела она и нас, и других участников смотра самодеятельной песни – у меня, например, закрыли две уже принятые книги. Но, насколько помню, никто ни о чем не пожалел. В конце концов за все положено платить. Ведь целую неделю мы были свободными людьми. Нам выпало счастье участвовать в последнем, предельно нерасчетливом и, возможно, именно потому удачном арьергардном бою “оттепели” – впрочем, может быть, это была первая атака еще далекой перестройки? А главное, мы надышались поэзией Галича на многие годы вперед.

Я уже написал, что новосибирский праздник вольной песни сыграл особую роль в жизни Галича. Да, вот так вышло, что это было единственное – подумать только, единственное! – его публичное официальное выступление на Родине. Первое и последнее. Лишь один свободный глоток воздуха перепал великому барду в любимой стране…»^[23]

Репрессии в отношении Александра Аркадьевича начались, как известно, в начале семидесятых. Большинство исследователей склоняются к мысли, что последней каплей в чаше терпения властей и стало то выступление Галича в Новосибирске. Однако некоторыми высказывается и другая точка зрения.

«Существует версия, что гонения начались после легендарного сибирского концерта в 1968 году. Тогда он исполнил песню памяти Пастернака. И весь зал – более тысячи человек! – встал. Однако за то выступление Галича лишь пожурили в Союзе писателей, – пишет в интервью с Аленой Галич корреспондентка О. Барциц^[24]. – Серьезные проблемы у поэта возникли позднее, когда его стихи были изданы за границей – в те времена это считалось страшным преступлением. Но советским властям не было дела до того, что сам автор понятия не имел о той злополучной публикации. Даже его биографию западные составители банально переврали – и не потрудились проверить ошибочные сведения.

Как бы там ни было, этот снежный ком уже нельзя было остановить. Масла в огонь подлил и член политбюро Дмитрий Полянский. Его дочь вышла замуж за актера Ивана Дыховичного. На свадьбе молодежь включила записи Галича. Полянский быстренько накатал донос на “зарвавшегося” барда. В Союзе писателей тут же состоялось заседание. На повестке дня стоял вопрос о моральном облике писателя Александра Галича – голосовали за исключение. Опальному поэту платили крошечную пенсию – пятьдесят четыре рубля, неоднократно пытаясь лишить его и этих, в сущности, жалких грошей. Чтобы хоть как-то свести концы с концами, Галич был вынужден распродавать свою библиотеку. Вскоре судьба приготовила ему новый удар – исключение из Союза кинематографистов…»

Если вы прочитали главу «Одесские песни» по просьбе ЦК КПСС», то наверняка помните имя высокопоставленного советского деятеля Д. С. Полянского.

В монографии Марка Цыбульского «Жизнь и путешествия Высоцкого» (которую я настоятельно рекомендую каждому) в главе «Высоцкий и Галич» о случае на свадьбе дочери члена политбюро говорится более подробно и приводится цитата из книги некоего Х. Смита «Русские»: «Падение Галича началось с вечеринки в декабре 1971 года, на которой он даже не пел. По словам Галича, Высоцкий пел его песни на свадьбе актера Ивана Дыховичного, женившегося на Ольге Полянской, дочери члена политбюро. Полянский, имеющий репутацию консерватора, усмехался, слушая песни Высоцкого, но пришел в ярость, услыхав острые сатиры Галича… По словам Галича, Полянский в тот же день позвонил Петру Демичеву, главному партийному надзирателю за культурой, и через десять дней, 29 декабря, Галич был исключен из Союза писателей за пропаганду сионизма, поощрение эмиграции в Израиль и отказ осудить издание своих песен на Западе».

Продолжает М. Цыбульский:

«За разъяснениями я обратился к И. Дыховичному. “Это такая глупость, такой бред. Ну, трудно себе представить просто! Володя пел на моей свадьбе, но пел он свои песни, а не Галича…” – сказал актер в телефонной беседе. Петь песни Галича в присутствии члена политбюро – это уже не глупость, а подлость. Представить, что Высоцкий был на такое способен, разумеется, невозможно».

