Текст книги "Инженер из будущего. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

С утра до вечера они не вылезали из мастерской, угла, отгороженного от остального барака нарами и ящиками. Стук молотков, скрежет напильников, запах ржавчины и пота. Максим руководил, показывал, объяснял. Сам брался за самый трудный инструмент, не боясь испачкать руки.

К вечеру пять пил были острыми, как бритвы. Три тачки на ходу, колёса не скрипели, катались легко. Ломы выпрямили, ударяя о рельс (рельс был на территории лагеря, конвой разрешил, после того как Максим объяснил, что за час работы бригада сэкономит неделю ломового труда).

На следующий день бригада «Кулака» выдала на сорок процентов выше нормы. Конвой удивился, но промолчал. Заключённые стали перешёптываться: «Е-317 – колдун». Кто с уважением, кто с опаской.

«Пан» – начальник лагеря, полковник НКВД с жёлтым, как пергамент, лицом и красными, воспалёнными глазами, – вызвал бригадира.

– Фокусы? спросил он, дымя папиросой и пуская дым в потолок.

– Никак нет, товарищ начальник, ответил «Кулак», глядя в пол. Просто инструмент хороший. Раньше не догадывались.

– Откуда?

– Нашёлся умелец. Е-317.

«Пан» прищурился, долго молчал, что-то записал в блокнот толстым, корявым почерком. Потом сказал:

– Передайте Е-317, чтобы завтра зашёл ко мне. После обеда. В контору. И не опаздывал.

Максим узнал об этом вечером, когда усталый, с чёрными от грязи руками, только вернулся с делянки. Сердце ёкнуло – вызов к начальству мог означать что угодно: от расстрела до перевода в другую бригаду, от «улучшения условий» до карцера. Доктор успокаивал, накладывая ему на ссадины какой-то вонючей мази:

– Он не враг. Ему нужен результат. А ты даёшь результат. Иди, не бойся. И самое главное не ври. Он враньё чует за версту.

Максим не спал всю ночь. Лежал на нарах, смотрел в потолок, слушал, как за стеной воет ветер, как похрапывают соседи, как трещит печка. Вспоминал Наталью, её живот, Ванятку, который, наверное, уже спрашивает: «А где папа?». Вспоминал Кошкина, Морозова, Берга – мёртвых, преданных, оставшихся в той, другой жизни, которая теперь казалась сном.

А утром он пошёл к «Пану».

Контора стояла отдельно, в конце лагерной территории, за вторым рядом колючей проволоки. Деревянный дом на высоком фундаменте, с крыльцом и резными наличниками – уродливое напоминание о том мире, где люди ещё живут, а не выживают. Охрана пропустила его по записке, которую принёс «Кулак». Максим поднялся на крыльцо, вытер ноги о рваный коврик, постучал.

– Войдите.

Кабинет был тесным, заваленным бумагами. На стенах портреты Сталина, карта БАМа, расписание работ. Пахло махоркой, селёдкой и старым деревом. «Пан» – полковник с усталым лицом и белыми, как снег, волосами сидел за столом, вертел в руках карандаш.

– Е-317? спросил он, не поднимая головы.

– Я.

– Садись.

Максим сел на табурет, стоящий напротив. Стол разделял их, как барьер между двумя мирами – миром власти и миром бесправия.

– Говорят, ты инженер, начал «Пан». Танки строил. Т-34. Где учился?

– В Красноярске. В институте. И на заводе.

– И за что тебя? – «Пан» поднял глаза, и Максим увидел в них не любопытство – усталую, профессиональную жестокость.

– Не знаю, ответил он. Сказали саботаж. Диверсия. Подрыв цеха. Хотя я лежал в больнице.

Глава 9
Бригадир

– Знаю, неожиданно сказал «Пан». Я читал твоё дело. Сомнительное, скажу я тебе. Но не мне решать. Мне нужно, чтобы ты делал то, что умеешь. Здесь, для меня. Для лагеря. Для плана. Справишься?

