Текст книги "Инженер из будущего. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 14
Москва

Поезд тащился до Москвы семь суток. Максим почти не выходил из тамбура, дымил, нервно смотрел на убегающие назад столбы, на редкие огни полустанков. В Сибири всегда так, населенные пункты могут не попадаться сотни километров. Кошкин спал на верхней полке, укрывшись шинелью, храпел и изредка вскрикивал во сне, видно, снились лагерные кошмары, прошлое не отпускает. Внутри у Максима всё замерло в ожидании. Москва это город, где он когда-то победил и где проиграл. Город, где сейчас сидел Берия, заменивший Ежова, новый хозяин НКВД, человек, от которого зависела его судьба.

Они вышли на Казанском вокзале ранним утром. Москва встретила их морозом и суетой. Люди спешили, бежали, толкались. Кто на работу, кто на учебу, кто еще куда. Москва в те годы, пока она не стала муравейником – была прекрасна. Где-то играла музыка, из репродукторов доносились бодрые голоса дикторов. Максиму казалось, что он попал в другой мир: чистый, вылизанный, праздничный. Здесь никто не знал о БАМе, о лагерях, о тех, кто умирал в тайге. Здесь была другая жизнь, совсем другая…

– Куда сначала? – спросил Кошкин, сжимаясь от холода.

– На Лубянку, – ответил Максим. – К Берии, также сжимаясь от холода.

Лубянская площадь встретила их серыми стенами знаменитого здания. Огромное, мрачное, с колоннами и тяжёлыми дверями, со своими подвалами, про которые наверно знают все, оно нависало над прохожими, напоминая о власти и страхе. Максим подошёл к проходной, достал документы.

– Мне нужно на приём к товарищу Берии, – сказал он дежурному – молодому командиру с холодными глазами.

– А вы записаны? – спросил тот, даже не взглянув на бумаги.

– Нет. Но у меня срочное дело. Я Егоров, главный инженер танкового завода в Красноярске. Меня реабилитировали.

– Это не ко мне, – лейтенант вернул документы. – Обратитесь в приёмную Наркомата. Там запишут.

Приёмная находилась в соседнем корпусе здания. Максим и Кошкин быстро прошли туда, простояли в очереди час, другой. Наконец-то их приняла старая женщина в очках, с голосом, напоминающим скрип несмазанной телеги.

– Запись к товарищу Берии – на два месяца вперёд, – сказала она, не поднимая головы. – Ваша фамилия?

– Егоров. Максим Сергеевич. Егоров я, тот самый Егоров.

– Нет вас в списке. Нет того самого и не самого Егорова. Приходите через месяц, а лучше через три.

– У меня документы о реабилитации! Вот держите! – почти выкрикнул Максим. – Меня подставил Ежов. Я строил танки для Красной армии. Я все делал для нашей родины! Мне нужно срочно увидеть товарища Берию.

– Все так говорят, – женщина подняла глаза, и в них было железное равнодушие. – Запишитесь на общих основаниях, вы не исключительный.

Она подвинула ему лист бумаги и ручку. Максим смотрел на этот лист, на пустые строки, и понимал, что его не пустят. Ни сегодня, ни через месяц, ни через год, никогда.

Он вышел на улицу. Кошкин молча ждал.

– Что теперь? – спросил он.

– Попробуем в Наркомат обороны. Может, там вспомнят, кто я.

Наркомат обороны располагался на Фрунзенской набережной, тоже внушительное здание, с охраной, с пропусками. Максима и туда не пустили. Он назвал фамилию Егоров. Никто не знал. Он сказал, что строил танки, что его танки воюют на Дальнем Востоке. Ему ответили: «Обратитесь к наркому через приёмную». Приёмная, как выяснилось, была переполнена, и запись шла на полгода вперёд.

– Они не хотят нас знать, – сказал Кошкин. – Даже слушать не хотят.

– Значит, будем искать других, кто захочет нас знать – ответил Максим.

Они шарились по Москве несколько дней. Максим пытался найти старых знакомых: инженеров, военных, партийных работников, да хоть кого. Но или адреса изменились, или люди не хотели встречаться. Один из них, бывший сотрудник завода, которого Максим встретил на улице, сначала обрадовался, а потом, узнав, что Егоров только что из лагеря, испуганно отшатнулся и сказал следующее.