Добавлю и я «пару копеек» в этот спор. Во-первых, прав Марк Цыбульский: представить Высоцкого, так откровенно «подставляющего» Галича, невероятно трудно. Хотя и не было особой дружбы между бардами, но и никакой жесткой конфронтации также не наблюдалось – существовали в одно время, но параллельно.

Во-вторых, «имеющий репутацию консерватора Полянский», как мы помним из интервью с А. Фарбером, что-то не очень этой репутации соответствовал, скорее, наоборот, на фоне тогдашних «серых партийных кардиналов» он выглядел чуть ли не либералом. Дополнительным аргументом непричастности Полянского к репрессиям против Галича служит известный сегодня факт: «В квартире члена политбюро Дмитрия Степановича Полянского проходили “квартирники” (!) Михаила Жванецкого», – пишет Н. Сведовая в «НГ» от 18 июня 2007 года.

И, в-третьих, при всей мощи советской карательной машины ни в жизнь не собрались бы бюрократы из писательского союза на заседание за неделю до Нового года. Очевидно, что решение «по Галичу» готовилось в верхах давно и основательно, а 29 декабря его лишь шустро, под шумок воплотили в жизнь. Причем не соблюдая даже видимости закона – выступившие «за» и «против» разделились ровно пополам.

Что же известно нам об отношениях Галича и Высоцкого? Если и не дружили два гения, то, может, хотя бы общались по-приятельски? К сожалению, достоверной информации мало.

Начнем с того, что Владимир Семенович был на двадцать лет моложе Александра Аркадьевича. В начале 60-х, когда записи «блатных» песен в исполнении малоизвестного актера Высоцкого расходились в копиях под псевдонимом «Сергей Кулешов», Галич уже был признанным советским драматургом с именем и положением в обществе.

Но судьба все же сводила их несколько раз, и тому есть свидетельства.

Первая встреча случилась в 1959 году, на репетиции пьесы Галича «Матросская тишина» будущими актерами театра «Современник».

Вторая – на квартире вдовы поэта Бориса Пастернака, О. Ивинской, где весь вечер они пели друг другу свои песни.

Осенью 1968-го года Высоцкий даже приходил домой к Галичу показать свою новую песню «Протопи ты мне баньку по-белому».

Тем не менее исследователи жизни и творчества Высоцкого утверждают, что Владимир не очень стремился к общению с диссидентствующим мэтром, так как сам таковым не являлся и позиции, занятой Галичем, чурался. Говорят, оба поэта не раз критически высказывались о творчестве друг друга. Из репертуара Галича Высоцкий, по воспоминаниям современников, исполнял всего лишь две песни – «Чувствуем с напарником: ну и ну…» и «Тонечку».

Первое и последнее легальное выступление Галича-барда на советской сцене состоялось, как мы помним, в марте 1968 года на новосибирском фестивале песенной поэзии, куда не приехали ни Высоцкий, ни Окуджава, ни Ким, ни Анчаров, ограничившиеся лишь «приветами».

_{Обложка диска «Крик шепотом»}

В дальнейшем и у Высоцкого, и у Галича состоялось в Париже ровно по три концерта. Кстати, первый концерт Владимира Высоцкого в Париже состоялся 15 декабря 1977 года, в день смерти Александра Аркадьевича. Как вспоминает Михаил Шемякин, Высоцкому на сцену прислали записку с известием о трагедии и попросили сказать несколько слов о покойном. Высоцкий на записку не ответил.

