Текст книги "Инженер из будущего. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11
Пустой дом

Поезд почти бесшумно прибыл в Красноярск ранним холодным утром, когда город ещё спал, закутанный в сибирскую позёмку. Максим и Кошкин вышли на широченный перрон и оба замерли. Вокзал сильно изменился. Новые продолговатые вывески, другие лица людей, другие запахи улицы. Но дело было не в этом. Дело было в том, что мир, который они оставили несколько лет назад, исчез. Растворился, вот просто взял и растворился. И никто не ждал их возвращения, никто не встречал их.

Максим не стал ждать попутку или автобус. Он почти бежал по обледенелым улицам, туда, где когда-то стоял барак, где жила Наталья, где рос Ванятка, в свой дом. Кошкин едва поспевал за ним, иногда спотыкаясь, но не отставал. В груди у Максима горел холодный огонь и надежда, что дверь откроется, и она будет там, с детьми, с пирогами, с улыбкой, с любовью.

Он завернул за угол и остановился. Барак стоял на месте, все такой же серый, обшарпанный, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Но окна были другие, нет старой трещины на стекле и пластыря на нем. И на двери новый замок, блестящий, чужой, не родной.

Максим поднялся на крыльцо, постучал. Никто не открыл. Он постучал сильнее и тогда дверь распахнулась. На пороге стоял незнакомый мужчина в рабочей робе, сонный, недовольный.

– Ты кто? спросил он, щурясь.

– Я… я здесь раньше жил, выдавил беспокойно Максим. Здесь жила семья Ковалевых и Егоровых. Наталья, её сын…

– Не знаю никаких Ковалёвых и Егоровых, отрезал мужчина. Нам эту квартиру дали недавно. А кто до нас был не наше дело.

– А куда они переехали? Может, вы знаете?

– Сказал же не знаю. Идите отсюда, нечего людей с утра будить, а то милицию позову.

Дверь захлопнулась. Максим стоял, глядя на облупившуюся краску, на щербатый порог, который когда-то сам чинил. Внутри всё оборвалось.

– Пойдём к соседям, тихо сказал Кошкин, положив руку ему на плечо.

Тетя Даша жила рядом, в такой же барачной комнате. Максим помнил её, бойкую, говорливую, всегда с пирогами. Она открыла дверь не сразу, долго смотрела в глазок, потом осторожно приоткрыла.

– Чего надо? спросила она, и голос ее был жестким, незнакомым.

– Тетя Даша, это я, Егоров, Максим, сказал он. Я вернулся.

Она побледнела. Попыталась захлопнуть дверь, но Максим успел подставить ногу.

– Я не враг, меня реабилитировали, быстро заговорил он, доставая документ. Вот, смотрите, все бумаги. Меня подставили. Ежова арестовали, дело пересмотрели.

Тетя Даша взяла бумаги, долго водила по ним пальцем, хотя читать, наверное, не умела. Потом вернула и молча посторонилась.

– Заходи, сказала она глухо. Но помни: ты здесь не нужен.

Комната была такой же тесной, как и прежде, но пахло теперь не пирогами, а кислой капустой и дешёвой махоркой. На столе лежали газеты, старые, ещё с портретами Ежова. Тетя Даша опустилась на табурет, сложила руки на коленях.

– Ты бы лучше не приходил, Егоров, сказала она, грубо и жёстко. Мы тут все очень намучились из-за тебя.

– Что случилось? спросил Максим, хотя сердце уже знало ответ.

– А то и случилось, она тяжело вздохнула, тяжело, по-старушечьи. Как тебя забрали, так и понеслось. Ванятку в школе дразнили «сын врага народа». Он дрался, его исключили. Наталью пробовала работать, так ее везде выгоняли как «жена изменника». Она плакала, металась, писала куда-то, в Москву, да кто её слушал? Никто.

Максим сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он хотел спросить про девочку или мальчика, но боялся, что голос дрогнет.

– А ещё, продолжала тетя Даша, у них же дочка родилась, уже после того как тебя забрали. Лариса назвали. Мы её почти не видели, Наталья никого не пускала, боялась, что и ребенка заклеймят дочерью изменника.

– А потом? выдавил Максим.

– А потом она собрала вещи и уехала. Сказала только: «Не могу здесь больше». И всё. Детей забрала, Ванятку и малую. И уехала. Куда никто не знает.

– И никто не знает, куда? переспросил Кошкин.

– Никто, повторила тетя Даша. Говорили, может, в Солонцы подались, к деду вашему, к Дорофеичу. А может, в другой город. Время такое, люди пропадают, и не спрашивай.

Максим встал, сунул документ в карман. В голове шумело. У него есть дочь. Лариса. Она никогда не видела отца.

– Спасибо, тетя Даша, сказал он. Извините, что побеспокоил, за беспокойство.