– Справлюсь, твёрдо сказал Максим.

– Тогда слушай задачу. «Пан» развернул карту, ткнул пальцем в точку посреди леса. Вот здесь нужно проложить пять километров железнодорожной насыпи. Грунт вечная мерзлота, камни. Техники нет, только руки. Срок три месяца. Если не уложимся, Москва снимет голову мне. А я сниму голову тебе и твоей бригаде. Вопросы?

– Есть, Максим помолчал. Мне нужны люди. Толковые. И инструмент, не тот хлам, что сейчас. И право менять технологию, если я найду способ работать быстрее.

– Людей дам. Инструмент выпишу, но не сразу. А технологию меняй. Но без самодеятельности. Всё через меня.

– Договорились.

«Пан» кивнул, встал, давая понять, что разговор окончен.

– Иди. Завтра приступаешь. Назначаю тебя старшим бригады. Не подведи.

Максим встал, повернулся к двери.

– Егоров, окликнул «Пан», и Максим замер, услышав свою фамилию. Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь, ты выживешь. Если нет, то умрёшь. Быстро. Но чисто. А теперь свободен.

Максим вышел. На крыльце он остановился, подставил лицо ветру. Вдалеке, за проволокой, чернела тайга, и где-то там, в этой тайге, лежал его новый фронт. Не танки, не «Катюши», а просто земля, которую нужно заставить работать. Как всегда, голова и руки. Только теперь под дулами автоматов.

Он вернулся в барак, лёг на нары. Рядом завозился Доктор.

– Ну что? шепнул он.

– Назначили старшим бригады, ответил Максим. Будем строить железную дорогу.

Доктор помолчал, потом сказал:

– Значит, теперь ты наш бригадир. Поздравляю. Это хуже, чем расстрел.

– Знаю, ответил Максим. Но у меня нет выбора.

Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без снов, сон человека, который уже не надеется на чудо, но ещё не научился умирать.

А за окном занимался новый день. И в этом дне было всё: тайга, холод, работа и маленькая, почти незаметная надежда, на то, что даже в аду можно выжить, если помнить, зачем ты здесь.

Звание «старший бригады» оказалось не привилегией, а каторгой вдвойне. Максим понял это на следующее же утро, когда вместо привычного подъёма в пять его разбудили в четыре. Конвойный, молодой парень с обветренным лицом, ткнул прикладом в плечо:

– Е-317, к Пану. Быстро! Побежал!

Пан ждал в своей конторе, разливая чай из гранёного стакана. На столе лежала карта участка, исчерченная красными линиями.

– Егоров, сказал он, не глядя. Твоя бригада сто двадцать человек. Инструмент что есть. Срок как ты помнишь три месяца. Если не уложишься… Ну ты знаешь…

– Знаю, перебил Максим. Снимете голову с плеч.

Пан поднял глаза, усмехнулся:

– Умный, но дерзкий. Смотри, чтобы дерзость не стала твоим последним словом в этой жизни…

– Мне нужно топливо, чтобы греть воду для рабочих, сразу перешёл к делу Максим. И горячая пища два раза в день, а не один. Иначе через неделю половина бригады сляжет, и никакой инструмент не поможет.

Пан забарабанил пальцами по столу.

– Топливо дам. Горячую пищу нет. Устав не позволяет.

– Тогда разрешите мне самому организовать походную кухню из подручных средств. И бригада будет работать в две смены.

– Ты что, Егоров, издеваешься? Пан прищурился. Какая ещё вторая смена? Здесь тебе не завод.

– А здесь, вечная мерзлота, спокойно ответил Максим. Если мы будем работать только в светлое время, не уложимся. А ночью можно греть руки у костров, сменяться каждые два часа, чтобы не замерзали. Я отвечаю за результат.

Пан долго молчал, потом махнул рукой:

– Лады. Делай, что хочешь. Но если народ разбежится, ты ответишь. А теперь иди, строй свою «кухню».