В 1973 году Александра Галича вызвали в КГБ. Там ему предложили покинуть СССР и выдали израильскую визу. Но в Израиль он не поехал – вмешались норвежские власти. Дело в том, что Галич неоднократно читал в Норвегии лекции о Станиславском. Узнав, что Галич попал в опалу, норвежцы оформили ему и его жене «нансеновские паспорта» (удостоверение личности, заменявшее документы для беженцев и дававшее право на въезд практически в любую точку мира).

Незадолго до отъезда из России Галич принял православие. Его крестил отец Александр Мень.

В Осло поэт прожил около года, потом перебрался в Мюнхен, а затем – в Париж. В общей сложности он провел за границей три с половиной года. Здесь вышло несколько его книг и виниловых дисков, одна из пластинок под названием «Крик шепотом» была выпущена небезызвестным ультраантисоветским издательством «Посев» как приложение к сборнику стихов «Когда я вернусь» и предназначалась для бесплатного распространения на территории СССР.

Обстоятельства смерти изгнанного Художника до сих пор во многом остаются загадкой, окончательно «парижское дело» о смерти Александра Галича будет открыто для рассмотрения только 15 декабря 2027 года.

«Французская зима бесснежна и не слишком холодна. По крайней мере по русским меркам. Ангелина, жена поэта-диссидента Александра Галича, накинула лишь легкое пальто и выбежала из дома в магазинчик по соседству. Вернувшись минут через пятнадцать, она окликнула мужа. Молчание. Женщина вошла в комнату – и закричала от ужаса: в дальнем углу, упершись ногами в батарею, лежал мертвый хозяин дома. В его обугленных руках была крепко зажата антенна радиоприемника.

Эта трагедия случилась в Париже 15 декабря 1977 года. Имя погибшего эмигранта ничего не говорило французским полицейским. Да и как они могли знать, что на родине – в СССР – Александр Галич был легендой?

В Париже он вел авторскую программу на радио “Свобода” – называлась она “У микрофона Галич”. Александр прослушивал советские передачи, а на следующий день комментировал их для тех, кто желал знать правду о происходящем в СССР. Во Франции радиоволны из-за “железного занавеса” ловились очень плохо, поэтому Галич пользовался дополнительной антенной. Она-то и сыграла в его судьбе роковую роль.

“Не захотев подождать кого-нибудь, кто мог бы правильно подсоединить антенну, Александр Аркадьевич сам стал втыкать ее вилку в гнездо… Согнул шпеньки вилки плоскогубцами, пытаясь уменьшить расстояние между ними, и воткнул в гнездо, которое оказалось под током, то есть вовсе было не предназначено для антенны (по черным полосам на ладонях было ясно: он взялся обеими руками за рога антенны, чтобы ее повернуть…). Сердце, перенесшее не один инфаркт, не выдержало 220 вольт”, – пишет В. Бетаки, коллега по работе на радио “Свобода”.

Прошло почти тридцать лет после смерти поэта, однако она до сих пор окутана тайной. Совсем недавно дочь Галича, Алена Александровна, собирала в Париже материалы для фильма об отце и попыталась ознакомиться с официальным делом о его смерти. Однако парижская мэрия отказала ей в этом, причем мотив назвали весьма загадочный: “Доступ к делу Александра Галича закрыт на пятьдесят лет”.

Алена категорически не верит в то, что ее отец стал жертвой несчастного случая: “Независимые эксперты уверяли меня, что удар током не мог привести к ожогу рук, да и напряжение в Европе низкое. По моему мнению, это больше напоминает заказное убийство. Отец давно знал, что за ним следят спецслужбы…”»

Заметьте! Не КГБ, а именно спецслужбы, хотя кому, казалось бы, кроме Советов, был смысл устранять поэта!

Любовь Романчук в статье, опубликованной в «Комсомольской правде» от 27 октября 2006 года, приводит такой, на первый взгляд, парадоксальный вариант событий:

«По поводу смерти Галича существует несколько версий. В пользу того, что это убийство, говорит тот факт, что Галич весьма неплохо разбирался в электронике и вряд ли мог неосторожно схватиться за оголенные провода.