– Ты извини, что мы тебя врагом считали, ответила она. Но тогда так было. Выживали как могли.

Он уже взялся за дверную ручку, но тетя Даша остановила его.

– Погоди, Егоров. Ты хоть знаешь, что сейчас на заводе творится?

– Нет, ответил Максим. А что там?

– Ничего хорошего. Всех твоих людей разогнали. Производство танков свернули. Теперь там непонятно чем занимаются. Не ходи туда, не надо. Себе дороже.

Максим кивнул и вышел.

На улице он долго стоял, глядя на новое окно своей бывшей квартиры. Кошкин молча ждал рядом.

– Что будем делать? Наконец спросил он наконец.

– Сначала Солонцы, ответил Максим. Если Наталья уехала, она могла податься к Дорофеичу. У неё больше никого не было.

– А если её и там нет?

– Тогда будем искать дальше.

Они двинулись не на вокзал, а на окраину города, туда, где кончался асфальт и начиналась просёлочная дорога на Солонцы. Максим знал этот путь, когда-то он ездил здесь на своей «Ниве», в другой жизни, которая теперь казалась сном. Сейчас у него не было ни машины, ни лошади, ни даже попутки. Только ноги и надежда.

– Дойдём? спросил Кошкин, глядя на темнеющее небо.

– Дойдём, ответил Максим. К утру будем на месте.

Они двинулись вдоль дороги, обходя лужи и колдобины. Ветер сильно дул в лицо, нёс позёмку, но Максим шёл быстро, почти бежал. Кошкин едва поспевал, иногда задыхался, но не жаловался.

В Солонцах они были уж как начало светать. Деревня спала, лишь изредка лаяли собаки. Луна освещала покосившиеся заборы, заколоченные окна, черные провалы сараев. Максим узнал избу Дорофеича, ту самую, с резными наличниками, которую когда-то подправлял. Дверь была заколочена крест-накрест, крыльцо разобрано. Он постоял, глядя на темные окна, и тихо сказал:

– Прости, дед. Не уберег.

Кошкин стоял рядом, не мешая.

– Где будем отдыхать? спросил он, сил нет совсем, обратно дорогу я сейчас не осилю

– У бабки Агафьи, ответил Максим. Она старая, но добрая. Должна пустить.

И они пошли по деревне, стучась в редкие окна, где ещё горел свет.

Глава 12
Солонцы. Пепел

Бабка Агафья открыла свою старую потертую дверь не сразу. Долго гремела старыми засовами, шеркала по половицам, бормотала что-то неразборчивое, то ли молитву, то ли проклятие в их адрес. Наконец дверь приоткрылась, и в щель выглянуло сморщенное, как печёное яблоко или курага, лицо с живыми, цепкими глазами.

– Кого там нелегкая принесла? спросила она сипло, ворча, но без злобы.

– Здравствуйте, бабка Агафья, сказал Максим. Я Егоров. Может помните меня? Приезжал к Дорофеичу несколько лет назад.

Она прищурилась, вгляделась, потом вдруг распахнула дверь широко как только могла.

– Ба! воскликнула она. Сергеич? Живой? А мы уж думали, сгинул ты где, как многие, кто уже не вернулся.

– Живой, ответил Максим. Пустите отдохнуть и переночевать. И товарищ со мной.

– Проходите, проходите, гости добрые, засуетилась старуха. Место есть. Печка тёплая, картошка в чугунке. Не богато, но чем богаты тем и рады.

Изба у Агафьи была такой же, как у Дорофеича, бревенчатая, с низким потолком, везде лежат травы, запах соответствующий… В углу висели пучки зверобоя, мяты, ещё каких-то растений, названий которых Максим не знал. На печке дремал черный кот Вася, сворачиваясь клубком.

Агафья накрыла на стол: черный хлеб, вареная картошка с солью, кружка кипятка. Максим и Кошкин набросились на еду, сказывалась дорога, холод и пустой желудок. Старуха смотрела на них, качала головой.

– Дорофеича жалко, сказала она. Хороший был дед. Правильный. Не зазнавался. А умер как собака, в сугробе. Нашли только через день. Промерз весь, а в руке бутылка. Не выдержал, видать, одиночества.

– Я виноват, глухо сказал Максим. Не приехал, не проведал.

– А что бы ты сделал? усмехнулась Агафья. Ты ж тогда в лагере сидел. Слышали мы. По деревне слухи ходили,говорили, враг народа, диверсант. А я не верила. Не такой ты человек, Сергеич. Я людей чую.

– Спасибо, ответил Максим. А Наталья? Она не приезжала?

– Нет, Агафья вздохнула. Не было её здесь. Я бы знала. У нас деревня маленькая, все на виду. Спрашивала я про неё, никто не видел. Может, в райцентр подались, а может, вообще из края уехали. Время такое, сами знаете.