Максим вышел. В груди горело холодное, злое пламя. Ему дали свободу, ту самую, о которой он просил. Но цена этой свободы была жизнь сотни человек. И его собственная.

Первым делом он собрал бригаду у барака. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в рваные телогрейки. Кто-то кашлял, кто-то злобно косился на нового бригадира. Уголовники впереди, сколоченные своей стаей. Политические чуть поодаль, бледные, затравленные. Новички, те, кто прибыл вместе с Максимом, жались к стенке.

– Слушайте сюда, сказал Максим, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все. Я старший. Меня зовут Егоров. Те, кто будет работать, будут есть. Те, кто будет саботировать, умрут от голода или от холода, потому что конвой не станет возиться.

– А ты кто такой, чтобы указывать? крикнул кто-то из уголовников.

Максим посмотрел в ту сторону. «Кулак» стоял с краю, скрестив руки на груди, и молчал. Видимо, решил посмотреть, на что способен новый начальник.

– Я тот, кто сделает так, чтобы вы не дохли как мухи, ответил Максим. Завтра приступаем. Сегодня разбивка на звенья. Те, кто умеет обращаться с пилой, топором, ломом, ко мне. Остальные к Доктору.

– К Доктору? удивились.

– Он будет отвечать за кухню и санчасть. У нас будет горячая еда два раза в день. И кипяток на обогрев.

Люди зашумели. Горячая еда это было неслыханно. Даже «Кулак» поднял бровь.

– Врёт, прошептал кто-то.

– Посмотрим, ответил Максим. Расходитесь.

До вечера он ходил по участку, намечая, где поставить временные навесы для ночной смены, где развести костры, где устроить спуск брёвен к реке. Всё нужно было делать из того, что есть: из жердей, из подручных досок, из старых рельсов. Максим рисовал палкой на снегу схемы, объяснял бригадирам звеньев, те кивали, но в глазах было недоверие.

– Ты это серьёзно? спросил один из бывших рабочих, плотный мужик с обветренным лицом. Из говна и палок мы должны построить дорогу?

– Мы должны построить насыпь, ответил Максим. А для этого нужно, чтобы брёвна сами катились к месту укладки. Если сделать жёлоб из горбыля, можно спускать их без тачек. Сэкономит силы.

– Жёлоб из горбыля? мужик хмыкнул. А где взять горбыль?

– Напилим. Из тех брёвен, что непригодны для лежней.

Обсуждение затянулось до темноты. Максим не заметил, как замёрзли руки. Доктор принёс кипяток, разлил по кружкам.

– Ты слишком много на себя берёшь, сказал он, присаживаясь рядом. Люди устали, они не верят, что всё это не зря.

– А я верю, ответил Максим. Иначе зачем тогда жить?

Доктор посмотрел на него и покачал головой.

– Ты опасный человек, Егоров. Ты заставляешь верить даже меня.

Первая неделя была адом. Максим спал по три-четыре часа в сутки, просыпался от холода и снова бежал на участок. Ночная смена работала у костров, перекликаясь в темноте. Люди падали от усталости, но он поднимал их, обещая горячий суп утром и вечером. Доктор варил баланду в вываренных бочках, добавляя в неё всё, что можно было добыть у кладовщика за дополнительный табак – сушёную рыбу, жир, иногда даже крупу.

«Кулак» сначала держался в стороне, но через несколько дней сам подошёл к Максиму.

– Ты, Егоров, странный, сказал он, понизив голос. Не похож на политического. И на уголовника тоже.

– А на кого похож? спросил Максим.

– На инженера, который оказался не в том месте, не в то время. Но дело своё знаешь. Мои люди говорят, что с тобой работать легче. Ты не гонишь, а учишь.

– Учить не умею, ответил Максим. Просто показываю, как не убиваться зря. Если человек будет работать умно, он выполнит норму и останется жив.

– А если не останется?

– Значит, плохо показывал.