Согласно одним предположениям, Галича убили агенты КГБ, мстившие ему за антисоветскую деятельность. Но это проще было бы сделать до его выезда за рубеж. Согласно другим – агенты ЦРУ, которые боялись, что мучимый ностальгией Галич, который вовсю клеймил Запад, решит вернуться в Советский Союз и этим подорвет имидж диссидентского движения.

Я-то думал – как-никак заграница, Думал, память, как-никак, сохранится. Оказалось, что они, голодранцы, Понимают так, что мы – иностранцы! И вся жизнь их заграничная – лажа! Даже хуже – извините – чем наша!

_{Мемориальная доска в Академгородке}

Следствие по делу о его гибели длилось девять дней. Однако Ангелина Николаевна не верила, что муж погиб из-за неосторожного обращения с электричеством. Она хотела докопаться до истины. И через некоторое время получила красноречивое предложение: вы не продолжаете расследование и получаете от радио “Свобода” пожизненную ренту, в противном случае денег вам не видать. Вдобавок ей в завуалированной форме угрожали высылкой из Франции. Выбора не было, и она приняла условия ультиматума. За это ее “осчастливили” квартирой в бедном арабском квартале… Она пережила мужа всего на восемь лет и погибла в пожаре, случившемся от непотушенной сигареты».

Деньги на надгробие для поэта собирали всем миром: их дали американские сенаторы, русская эмиграция и даже правительство Израиля. Похоронен Александр Галич на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа. На его надгробии начертано: «Блажен изгнанный за правду». А вот годом рождения вместо 1918-го почему-то указан 1919-й.

Судьба российского поэта

Куда ни бреду я – все против шерсти,

Движения супротив,

И в каждом звуке, и в каждом жесте –

Кому-нибудь на пути. Александр Новиков, «Бурлак»

«На смену», март 1985 года

«К искусству отношения не имеет»

(фрагмент статьи)

Ю. Уральский

Эти песни мы слышим то в автобусах, то в трамваях и электричках, то бывая у своих знакомых. Потертые, не всегда качественные записи Токарева, Новикова и других. Надтреснутые баритоны или фальцеты, баски с хрипотцой, полублатные интонации. Все вроде бы ясно – музыкальный китч, один из пластов псевдокультуры. Но почему столь популярны эти песни?

Что ж, давайте попробуем разобраться. Причины здесь, скорее, не музыкального, а социального порядка. На якобы «смелость» и «правду без прикрас» претендуют исполнители… Что есть, то есть – за последние два десятилетия нам остро не хватало того и другого. Новое с трудом пробивало дорогу к свету и зачастую глохло, исчерпав силы в борьбе. Это сегодня мы раз и навсегда решили – надо говорить правду, необходимо бороться с теми негативными явлениями нашей жизни, которые мешают нам смотреть в день завтрашний, мешают плодотворно работать, творить, создавать.

И это, безусловно, важный шаг по демократизации нашего социалистического строя и обнадеживающий фактор того, что так оно и будет всегда. Мы хотим в это верить. Но есть, очевидно, какой-то камертон, по которому люди проверяют, есть ли сдвиг, можно ли говорить открыто, не боясь преследования за критику, за слишком смелое слово. И вот тут, секрета в этом нет, слух людской иной раз обращается к слову тех, кто путями неисповедимыми стал так или иначе популярен, чьи потертые записи (а вдруг это новый Высоцкий?) стоят в укромных уголках и нет-нет да и проигрываются для интереса знакомым и друзьям. Среди других звучат отдающие ресторанным запашком слезливые песенки Александра Новикова.

Сегодня к ним интерес особый. «Говорят, допелся? А еще демократия… Не всем, видно, и не для всех. За правду пострадал человек…» Эти разговоры уже не один месяц ходят по Свердловску. Невесть откуда берутся и муссируются в различных вариантах какие-то подробности, а попросту говоря – обыкновенные сплетни. Ореол мученика нетленным светом разгорается вокруг головы «музыкального кумира».