– Извини, Максим, – сказал он. – Я бы рад, но сейчас время такое. Скажут – связался с врагом народа. И меня заберут.

– Меня реабилитировали, – напомнил Максим.

– Реабилитировали? – человек усмехнулся. – Это сегодня одно, а завтра другое. Ты уж извини, но я не могу рисковать, у меня дети, у меня семья, а ты…

Он ушёл, оставив Максима на ветру.

– Никто не хочет рисковать, – сказал Кошкин. – Все боятся. Даже те, кто тебя знал и кланялся.

– Я их не виню, – ответил Максим. – После Ежова люди не верят никому. Да уж, один человек, а столько проблем всем принес. Максим до сих пор не понимал чем так насолил Ежову, неужели реально из-за того случая в кремле, когда Сталин унизил его при всех из-за Максима. Это тайна так и не подавалась объяснению. Вот бы у самого Ежова спросить. Да где уж он теперь. Может уже и расстреляли, так и унесет тайну с собой в могилу.

Они ночевали на вокзалах, дешевле и безопаснее, чем снимать угол, а главное тепло и крыша над головой. Днем бродили по городу, искали хоть какую-то зацепку. Практически не вылазили из адресного бюро. Максим вспомнил, что в Москве есть общежитие для бывших заключённых, туда он и отправился. Там ему сказали, что его документы в порядке, но с жильём пока неопределённость. Он мог рассчитывать на комнату в бараке на окраине, но не раньше, чем через месяц.Очередь была сильно большой.

– Месяц мы не протянем, – сказал он Кошкину. – Деньги кончаются.

– А что, если поехать обратно? – предложил Кошкин. – В Красноярск. Начать сначала.

– Начинать сначала уже поздно, – ответил Максим. – Война через два года. А еще две до нее. Сейчас самый шанс доказать нашу необходимость стране. Мы должны успеть.

– Успеть что? – Кошкин развёл руками. – Нас же никуда не пускают.

– Пустят, – твёрдо сказал Максим. – Когда поймут, что без нас не обойтись.

Он почти перестал надеяться. Дни сливались в один долгий, серый, холодный ком. Максим чувствовал, как силы покидают его, как уходит та последняя злость, которая вела его вперёд. Ещё немного и он сдастся. Уедет в какой-нибудь город, найдёт работу подсобника, забудет о танках, о Сталине, о Берии. Но оставалась Наталья. Дети. Ради них он должен был продолжать. Да в конце концов жизни миллионов советских граждан. Максим никогда не переставал думать о них.

Однажды, проходя мимо здания НКВД на Лубянке, он заметил, что в приёмной какой-то переполох. Люди в форме бегали, что-то кричали, кто-то плакал. Максим подошёл поближе, заглянул в дверь. Внутри толпились посетители, охранники пытались навести порядок.

– Что случилось? – спросил он у одного из милиционеров, стоявшего на крыльце.

– Не ваше дело, – ответил тот. – Идите, гражданин.

Максим не ушёл. Он остановился в стороне, прислушался к обрывкам разговоров. Из приёмной доносились слова: «война», «японцы», «танки», «Халхин-Гол». Сердце забилось быстрее.

– Товарищ, дорогой – обратился он к другому человеку, вышедшему из дверей, – что там случилось? Чему все радуются???

– А вы не знаете? – человек был взволнован, глаза блестели, его прямо трясло – На Дальнем Востоке наши разбили японцев. Жуков, говорят, гениальную операцию провёл. Танки решающую роль сыграли. Те самые, сибирские. Мы всех победили, они дрогнули, мы их уничтожили в прах, их больше нет.

– Какие сибирские? – спросил Максим, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– А вы не слушали? – человек удивился. – Там наши Т-34 воевали. Машины новые. Говорят, оставшиеся японцы в панике бежали. Их броня – что картон. Наши их в пух и прах разбили.

Максим прислонился к стене. В голове шумело и трясло. Т-34 – его танки – воевали и победили. Значит, не всё пропало. Значит, кто-то всё-таки их сохранил, вывез на Дальний Восток, дал бойцам. И теперь о них говорят. О них знают. Ура!!!