«Кулак» усмехнулся и ушёл. С тех пор его уголовники перестали цепляться к политическим и новичкам. Общая цель – выполнить план, чтобы получить пайку, – объединила всех.

К концу второй недели бригада Максима выдала полторы нормы. «Пан» был доволен, впервые за много месяцев его участок не проваливал план. Он вызвал Максима, похлопал по плечу:

– Молодец, Егоров. Так держать. Получишь добавочный паёк.

– Спасибо, ответил Максим. Но лучше дайте ботинки людям. У половины бригады ноги в кровь.

– Ботинки? «Пан» замялся. Ботинки мы не выдаём. Устав.

– Тогда разрешите тачать их из старых покрышек. У нас есть покрышки от грузовиков, их всё равно сжигают.

– Лады, махнул рукой «Пан». Делай. Но чтобы без самодеятельности.

Максим кивнул и вышел. Ему казалось, что каждый маленький шаг вперёд даётся ценой огромных усилий. Но эти шаги были единственным, что отделяло его от бездны.

Эта зама была самой настоящей, с настоящими морозами, с пургой, которая заметала дороги и делала работу почти невозможной. Бригада перешла на круглосуточный режим: одни спали, другие работали, затем сменялись. Максим организовал очередь у костров, чтобы никто не отморозил руки и ноги. Доктор лечил обморожения, вырезал отмершие ткани, молился, чтобы не началась гангрена.

Однажды ночью, когда Максим проверял укладку лежней, к нему подошёл молодой парень из новичков, плача.

– Товарищ бригадир, у меня брат пропал. Он ушёл за водой к проруби и не вернулся. Уже три часа.

– Где прорубь? спросил Максим.

– В полукилометре отсюда, у старого русла.

Максим не раздумывая взял верёвку, фонарь и пошёл. Конвойный крикнул вслед: «Стой, стрелять буду!», но Максим уже скрылся в темноте.

Он нашёл парня у проруби, тот провалился под лёд, вцепился в край, но вылезти не мог, потому что руки окоченели. Максим лёг на живот, подполз, обвязал его верёвкой и вытащил. Оба промокли до нитки. Возвращались бегом, чтобы не замёрзнуть насмерть.

Доктор отпаивал их кипятком, растирал спиртом, который хранил для самых тяжёлых случаев. Максим отделался насморком. А парень, которого спасли, назвал его «отцом». Так за бригадиром и закрепилось прозвище – «Отец».

Декабрь выдался снежным. Насыпь росла медленно, но росла. «Пан» присылал сводки в Москву, писал, что план будет выполнен досрочно. Егорову он велел готовить отчёт о рационализаторских предложениях, как он организовал работу, как сэкономил материалы, как снизил смертность.

Максим писал отчёт по ночам, при свете коптилки, сжигая остатки сил. Он знал, что эти бумаги это его единственная защита. Если он будет полезен, его не убьют. По крайней мере, не сразу.

Перед Новым годом в бараке устроили «праздник», достали тайком припрятанную крупу, сварили кашу с маслом, закурили махорку. «Кулак» достал гармонь, кто-то запел. Максим сидел у печки, глядя на огонь, и думал о Наталье. О том, как они могли встречать Новый год. О том, что она, наверное, уже родила. Мальчика или девочку? Здоровы ли они?

Доктор присел рядом.

– Грустишь, Отец? спросил он.

– Вспоминаю, ответил Максим. Дом.

– У всех есть дом. Только не все до него доходят.

– А ты? Кого оставил?

– Жену, дочь. Они в Саратове. Пишут редко. Но письма приходят, значит, живы.

Они помолчали. Сосед, бывший учитель, читал стихи Есенина. Гармонь плакала в темноте.

– Егоров, позвал «Кулак» из угла. Ты, говорят, в танках понимаешь. А как ты думаешь, когда война начнётся?

– Скоро, ответил Максим. Готовиться надо.

– А мы тут готовимся. Дорогу строим. Для победы.

– Для победы, согласился Максим и отхлебнул кипятка.