«Граждане и товарищи, дамы и господа, для вас поет свои песни Александр Новиков!» Так начинаются все магнитофонные записи его песен. А вот так начинается обвинительное заключение, составленное старшим следователем по особо важным делам УВД Свердлоблисполкома майором милиции Олегом Андреевичем Анищенко:

«Новиков Александр Васильевич, 1953 года рождения, образование среднее, с целью хищения государственных денежных средств путем мошенничества организовал изготовление самодельной электромузыкальной аппаратуры, маскируя ее под изделия зарубежных фирм “Маршалл”, “Пивей”, “Фендер” и других».

Из того же обвинительного заключения: «Обвиняемые по настоящему уголовному делу, используя растущий интерес трудящихся к музыкальной культуре, а также ограниченное поступление в торговую сеть импортной электромузыкальной аппаратуры, преследуя личную корыстную заинтересованность, путем мошенничества и за взятки совершили хищение государственных денежных средств в особо крупных размерах».

Погряз в этих делах Новиков накрепко. Изготовление и сбыт «импортной» аппаратуры, поездки в регионы и поиски покупателей отнимали львиную долю времени. Только в Башкирии им было обеспечено и укомплектовано «импортной» аппаратурой 16 вокально-инструментальных ансамблей.

Следствием было достоверно установлено, что «…на похищенные деньги он купил несколько легковых автомобилей, в том числе “Волгу” ГАЗ-2402, несколько гаражей, моторную лодку, дачу, дорогостоящую звукозаписывающую аппаратуру, большое количество магнитофонной ленты и другие вещи, к искусству не имеющие ни малейшего отношения».

Тщеславие и корысть, корысть и тщеславие… Давайте зададим себе вопрос: какое отношение это имеет к искусству и правде? И то и другое, скорее, здесь пало жертвой спекуляции на них.

Он стал эксплуататором и наших социальных чувств, этот «ресторанный кумир».

А точнее, пройдоха от музыкального китча.

_{Александр Новиков – солист группы «Рок-Полигон». 1983.}

Приведенный выше текст «статьи», а на самом деле грязного пасквиля, как зеркало отражает суть советской идеологии. Это был стандартный прием кагэбэшной пропаганды – высосать из пальца, подтасовать заведомо ложные факты, поставить кавычки «прямой речи» для правдоподобия – и вперед. В связи с этим мне вспоминается заметка из «Литературной газеты» года эдак 1984-го, посвященная эмигрировавшему незадолго до этого в США блестящему комику Савелию Крамарову. Назывался текст «Савелий в джинсах». Помимо ушата помоев, вылитых на «предателя и отщепенца», там на «голубом глазу» утверждалось, что, не найдя себя в Америке как актер, он… торгует в Нью-Йорке сосисками на улице. Ничего общего с реальным положением дел это дурацкое заявление, безусловно, не имело. Просто автор, посмотрев, видимо, на закрытом показе в Доме кино нашумевший голливудский фильм «Москва над Гудзоном», где, к слову сказать, у Крамарова одна из самых заметных ролей, решил выдать сюжет фильма за реальные факты, все равно забитые граждане страны Советов не имели никакой возможности их проверить.

Против Новикова вообще была развернута беспрецедентная по размаху кампания.

Я привел еще относительно нейтральный фрагмент из региональной прессы тех лет, но ведь выходили и огромные (на полосу, почти передовицы) статьи в центральной печати. Например, в «Советской России» (второй после «Правды» газеты в СССР) под броским названием якобы от первого лица: «Да, я хотел дешевой славы». Полнейший бред, закованный в советские штампы, смотрелся идиотично до отвращения. Так коммунисты пытались создать «общественное мнение» – а получили прямо противоположный эффект.