– Танки Егорова, – прошептал он. – Мои танки.

– Что? – переспросил человек.

– Ничего. Спасибо. Я вас люблю товарищ.

Максим отошёл от здания. Нашёл Кошкина, который ждал его у памятника Дзержинскому.

– Слышал? – спросил он. – Т-34 на Халхин-Голе. Жуков их хвалит. Лучшие танки на свете!!!

– Война? – переспросил Кошкин.

– Уже нет, локальный конфликт. Но наши победили. И наши танки в этом есть наша заслуга.

– Теперь нас заметят? – спросил Кошкин.

– Должны, – ответил Максим. – Если товарищ Жуков сказал, значит, до товарища Сталина дойдёт. А если до Сталина дойдёт – значит, и до товарища Берии.

Он посмотрел вверх, на то самое серое московское небо. Впервые за много дней и ночей в душе появилась глубокая надежда. Слабая, почти угасшая, но она была.

Осталось только ждать. И верить. Надежда.

Глава 15
Халхин-Гол. Берия

Москва встретила новость о победе на Халхин-Голе великим ликованием. На улицах очень громко играла музыка, люди обнимались, целовались, поздравляли друг друга с данным событием. Газеты пестрели громкими и красивыми заголовками: «Красная армия сокрушила японских милитаристов», «Жуков – гений маневра», «Танки Т-34 – лучшие в мире». Максим читал эти статьи снова и снова, перечитывал, водил пальцем по строчкам, по каждой букве, где упоминались «сибирские машины», и не мог сдержать улыбки. Значит все это было не зря. Три года ада и вот, его танки воевали. Его «тридцатьчетверки» крушили сильного врага, доказывали, что он был прав.

– Читаешь? – спросил Кошкин, украдкой заглядывая в газету через плечо.

– Конечно читаю, – ответил Максим. – Пишут, что Жуков в огромном восторге. Хвалит броню, манёвренность, проходимость, пушку.

– Значит, не зря мы мучились.

– Это точно! Не зря.

Они сняли комнату в дешевом общежитии для командированных: две простых пружинистых койки, старая тумбочка, треснутое окно на шумную улицу. Деньги кончались, но Максим не унывал. Он знал, что после такой победы о нём вспомнят. Вспомнят обязательно.

Дни тянулись медленно. Максим почти не выходил на улицу, а ждал. Бывало, что ходил в газетный киоск, за углом, покупал свежие номера, выискивал упоминания о танках, о нем. В одной из статей, подписанной военным корреспондентом, он нашёл фразу: «Т-34, созданные в Сибири конструктором Егоровым, показали себя с лучшей стороны». Его назвали по фамилии. Впервые за три года, даже не верится…

– Кошкин! – закричал он, вбегая в комнату. – Смотри! Моя фамилия!

Кошкин взял газету, прочитал, усмехнулся.

– Теперь точно придут, по другому не может быть – сказал он.

И они пришли.

Это случилось через два дня. Поздним вечером, когда за окном уже стемнело, в дверь постучали. Максим не спеша открыл. На пороге стояли двое, мужчина и женщина, оба в штатском, но с выправкой людей из органов. Женщина улыбнулась, мужчина показал удостоверение.

– Товарищ Егоров? – спросил он.

– Да, – ответил Максим, чувствуя, как сердце забилось быстрее, словно сейчас выпрыгнет из груди.

– Вас просят пройти с нами. Без конвоя, – добавил он, заметив напряжение на лице Максима. – Вежливо. Просто поговорить. Вас не арестовывают, не переживайте.

– С кем?

– С товарищем Берией. Он вас ждет.

Максим кивнул. Повернулся к Кошкину, который стоял бледный, вжавшись в стену.

– Жди здесь, – сказал он. – Я вернусь, наверняка вернусь.

– А если нет? – прошептал Кошкин.

– Вернусь, – повторил Максим и вышел.

Машина ждала их у подъезда. Ехали недолго, минут пятнадцать. Максим смотрел в окно на ночную Москву, на огни, на редких прохожих. Внутри было пусто. Страх? Нет, страха не было. Было только любопытство, чего хочет от него новый хозяин НКВД. Надеюсь на лучшее.