Новый наступивший год встретили молча. Ни тостов, ни поздравлений, просто очередной день, очередная смена. Максим не спал, лежал на нарах, слушал, как завывает вьюга за стеной. Вспоминал прошлый Новый год: Наталья, Ванятка, ёлка с самодельными игрушками, Громов, Петров, шумный стол. Теперь вместо ёлки колючая проволока, вместо шампанского – кипяток.

Но он не сдавался. Каждое утро поднимал бригаду, каждую ночь проверял участок. В марте, когда ударили последние морозы, насыпь была готова на три четверти. «Пан» прислал новость: Москва довольна, Егоров представлен к… к «улучшению условий содержания». Что это значило, никто не знал. Но Максим понимал, его начали ценить. А это значило, что он нужен живым.

В апреле случилось неожиданное, в лагерь привезли большую партию новых заключённых. Среди них, как узнал Максим от «Кулака», были инженеры из Красноярска, Харькова, Киева, даже из Москвы. Кого-то он знал понаслышке. Но один человек заставил его сердце биться чаще.

Когда колонну вели мимо барака, Максим увидел его, высокий, сутулый, в очках, с трясущимися руками.

– Кошкин! крикнул он, забыв о конвое.

Тот поднял голову, узнал, замер. Конвойный ударил его прикладом, заставляя идти дальше. Но взгляд Кошкина, потерянный, удивлённый, остался с Максимом на всю ночь.

– Кошкин здесь, прошептал он Доктору. В этом лагере.

– Кто это? спросил Доктор.

– Конструктор. Мой конструктор. Мы вместе танки делали. Он не должен был оказаться здесь.

– Все, кто здесь, не должны были оказаться, ответил Доктор. Но они здесь. И ты ничего не можешь сделать.

– Могу, твёрдо сказал Максим. Я теперь старший бригады. Я могу просить.

Он пошёл к «Пану» на следующее утро. Тот слушал, барабаня пальцами по столу.

– Ты хочешь, чтобы я перевёл этого Кошкина в твою бригаду? переспросил он.

– Да. Он инженер. Он поможет строить насыпь. Вы получите план досрочно.

– А если он откажется?

– Он не откажется. Я за него отвечаю.

Пан долго думал. Потом кивнул.

– Ладно. Пусть работает у тебя. Но если что ты ответишь.

Максим вышел. Ему казалось, что он только что выиграл самую важную битву в своей жизни. Но впереди были новые.

Кошкина привели в барак через два дня. Он был бледен, худ, с лихорадочным блеском в глазах. Увидев Максима, заплакал.

– Егоров… прошептал он. Я думал, вы мертвы.

– Жив, ответил Максим. И ты будешь жить. Мы сделаем эту дорогу. А потом… потом увидим.

– Увидим что?

– Войну. И победу.

Кошкин не спросил, откуда Максим знает. Он просто поверил, потому что у него не осталось ничего, кроме веры.

Весна пришла на БАМ поздно, только в мае снег начал таять, обнажая мёрзлую, каменистую землю. Насыпь была почти готова. Бригада Максима перевыполняла план каждый месяц. «Пан» уже не скрывал гордости, он писал рапорты в Москву, упоминая Егорова и его «рационализаторский метод».

Кошкин быстро втянулся в работу. Он был слаб физически, но голова работала по-прежнему ясно. Вместе с Максимом они придумали новые приспособления: клинья для раскалывания крупных камней, рычаги для подъёма брёвен, простейший подъёмник из брёвен и верёвок.

– Если бы у нас был металл, мечтал Кошкин, мы бы построили кран.

– Будет и кран, отвечал Максим. После войны.

– Вы правда верите, что она будет?

– Знаю. Мы должны успеть.

Осень этого года выдалась дождливой. Максим простудился, отлежался пару дней, но затем снова вернулся к работе. Доктор ругался, но помочь ничем не мог, лекарств не было.

Кошкин вёл себя тихо, замкнуто. Он почти не вспоминал прошлое, не спрашивал о Наталье, не говорил о Морозове. Только работал.