Новиков моментально стал мучеником. Кого, скажите, на Руси любят сильнее?

Еще свежа была в народной памяти ситуация вокруг судьбы и ранней смерти Высоцкого, и на тебе: очередная травля поющего поэта.

Советская власть периода 1984–1989 годов, переживавшая этап перехода от «застоя» к «ранней перестройке», напоминает мне обезумевшего раненого динозавра из американских фильмов категории «В». Практически убитый, хрипящий и истекающий кровью, он по всем законам жанра уже валялся, дрыгая конечностями, на боку и в тот момент, когда группа охотников приближалась к нему, неожиданно в яростном броске вскакивал и принимался крушить все подряд, ища виноватых в неминуемой кончине в попадающих под лапу объектах флоры и фауны.

Так и СССР, не в силах остановить неминуемый государственный крах, вызванный прежде всего собственной экономической политикой, начинал лупить, как говорят японцы, «по хвостам», пытаясь отыскать виноватых в лице поэтов, художников, музыкантов и даже их слушателей. Одним словом, людей, создающих искусство, которое, как известно, отображает реальную жизнь. Не сумев дотянуться в яростном припадке до некоторых, а конкретно до эмигрантов, исполнявших крамольные песни за кордоном, динозавр власти изрыгал на них при каждой возможности потоки ядовитой слюны. Многие наверняка вспомнят возникший ниоткуда в 1985 году слух об убийстве Токарева. Недавно я попросил Вилли прокомментировать те давние события.

«Слух был распушен КГБ, ведь мои песни были запрещены в СССР.

Вскоре после выхода альбома “В шумном балагане” я приехал в Австрию и зашел к знакомому ювелиру, а он вдруг говорит мне: “Вилли, ко мне на днях заходил какой-то странный человек из Союза, по виду разведчик, интересовался тобой. Спрашивал: “Где этот Токарев, который поет “Мы воры-коммунисты”?” Ювелир не понял: “Что же вы его в Австрии ищете, когда он Штатах живет?”

Самое интересное, что я не пел никогда таких строчек: “Мы воры-коммунисты”, – говорит Вилли. – У меня была шуточная вещь “Мы – воры-гуманисты”, но никакой откровенной антисоветчины я не пел, политика не моя тема, а потом понял, что, видимо, и в КГБ попадали записи не лучшего качества и они просто не разобрали слов.

Однажды вечером 1987 года я пел, как обычно, на сцене ресторана “Одесса” на Брайтон-Бич. Туда пришли поужинать приезжие из Союза и, увидев меня живого и здорового, просто остолбенели: “У нас в Союзе все говорят, что вас убили в ресторанной перестрелке, что в окно гранату бросили во время репетиции… А вы здесь?!” Я удивился и подумал, что надо как-то опровергнуть нелепые слухи. Лучшим опровержением была бы песня, которую я в тот же вечер и написал:

Здравствуйте, товарищи, дамы-господа,

Это голос Токарева Вилли,

Так у нас бывает: злые люди иногда

Слух пускают, что тебя убили…»

Но Токарев был за океаном, а Новиков столкнулся с коммунистическим монстром лицом к лицу… и даже победил его.

Лично мне сам облик, фигура и стать Александра Васильевича навевают воспоминания о былинных богатырях. Такой, если прижмет «чудище», додушит до конца. А «чудищ» вокруг хватает, одна «попса», с которой уже много лет воюет Новиков, чего стоит. Змей Горыныч, да и только! Стоит одну башку снести, глядь, целая «фабрика» новых вырастает. Но, надо признать, «нечисть» боится Новикова, причем сильно. Сам наблюдал: чуть на светской тусовке слух пролетит – «Новиков едет», – они прыг и брызнули, как горох, по щелям. Он такой – может и «фэйсом об тейбл», а дантисты и прочие хирурги нынче дороги.

Однако вернемся к истокам жизненного и творческого пути поэта.