Лубянка встретила их тишиной, даже из подвалов не было слышно криков о помощи. Провели через служебный вход, по длинным коридорам, мимо охраны, которая козыряла, не глядя. Поднялись на лифте на третий этаж. Женщина в штатском открыла дверь, пропустила Максима внутрь.

Кабинет был большим, с высокими потолками, с портретами Маркса, Ленина и Сталина на стенах. Все как полагается по протоколу. На столе лежала стопка бумаг, телефон, стакан с чаем. За столом сидел Лаврентий Павлович Берия – плотный, с большим носом, с холодными, внимательными глазами. Он не встал, не протянул руки. Только указал на стул напротив.

– Садитесь, товарищ Егоров, со своим особенным акцентом.

Максим сел. Берия несколько секунд молчал, очень внимательно изучая его лицо, потом взял со стола папку, раскрыл ее.

– Дело Егорова Максима Сергеевича, – сказал он. – арест, обвинение в диверсии и саботаже, БАМлага. Реабилитирован в 1939-м, в январе. Всё верно?

– Верно, – ответил Максим, все как там написано. Только я этого не совершал, меня Ежов, скотина, подставил.

– Ежова расстреляли, – продолжал Берия, перелистывая страницы. – вы же в курсе, что после ареста мы нашли у него в сейфе документы, подтверждающие вашу невиновность.

– Перед расстрелом мы спросили у него для чего он вас подставил.

Ежов не простил Максиму того унижения, которое тот, сам того не желая, устроил ему в Кремле. Когда Сталин, проигнорировав донос и подозрения наркома, назвал его взгляды «устаревшими», а инженера из Сибири человеком будущего, у Ежова в душе что-то переключилось. Для него, привыкшего держать страну в страхе и решать судьбы партийной верхушки, было невыносимо видеть, как какой-то «выскочка» получает карт-бланш прямо из рук вождя. Ежов воспринял это как личное поражение и, движимый оскорблённым самолюбием и патологической подозрительностью, решил стереть Максима в порошок, любой ценой, даже ценой уничтожения собственного завода и гибели невинных людей. Он хотел не просто арестовать инженера, а доказать Сталину, что тот ошибся, что Максим на самом деле враг и диверсант.

– Но вы, я смотрю, выжили. И даже успели наследить в столице, обивали пороги приемных, искали встречи со мной. Зачем?

– Чтобы вернуться на завод, – твёрдо сказал Максим. – Мои танки воюют на Халхин-Голе. Жуков их хвалит. Я нужен стране.

– Нужен? – Берия усмехнулся. – А кто вы теперь? Бывший зэк, враг народа (пусть и реабилитированный), человек без связей и без имени.

– У меня есть имя, – ответил Максим. – Моё имя – инженер Егоров. Танки Егорова громят японцев. А если начнется большая война, они будут громить немцев.

Берия откинулся на спинку стула, долго молчал. Потом снял очко, протёр его платком, надел снова.

– Сталин о вас спрашивал, – сказал он. – Недавно. Говорил: «Тот инженер, что танки строил, где он? Жуков требует наградить конструкторов. Пусть работает».

Максим сглотнул. В горле пересохло.

– Что мне делать? – спросил он.

– Завтра в восемь утра поездом до Красноярска, – Берия протянул ему пропуск на завод и железнодорожный билет. – Вас ждёт восстановленный цех. Не тот, что был, но что-то мы сохранили. Оборудование, чертежи, всё на месте. Чего не хватит, то предоставим. Кошкин поедет с вами. И…

Он помедлил, достал из папки ещё один лист.

– Ваша семья нашлась. Они в Новосибирске. Жена с детьми. Мы привезём их в Красноярск. К вашему приезду. Не благодарите.

Берия помолчал, задумался о чём-то, потом нажал кнопку селектора на столе.

– Попросите зайти ко мне майора Козырева. Срочно.

Через минуту в кабинет вошёл невысокий плотный мужчина в форме майора государственной безопасности. Максим узнал его, тот самый Козырев, который объявлял ему о реабилитации в лагере. Теперь он выглядел иначе: уверенно, спокойно, с лёгкой улыбкой на лице.