Однажды, когда они сидели у костра после смены, Кошкин вдруг сказал:

– Егоров, вы знали, что Сталин лично подписал приказ о моём аресте?

– Нет, ответил Максим. Но догадывался.

– Он не верит никому. Даже тем, кто строил ему танки.

– Он верит только результату. А результат это мы. Пока мы нужны, мы живы.

Кошкин покачал головой, но спорить не стал.

Зима стала для Максима временем испытаний. Морозы достигали пятидесяти градусов, люди умирали от холода и истощения, но бригада продолжала работать. Максим организовал переносные укрытия из брёвен и брезента, где можно было отогреться и перекусить. Доктор варил отвары из хвои, чтобы спасать от цинги.

«Пан» оценил его усилия, он дал Максиму дополнительный паёк и разрешил самому распределять продукты среди бригады. Это была огромная власть, и Максим пользовался ею осторожно, чтобы не вызвать зависти и ненависти.

К весне насыпь была готова. Пять километров железной дороги, проложенных вручную, через тайгу и болота, через камни и вечную мерзлоту. Первый поезд прошёл по новой ветке в апреле. «Пан» устроил митинг, благодарил бригаду, обещал пряники и улучшения.

Максим стоял в стороне, смотрел на дымящий паровоз и думал о том, что в запасе у него осталось очень мало времени до войны. А он всё ещё здесь.

Но он не сдавался. Он знал, что выживет. И дождётся своего часа.

Глава 10
Освобождение

1938 год прошел в лагере как один долгий, выматывающий день. Максим уже не считал недели, а только смены. Подъем, работа, баланда, короткий сон и снова подъем. Бригада привыкла к нему, называла «Отцом», не только за глаза, но и в лицо. Даже «Кулак» перестал цепляться, признал его авторитет. Кошкин работал рядом, молчаливый, сосредоточенный, иногда они перебрасывались фразами о прошлой жизни: о заводе, о чертежах, о Т-34–85, который так и не успели запустить, что было их главной мечтой.

Летом 1938 года сдали очередной участок. «Пан» был доволен, но новых поблажек не давал. Время от времени в лагере появлялись проверяющие из Москвы, расспрашивали о методах работы, записывали информацию. Максим понимал, что его имя уже известно наверху, там в Москве, не только как строитель танков, а как заключенный, который строит железную дорогу. Но надеяться на освобождение было глупо, уж очень большой человек хотел, чтобы он сгнил здесь.

Осенью умер наш Доктор. Просто не проснулся однажды утром и все. Сердце бедняги не выдержало. Максим сам копал ему могилу. Бригада стояла молча. «Кулак» сказал: «Царствие небесное». И все разошлись. По людски хоронить было некогда, план никто не отменял, это самое важное.

А через неделю случилось то, что Максим запомнил на всю жизнь.

Был поздний вечер. Бригада вернулась с делянки, усталая, голодная. Максим, как обычно, задержался, проверил инструмент, поговорил с Паном о завтрашнем задании. Возвращался в барак уже в сумерках, когда лагерь затихал и только вышки светились прожекторами.

Он не услышал шагов за спиной. Удар пришёлся в плечо: острая боль пронзила тело, и только потом Максим понял, что его ударили ножом. Второй удар он успел отбить рукой, лезвие полоснуло по предплечью, и тут же нападавший навалился сзади, пытаясь ударить в шею.

– Помогите! заорал Максим, падая в снег.

Нападавший был силен. Он придавил его, нанося удары, но Максим изворачивался, цеплялся за камни, кричал. Из темноты выскочил Кошкин, услышал крики, бежал на звук. Он ударил нападавшего ломом по голове, тот охнул и замер. Кошкин помог Максиму подняться.

– Вы ранены! закричал Кошкин, увидев кровь, которая заливала телогрейку.

– Пустяки, прохрипел Максим, но ноги подкосились и он снова рухнул на землю.