Александр Васильевич Новиков родился осенью 1953 года на Курильских островах в семье военного летчика и домохозяйки. В 1969 году Саша с родителями переехал в Свердловск, который уже в то время наперекор всем называл Екатеринбургом.

В школе, а позднее в вузах, где ему довелось поучиться, Новиков категорически отказывался вступать в ВЛКСМ, критиковал советский режим, за что с юношеских лет находился под особым контролем властей.

Абитуриента и студента Новикова помнят стены Уральского политехнического, Свердловского горного и Уральского лесотехнического институтов, но отовсюду самостоятельного парня неизменно выгоняли.

С середины семидесятых молодой человек «заболел» рок-музыкой, увлекся гитарой, играл в различных самодеятельных коллективах.

С 1975 по 1979 год работал музыкантом в ресторанах: «Уральские пельмени», «Малахит», «Космос»^[25].

Пытаясь отыскать воспоминания современников об артисте, я совершенно случайно наткнулся на публикацию «Записки свердловского лабуха» в журнале «Урал» (№ 5, 2007) за авторством некоего Валерия Костюкова:

«У Александра Новикова есть песня “Улица Восточная”. На улице Восточной стоял дом, в котором он жил, а в двух сотнях метров от него и в четырех кварталах от моего находилось кафе “Серебряное копытце”. Сейчас там казино, около которого в любое время суток стоят крутые иномарки, тогда это была простая забегаловка, любимое место времяпрепровождения определенного круга людей, к которому принадлежал и я.

Статус кафе отсекал от него сермяжных пьяниц, там всегда или почти всегда давали пиво, а уровень ненавязчивого сервиса вполне устраивал ту категорию свердловчан, которые были его завсегдатаями.

Вот характерный ритуал посещения “Копыта”… ну, скажем, мной.

Вхожу в зал, окинув взглядом, выделяю два-три столика, за которыми сидят знакомые. Выбрав компанию, подхожу. Пока обмениваемся рукопожатиями, кто-нибудь из сидящих без лишних вопросов наливает стакан пива. (Если ты пришел на пляж, то будешь ты купаться или нет, это еще вопрос, но если ты зашел в “Копыто”, то пиво ты пьешь точно.) Выпиваю стакан, после чего смачно рычу к великому удовольствию сидящих, которые с пониманием качают головами, а кто-нибудь констатирует:

– Газанул вчера?

– Да уж, было дело, – соглашаюсь я и, раздобыв стул, присаживаюсь. Если есть деньги, заказываю пива, обязательно больше, чем могу выпить сам, для себя и приятелей. Если нет, говорю: “Мужики, я сегодня “пустой”. Первый вариант лучше, но и второй никого не смущает, так как время от времени это говорил любой из присутствующих. Иногда пиво заканчивалось водочкой, которая бралась в “стекляшке”, стоящей по соседству, иногда нет, но несколько часов общения помогали мне скоротать дневное время до того, когда наступала пора идти на работу в ресторан.

До поры до времени был в этой компании и Саша Новиков. До поры, потому что как-то, заметив, что он стал появляться все реже и реже, я спросил:

– А что-то Новика не видно?

– Длинный больше не бухает, – ответили мне.

– Сколько? – спросил я, думая, что это очередная временная завязка, в которую добровольно уходили иногда многие из нас.

– Ты не понял. Вообще не пьет, навсегда завязал.

– Захотел – завязал. Захотел – развязал, – предположил я, но мне объяснили:

– Да если и захочет – не сможет. Зашился он.

И, видя, что я ничего не понял, объяснили мне, в чем суть подобного метода избавления от вредной русской привычки.

На самом деле я не знаю, было ли так, но за то, что мне действительно это говорили, я отвечаю на все сто. Он был первым из моих знакомых музыкантов, кто вычеркнул алкоголь из своей жизни, и, наверное, единственный, кто сделал это бесповоротно.