– Товарищ майор, – сказал Берия, не глядя на него. – Вы поедете в Красноярск вместе с товарищем Егоровым. Будете отвечать за его безопасность, за снабжение завода, за решение любых вопросов? от выделения станков до предоставления жилья. Все проблемы Егорова это ваши проблемы. Вы поняли? Егоров не должен отвлекаться не на что иное, кроме танков.

– Так точно, товарищ нарком, – Козырев вытянулся, щёлкнул каблуками.

– Егоров, – Берия повернулся к Максиму. – Вы человек подневольный, и без поддержки родины вам будет трудно. Козырев – моя правая рука в Сибири. У него есть полномочия открывать любые двери. Если кто-то посмеет вас тронуть или препятствовать работе – Козырев решит любой вопрос. Думаю, после Ежова никто не рискнёт.

– Спасибо, – ответил Максим, поглядывая на майора. – Только прошу: не надо мне лишней опеки. Я сам справлюсь.

– Опеку будете проходить на полигоне, – усмехнулся Берия. – А в делах полная свобода. Козырев не надсмотрщик, а помощник. Учтите это.

Козырев кивнул, подтверждая.

– Буду рад сотрудничеству, товарищ Егоров, – сказал он. – Я наслышан о ваших танках. Дело стоящее.

Максим сжал билет так, что побелели костяшки пальцев. Наталья, Ванятка, дочь – живы. Где-то там, далеко, они ждут его.

– Спасибо, – выдавил он, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

– Не за что, – ответил Берия. – Работайте. Страна нуждается в вас. А Ежова… забудьте. Его больше нет.

Он встал, давая понять, что разговор окончен…

Максим хотел уже встать, но вспомнил ещё об одном – о том, что мучило его ещё в лагере. Он посмотрел на Берию.

– Товарищ нарком, можно ещё один вопрос?

– Слушаю.

– Когда мы запустим серию, нам понадобится полигон для обкатки танков. Не тот, что был, маленький, тесный, в черте города. Нужен новый, большой,современный, так сказать передовой, с разным рельефом: песок, болото, камни, подъёмы, спуски, мишени. Чтобы танки испытывали в условиях, близких к боевым. И чтобы экипажи там же учились водить и стрелять. Прямо у завода. Не надо возить машины за сотни километров, чтобы я сам лично мог видеть как танки себя чувствуют на поле боя. Я сам хочу сконструировать и построить данный полигон. Поверьте мне это очень нужно и это с лихвой принесет свои плоды.

Берия снял очко, медленно протёр стёкла. Посмотрел на Максима внимательно.

– Вы всегда ставите задачи с запасом, Егоров. Мне это нравится. Сколько нужно времени и денег?

– Деньги – государственные, – ответил Максим. – Время – чем быстрее, тем лучше. До войны осталось… – он запнулся, спохватился. – Я хотел сказать, до возможной войны надо успеть.

– До войны? – Берия усмехнулся. – Вы, как и Жуков, войну чуете. Вы друг друга реально стоите, словно спелись. Хорошо. Будет вам полигон. Какой хотите. Козырев займётся землеотводом и стройкой. Через год, надеюсь, доложите о первых результатах.

– Через полгода, – поправил Максим. – Если поможете с техникой.

– Поможем, – Берия кивнул. – Идите. Завтра рано вставать. Козырев, проследите, чтобы Егоров и его спутник были в поезде.

– Есть, – майор щёлкнул каблуками.

– Егоров, – окликнул Берия. – Если вы предадите, я лично найду вас и сотру в порошок. Но я верю, что вы не предатель. Иначе не выжили бы.

– Я не предатель, – ответил Максим и вышел.

В коридоре его ждала та же женщина, которая не открыла от него взгляда. Она проводила до выхода, улыбнулась на прощание:

– Счастливого пути, товарищ Егоров, может еще увидимся!

Он вышел на улицу. Ночь была очень звёздной. Москва сладко спала, и только редкие патрули проходили мимо, проверяя документы. Максим стоял, глядя на звёзды, и чувствовал, как внутри разливается тепло и радость, от того что все получилось. Он вернулся. Не героем, не мучеником, а просто человеком, который выжил назло многим, чтобы делать то, ради чего появился здесь, в этом времени. Его ждал завод, его ждала семья, его ждала война. Но это будет завтра. А сегодня только звёзды и долгожданный пропуск в руке.