Максим опустил голову. Кошкин молчал.

– Отдыхайте, сказала Агафья, показывая на полати. А завтра день большой, может, чего и надумаете. После ночного путешествия Максим и Кошки уснули мертвым сном. Бабка куда-то ушла и до утра не появлялась, наверно к жениху.

Утром Максим проснулся от холода. За окном серело, на востоке розовела полоска зари. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как Агафья возится у печки, видимо уже пришла. Кошкин спал на соседних полатях, свернувшись калачиком, и тихо постанывал во сне, видно, снилось что-то тяжелое.

Максим поднялся, накинул телогрейку и вышел на крыльцо.

Солонцы просыпались. Из труб валил дым, где-то лаяла собака, скрипела телега. Всё было как раньше и в то же время не так. Дома казались ниже, люди старше, а воздух холоднее. Или это он сам изменился, стал старше на три года, проведённых в аду?

Он пошёл по деревне. Ноги сами несли его туда, где когда-то начиналась его новая жизнь, к мастерской.

Здание стояло на том же месте, но выглядело заброшенным. Дверь была приоткрыта, петли заржавели, окна выбиты. Максим толкнул створку, вошёл внутрь.

Пахло говном. Станки, которые он когда-то чинил, стояли на своих местах, но были покрыты ржавчиной. Токарный, на котором он показывал дяде Коле, как правильно точить, замер с разжатыми тисками. Фрезерный, где он вытачивал первые детали, затянут паутиной.

Максим провёл рукой по станине. Металл был холодным, мёртвым.

– Есть кто? спросил он, хотя знал, что никого нет.

Эхо ответило ему тишиной.

Он прошёл в угол, где стоял верстак, на котором когда-то чинил инструмент. Всё было на месте: молотки, напильники, тиски. Но везде лежал толстый слой пыли. Похоже, сюда никто не заходил с того самого дня, как он уехал

– Здорово, Сергеич, раздалось сзади.

Максим обернулся. В дверях стоял старик, тот самый, с которым он встречался вчера по дороге. В руке старик держал клюку, а в глазах недоверие и любопытство.

– Ты чего здесь ищешь? спросил он.

– Просто смотрю, ответил Максим. Раньше я здесь работал. Инструмент чинил, станки налаживал.

– Знаю, старик кивнул. Я тебя помню. Ты ещё председателю тогда понравился. А потом… ну, сам знаешь.

– Знаю, Максим опустил голову. А председатель где? Жив?

– Умер. Год назад. Сердце. Говорят, когда тебя арестовали, он переживал сильно. Ведь это он тебя в люди вывел. А потом его же и заклеймили «укрыватель врага народа». С работы сняли, пенсию урезали. Он и не выдержал.

Максим молчал. Вспомнил того председателя, коренастого, в кожаном пальто, с кубанкой на голове. Хороший был мужик. Справедливый. Он дал ему шанс, когда никто не давал.

– А колхоз? спросил он. «Красный пахарь» он ещё существует?

– Существует, старик махнул рукой в сторону полей. Только теперь там не пашут, а выживают. Молодёжь в города поразъезжалась, старики остались. Техники нет, ту, что была, разобрали. Лошади дохнут. Одни долги. И новый председатель – бестолковая сволочь.

– Понятно, сказал Максим.

Он вышел из мастерской, постоял на пороге. Поле за деревней лежало под снегом, то самое, где он когда-то помогал сеять, где впервые увидел, как растёт хлеб. Сейчас поле пустовало, и ветер гнал по нему позёмку.

– Что будешь делать? спросил Кошкин, который незаметно подошёл сзади.

– Не знаю, честно ответил Максим. Здесь ничего не осталось. Ни семьи, ни работы, ни людей, которые меня помнят.

– Ты сам себя не помнишь? спросил Кошкин.

– Помню, ответил Максим. Но этого мало.

Они вернулись к Агафье к обеду. Старуха накормила их щами, которые только что сварила, и спросила:

– Ну что, надумали?

– Поедем в Красноярск, ответил Максим. Надо на завод попасть. Хоть через охрану, хоть через забор, но попасть.

– Дело ваше, Агафья перекрестилась. Только будьте осторожны. Время сейчас такое, не ровен час, опять посадят.

– Не посадят, твёрдо сказал Максим. Я теперь реабилитированный. Документы есть.

– Документы, старуха усмехнулась. Документы они и сами писать умеют.

Перед уходом Максим зашёл в избу Дорофеича. Дверь была заколочена, но он нашёл щель, просунул руку и отодвинул засов. Внутри было темно, холодно, пахло запустением. Всё осталось как при старике: стол, лавки, печка, на которой он когда-то спал. Только вещей стало меньше, видно, соседи разобрали.