Набежали люди, конвойные. Нападавшего, молодого уголовника, недавно прибывшего в лагерь, скрутили. В кармане у него нашли записку. Ни подписи, ни имени, но Максим понял всё без слов.

– Ежов, прошептал он. Это его рук дело. Последний приказ.Да чтоб он сдох, тварь.

Лазарет: отдельный барак, провонявший йодом, стал его домом на две недели. Доктор умер, лечить было некому, но нашелся фельдшер из новичков, бывший военный медик. Он зашил раны как смог, обработал их, перевязал.

– Повезло вам, товарищ бригадир, сказал он. Нож прошёл в сантиметре от лёгкого. Ещё немного и всё.

– Значит, не судьба, ответил Максим и отвернулся.

Кошкин навещал его каждый день. Приносил баланду, кипяток, подбадривал.

– Выздоравливайте, Егоров. Без вас бригада не тянет.

– А ты на что? Ты же инженер. Мог бы и сам.

– Без вас не могу, тихо сказал Кошкин. Я уже привык, что вы рядом и все решаете.

Максим усмехнулся. В лагере они стали ближе, чем на заводе. Там их разделяли должности, чертежи, планы. Здесь осталась только человеческая привязанность.

Лежать он не привык. Через десять дней, едва зажили швы, он уже был на ногах. Пан, увидев его в строю, только покачал головой:

– Железный ты, Егоров. Не человек, а живучий робот.

– Работать надо, ответил Максим. План не ждёт.

Зима выдалась лютой, но насыпь росла. Кошкин придумал новый способ укладки шпал, и норма снова перевыполнялась. «Пан» прислал благодарность, но Максим уже не ждал наград. Он просто делал своё дело, потому что иначе было нельзя.

1939 год наступил незаметно. Та же тайга, тот же снег, те же вышки с пулемётами. Максим уже отвык от мысли, что когда-нибудь выберется отсюда.

Январское утро выдалось морозным, под пятьдесят. Люди вышли на работу затемно, перекликаясь в темноте. Максим проверял инструмент, когда к нему подбежал запыхавшийся конвойный.

– Е-317, к Пану. Срочно. Живо.

Максим не удивился. Вызывали часто, то за отчётом, то за новой рационализацией. Он пошёл, на ходу застегивая телогрейку.

В конторе было жарко натоплено. Пан сидел за столом, бледный, напряжённый. Рядом с ним незнакомый человек в штатском, но с выправкой военного. В руках у него была папка с грифом «Совершенно секретно».

– Егоров, сказал Пан, не поднимая глаз. Садитесь.

Максим сел. Сердце билось ровно, но внутри всё сжалось. Такие вызовы обычно заканчивались плохо.

– Перед вами, начал незнакомец, работник государственной безопасности Козырев. Я уполномочен объявить решение по вашему делу.

– Слушаю, ответил Максим.

Козырев открыл папку, достал несколько листов, подписанных красными чернилами.

– В ходе следственных мероприятий установлено, что дело в отношении вас, Егоров Максим Сергеевич, было сфабриковано. Диверсия на заводе в Красноярске организована бывшим наркомом внутренних дел Ежовым Николаем Ивановичем, ныне арестованным. В его сейфе обнаружены подлинные документы, подтверждающие вашу невиновность. А также доказательства того, что он отдал приказ о вашем убийстве осенью прошлого года. Слава богу, неудавшийся.

Максим замер. В голове шумело, как в тот день, когда взорвался цех.

– Ежов арестован? переспросил он.

– Да, кивнул Козырев. Его следствие продолжается. Вам выносится полная реабилитация. Вы свободны, товарищ Егоров.

Свободен. Это слово ударило наотмашь. Максим не верил. Не мог поверить. Столько лет ада, столько лет работы на износ, годы смерти, покушений и надежды и вот, просто «свободен».

– А завод? спросил он. Я снова инженер? Я возвращаюсь?

Козырев и Пан переглянулись.