Он сжал его сильнее и зашагал обратно в общежитие, к Кошкину, к завтрашнему поезду, к новой жизни.

Впереди была война. Но он вернулся.

Глава 16
Дорога домой

Утро первого июня тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось на удивление светлым и тихим. Москва ещё не проснулась, только редкие дворники подметали асфальт, да где-то вдалеке гудели первые трамваи, скрепя громко по рельсам. Крепко выспавшись, Максим стоял у окна общежития, смотрел на небо и чувствовал, как внутри всё замирает и сжимается в ожидании, того самого ожидания, которое он уже так давно ждет. Сегодня наконец-то они едут домой. Не в тот дом, который потеряли, а в тот, который предстояло построить заново. Он, Наталья, детки, танки…

Кошкин сладко спал на своей кровати, свернувшись калачиком, и тихо похрапывал. Человек за это время вымотался и физически и морально не меньше Максима. Максим не стал его будить. Он уже собрал вещи: рваную телогрейку, кружку, ложку, документы. Всё, что нажито за три года лагерной жизни. Внизу, у подъезда, послышался шум мотора. Максим выглянул в окно. Черная машина стояла у тротуара, из неё вышел Козырев, в штатском, но с военной выправкой, и посмотрел вверх, на окна. Можно сказать, что карета подана.

– Егоров! – крикнул он. – Спускайтесь! Поехали.

Максим разбудил тут же Кошкина, они быстро умылись, накинули телогрейки и вышли. Козырев ждал у машины, улыбался.

– С вещами? – спросил он, глядя на их узелки.

– А что, много? – усмехнулся Максим. Лимит есть на багаж?

– Нормально. Зато в поезде лишнего места не займёте, смеется.

Сели в машину. Водитель – молодой парень в форме,тронул рычаги, и машина бесшумно покатила по московским улицам. Козырев сидел на переднем сиденье, иногда оборачивался, рассказывал о Москве, о новых стройках, о будущих планах, о том, как изменилась жизнь после ареста Ежова. Максим слушал вполуха. Он думал о Красноярске, о заводе, о Наталье. Думал о том, что через несколько дней увидит её. Если Берия не обманул. Но он верил в лучшее. Что вот она Советская сказка началась, все для трудового народа. Жаль, что продлится она всего два года.

На вокзал приехали за час до отправления, сказались пустые дороги города. Козырев провёл их через служебный вход, минуя очереди и досмотры, и они оказались в отдельном купе: мягком, чистом, большим, новым, с белыми простынями и начищенным медным подстаканником. Максим не верил своим глазам. После лагерной грязи, после вокзальных скамеек это казалось раем. Настоящий Советский рай.

– Располагайтесь, как вам удобно – сказал Козырев. – Ехать неделю. Будем жить как люди, Советские люди.

– Спасибо, – ответил Максим. – Ты, Козырев, оказывается, не такой уж и страшный человек, как я погляжу.

– Я не страшный, – усмехнулся тот. – Я работник. Делаю своё дело. Что Родина прикажет.

Поезд тронулся плавно, почти незаметно. За окном поплыли пригороды Москвы: дачи, лесопарки, редкие деревни. Максим сидел у окна, смотрел, как город тает вдали, и чувствовал, как напряжение отпускает, то самое напряжение, что не покидало его столь длительное время. Он возвращался. Не как враг, не как беглец, а как человек, за которым приехали на машине и посадили в отдельное купе, и собралась хорошая компания.

– Ну что, мужики, – сказал Козырев, доставая из портфеля чайник, кружки, пачку печенья и палку колбасы с хлебом и хреном – Будем знакомиться ближе. Я, между прочим, не всегда был майором. Начинал с простого слесаря на заводе в Туле. Бегал по заявкам. Потом учился, потом в органы. Так и дослужился до майора.

– А как ты попал к Берии? – спросил Кошкин, с опаской поглядывая на него, но интерес явно превзошел страх этого озвученного вопроса.

– По распределению, – Козырев разлил кипяток по кружкам. – И не спрашивайте, страшно рассказывать. Скажу только: Берия – человек жёсткий, но справедливый. Если ты не вор и не предатель – он тебя не тронет. А если провинишься – сам поймёшь.

– Как Ежов? – спросил Максим.

– Ежов – другое дело, – Козырев помрачнел. – Ежов был болен. Властью, подозрительностью, манией величия. Берия – прагматик. Ему нужен результат, а не трупы. Он правда нацелен на получение результата и он хочет процветания своей Родине и защиты советских граждан и устоев.

Они долго пили чай с бутербродами и печеньем, говорили о жизни. Козырев оказался неплохим рассказчиком,знал много анекдотов, правда запрещенных не было среди них, баек из жизни органов, но никогда не переходил грань. Максим внимательно слушал, присматривался, мотал на ус. Козырев не был похож на тех, кто его допрашивал. Он был… обычным. Своим. Совершенно другим, с таким было очень спокойно. Или притворялся очень хорошо. Но выбора не было – доверять ему придётся, ради достижения целей по защите Родины.

Через час, когда чай был допит, Максим достал из кармана чистый лист бумаги и карандаш.

– Кошкин, – сказал он. – Давай думать, кто нам нужен в первую очередь.

– А разве мы можем выбирать? – удивился Кошкин. – Нам дадут тех, кого дадут, с ними и будем работать или как-то иначе?

– Теперь точно можем, – ответил Максим, кивнув в сторону Козырева. – У нас есть человек, который решит любые вопросы, любые проблемы, любые наши запросы, что касаемо людей или чего иного. Правда ведь? Мы на вас очень надеемся.

Козырев кивнул, подтверждая.

– Пишите. Я передам в Москву. Сейчас, после Ежова, многих освобождают. Раскрыто очень много сфабрикованных дел, суды работают не покладая рук, отменяя ранее вынесенные приговоры другими судами, которые по приказу Ежова даже не разбирались в сути вопроса. Если ваши люди невиновны – их вернут.

Максим начал перебирать в памяти фамилии. Воронцов это тот, кто работал с ними с первых дней, кто знал все тонкости сборки Т-34. Где он? На Урале, говорил Федотыч. Значит, нужно вытаскивать его. Берг – погиб, его не вернуть уже… Морозов тоже… Лангемак и Костиков – расстреляны, говорят. Их не вернуть. Жаль, столько талантливых жизней загублено.

– Воронцов, – сказал Максим, и Кошкин записал. – Николай Степанович. Инженер-технолог. Был сослан на Урал после моего ареста. Тогда нам нужен он в первую очередь. Это наша первоочередная цель. Он поможет нам организовать процесс.

– Найдут, – сказал Козырев. – Давайте дальше.

– Федотыч, – добавил Максим. – Пожилой инструментальщик. Он в Красноярске, работает дворником на заводе. Его нужно вернуть в цех. У него превосходный опыт. Будет поучать молодых.

– Сделаем, – кивнул Козырев.

– Ещё нужны сварщики, токари, фрезеровщики, которые работали у нас с самого начала, – продолжал Максим. – Я не помню всех фамилий, но Кошкин помнит. Плюс нужно в кадрах запросить личные дела.

– Помню, – сказал Кошкин. – Человек десять-пятнадцать. Но многие разъехались по всей стране, ищи их теперь по всей огромной стране.

– Найдём, – твёрдо сказал Максим. – После победы на Халхин-Голе никто не откажется работать на танки. А если откажутся, то Козырев убедит. Это сражение сделало хорошую рекламу для наших танков. Нужно и других талантливых работников собирать в нашу дружную команду.

– Убедим, – усмехнулся майор. – Только без рукоприкладства. Сейчас другие времена.

Они проговорили так до вечера. Максим излагал план, Кошкин записывал, постоянно махал головой, Козырев слушал, задавал уточняющие вопросы. Он не лез с советами, не давил, просто фиксировал информацию. Максим понимал: Берия прислал не просто охранника, а толкового управленца. Это именно тот человек, которого нам не хватало с самого начала основания завода. Козырев разбирался в производстве, в людях, в логистике. С таким помощником можно было свернуть горы. Наверняка и еще в чем-то разбирается, чего мы еще не выяснили.