– Все подробности вам сообщат в Красноярске, уклончиво ответил майор. Там вас ждут. Приказ подписан лично товарищем Берией.

Берия. Новый хозяин НКВД. Максим не знал, что и думать. Но выбор был невелик.

– Когда я могу ехать?

– Прямо сейчас. Ваши документы готовы. Вещи… вещей у вас нет, усмехнулся Козырев. – Конвой проводит до станции. Вас ждёт отдельный вагон.

– Отдельный? Максим не поверил.

– Вы свободный человек, товарищ Егоров, повторил майор. И не просто свободный. Ваше имя известно в Москве. Не подведите.

Максим встал. Ноги дрожали, но он заставил себя идти ровно. У двери он обернулся.

– А Кошкин? Михаил Ильич Кошкин? Он тоже невиновен. И он спас мне жизнь. Он должен ехать со мной.

Пан и Козырев снова переглянулись.

– Кошкин? переспросил Пан. Тот, что из Харькова?

– Да. Только он из Красноярска, ранее был из Харькова. Он мой конструктор. Без него завод не запустить.

Козырев полистал бумаги, нашёл какую-то справку.

– Вот его справка. Хорошо. Кошкин тоже реабилитирован. Можете взять его с собой.

Максим вышел. На крыльце он вдохнул морозный воздух полной грудью. Не верилось. Но на душе было легко, как много лет не было.

В бараке он собрал свои нехитрые пожитки: рваную телогрейку, кружку, ложку. (примета такая, чтобы не возвращаться). Кошкин стоял рядом, молчал. Глаза его были мокрыми.

– Мы едем домой, Михаил Ильич, сказал Максим.

– Домой, повторил Кошкин. А что там?

– Увидим.

Прощание с бригадой было коротким. Люди смотрели на него кто с завистью, кто с надеждой. «Кулак» подошёл, молча пожал руку.

– Счастливо, Отец, сказал он. Может, и до нас когда очередь дойдёт.

– Дойдёт, ответил Максим. Держитесь.

Он хотел еще что-то сказать, но слова застряли в горле. Он повернулся и пошёл к воротам, за которыми уже дымил паровоз.

Поезд стоял на тупиковой ветке, товарняк, но для них выделили отдельную теплушку. Не пассажирский вагон, конечно, но чище, чем те, в которых везли сюда. На полу свежая солома, в углу печка-буржуйка. Конвойный принёс хлеб, кружку, термос с кипятком.

– Выезжаете прямо сейчас, сказал он и захлопнул дверь.

Максим и Кошкин сели на нары, прижались друг к другу, чтобы согреться (разумеется плечо к плечу). Поезд дернулся, заскрипел колесами, и тайга поплыла за окном.

Сначала ехали молча. Каждый думал о своём. Максим о Наталье, о детях, о том, как они встретятся. Кошкин о жене, о сыне, о том, что они, наверное, уже считают его погибшим.

– Вы слышали новости? вдруг спросил Кошкин. Война началась?

– Нет, ответил Максим. Ещё нет. Но будет.

– Когда?

– Скоро. Очень скоро.

Поезд шёл на запад. За окном мелькали станции, полустанки, редкие огоньки. Теплушка раскачивалась, печка гудела, и где-то там, впереди, был Красноярск. Завод. Наталья. Ванятка. Новый ребёнок, которого он никогда не видел.

– Что мы будем делать? спросил Кошкин.

– Работать, ответил Максим. Строить танки. Готовиться.

– А нас примут? После лагеря?

– Примут. Мы нужны.

Они замолчали. Поезд тащился медленно, но Максим знал, каждый километр приближает его к дому. И он не опоздает. Не имеет права.

За окном начинался рассвет. Сизый, морозный, с первыми проблесками солнца. Максим смотрел на него и чувствовал, как сердце наполняется надеждой.

Он возвращался. Не героем, не мучеником, просто человеком, который выжил, чтобы сделать то, ради чего появился здесь.

А впереди была война. Но это уже совсем другая история.