На второй день пути, когда поезд неуклонно нес Максима и его команду к дому, Максим развернул перед Кошкиным и Козыревым лист бумаги, исписанный мелким почерком.

– Смотрите, – сказал он. – У нас будет четыре направления работы, так скажем главных направления.

– Четыре? – удивился Кошкин. – Мы и с одним-то еле справлялись.

– Сейчас другие условия, лучше чем раньше – ответил Максим. – Нас поддержат. Козырев проследит, чтобы поддержали.

– Слушаю, – сказал товарищ майор.

– Первое направление – основное, – Максим поднял палец. – Т-34. Те самые танки, которые мы делали до ареста, но теперь с пушкой 85 калибра. Нужно восстановить производство и наращивать объёмы. Чем больше, тем лучше. Война не за горами.

Грабин сейчас пушки такого калибра как раз сможет начать нам поставлять.

– Записал, – сказал Кошкин.

– Второе направление, – Максим поднял второй палец. – Т-34–57. Пятьдесят семь миллиметров. Длинноствольная пушка, высокая бронепробиваемость. Сможет пробивать любую броню, даже немецкую, если они сделают тяжёлые танки.

– Зачем нам промежуточный калибр? – удивился Кошкин. – Восемьдесят пять – уже хорошо.

Максим начал вспоминать. Единственная рота из десяти Т-34–57 попала на фронт под Калинин. И там они устроили немцам сущий ад, расстреливая колонны с безопасных дистанций. История политрука Гмыри, в одиночку разметавшего колонну и добившего бомбардировщик на вражеском аэродроме, стала легендой. Но к концу ноября 1941-го все десять машин были потеряны. Причины – не слабость танка, а та самая логистика и тактика. Специальных 57-мм снарядов катастрофически не хватало, тогда как склады ломились от других снарядов. Командиры на местах не понимали, как применять «снайпера», и бросали его в лобовые атаки как обычный танк прорыва. Рота погибла, но показала главное: даже запусти мы эти машины в серию, снабжать и грамотно использовать их армия образца 41-го была просто не готова.

– Восемьдесят пять – это против пехоты и техники, – объяснил Максим. – А пятьдесят семь – против тяжёлой брони. Если немцы сделают танки с толстой лобовой бронёй, восемьдесят пять их может и не взять. А пятьдесят семь пробьёт. Мы сделаем около сотни таких машин – для особых случаев. Это будут наши отдельные танки – снайперы, они могут быть в составе танковых бригад, но действовать отдельно, так скажем пока основные танки бьются танк на танк, эти смогут за 2 километра стоять и точными попаданиями выводить из строя противника.

– Сотню? – Кошкин присвистнул. – Это же новая пушка, новый боекомплект, новые прицелы.

– Всё будет, – твёрдо сказал Максим. – Козырев, вы поможете?

– Если нужно – помогу, – ответил майор. – Свяжусь с артиллерийскими заводами. Найдём и пушки, и снаряды.

– Хорошо, – кивнул Максим. – Третье направление – «Катюши». Реактивные миномёты. Мы их почти довели до ума до моего ареста. Теперь нужно восстановить цех «К», найти инженеров, которые работали над снарядами. Лангемак и Костиков погибли, но есть другие. Надо искать.

– Найдём, – сказал Козырев. – Я помню их фамилии, смотрел их личные дела. Займусь.

– Четвёртое направление – полигон, – закончил Максим. – Мы уже говорили об этом с Берией. Нужен современный испытательный комплекс прямо у завода. С разным рельефом, мишенями, наблюдательными вышками. Чтобы я сам мог видеть, как ведут себя танки в реальных условиях. И чтобы экипажи там же учились воевать. Будем создавать настоящую танковую армию.

– Козырев этим займётся, – напомнил майор. – Земля, стройка, техника – всё будет.

– И сроки – полгода, – добавил Максим. – Не больше.

– Постараемся, – ответил Козырев.

Они замолчали. Поезд стучал колёсами, за окном проплывали бескрайние леса. Максим смотрел на них и думал о том, как много ему предстоит сделать. Четыре направления это огромная нагрузка. Но другого выхода не было. Война приближалась, и каждый месяц промедления мог стоить тысяч или даже миллионы жизней.