Максим постоял посреди комнаты, вспоминая свой первый день в этом времени. Как Дорофеич отпаивал его кипятком. Как называл племянником. Как учил выживать.

– Прощай, дед, сказал он. Спасибо тебе.

Он положил на стол горбушку хлеба, которую дала Агафья, символическую плату за ночлег и память. Вышел, приколотил дверь обратно.

Всё. Солонцы остались позади.

Дорога назад была тяжёлой. Ноги гудели, спина ныла, но Максим почти не чувствовал боли, он думал о Наталье, о детях, о заводе. Кошкин шёл молча, только изредка перекидывался парой слов.

– Егоров, а если нас на завод не пустят? спросил он.

– Пустят, ответил Максим. Не сразу, но пустят.

– А если нет?

– Тогда поедем в Москву. К Берии. Пусть объяснит, зачем я нужен стране.

– К Берии? Кошкин усмехнулся. Ты самоубийца, Егоров.

– Нет, но где-то я это уже слышал, ответил Максим. Я отец. И я должен найти свою семью.

Красноярск встретил огнями. Они вышли на окраину, туда, где кончалась просёлочная дорога и начинался асфальт. Заводские трубы дымили вдали, и Максим, глядя на них, почувствовал, как в груди загорается что-то, не надежда, нет, скорее злость. Злость на Ежова, на судьбу, на весь этот мир, который отнял у него всё.

Но он вернулся. И он не собирался сдаваться.

Глава 13
Завод, которого больше нет

Утро выдалось серым, промозглым и хмурым. Небо над Красноярском висело низко, будто налитое свинцом, и редкие снежинки падали на асфальт, стелились ровными полосами, затем от нагрузки превращались в грязную кашицу, ту противную, которую все не любят. Максим стоял на углу улицы, откуда открывался вид на заводскую проходную, и не мог заставить себя двинуться дальше. Кошкин ждал сзади, не торопил, все прекрасно понимал.

Красмаш изменился. Вывеска стала другой, новая, с какими-то незнакомыми буквами, хотя название осталось прежним. Забор покрасили в зелёный, поставили новые ворота с контрольно-пропускным пунктом. Охраны стало больше, не двое, как раньше, а целая группа в камуфляже, с собаками и автоматами. Максим подумал, что так охраняют либо что-то очень важное, либо что-то очень секретное. Но он знал: важного здесь больше нет. Секретного тем более. Видимо создают видимость.

– Пошли, сказал он Кошкину и направился к проходной.

Охранник, молодой, с квадратной челюстью и пустыми глазами, даже не взглянул на документы. Он посмотрел на Максима, на его рваную телогрейку, на обмотки вместо сапог, на осунувшееся лицо и усмехнулся.

– Ты куда, отец? спросил он лениво. Проходная только для работников завода. У тебя пропуск есть?

– У меня есть документ о реабилитации, ответил Максим, протягивая бумагу. Я работал здесь главным инженером. Мне нужно пройти.

Охранник взял бумагу, повертел, даже не читая. Вернул.

– Главный инженер, говоришь? он оглянулся на коллег, те заулыбались. А у нас главный инженер дядька солидный, в костюме ходит. А ты, извини, бомж бомжом. Иди отсюда, не позорься, пока я тебе пинка для ускорения не выдал.

– Я требую, чтобы меня пропустили, твёрдо сказал Максим. У меня есть законное право.Вы не имеете право мне отказать, я на вас буду жаловаться, иуда.

– Требуй, охранник пожал плечами. Только у нас свои законы. Не положено и всё. Вали, пока не позвали, а как позовут, то я как уж и быть тебя пропущу.

Максим шагнул вперёд, пытаясь пройти мимо. Охранник перегородил дорогу, упёршись рукой в грудь. Двое других подскочили сзади, схватили за локти.

– Ты чё, старый, буянить? один из них дышал в лицо табачным перегаром. Мы тебя быстро успокоим, пополам щас сломаем, почки отобъем, ребра пересчитаем.

– Пустите, сквозь зубы сказал Максим. Мне нужно на завод.

– А нам нужно, чтобы ты ушёл. По-хорошему. Иначе будет по плохому, а потом не обижайся.

Они вытолкали его за ворота. Максим пошатнулся, удержался на ногах, но телогрейка порвалась на плече. Кошкин подхватил его под локоть.

– Егоров, не надо, сказал он тихо. Убьют ведь.

– Пусть, ответил Максим, глядя на ворота. Пусть попробуют. Потом пожалеют!

Но он не полез больше. Зачем? Он уже понял, что его здесь не ждут и не узнают. Ворота закрылись, и завод стал недосягаемым, как другая планета.

Они отошли к забору, где ветер был не таким сильным. Максим прислонился к бетонной плите, закрыл глаза. В голове гудело. Всё, что он строил, всё, ради чего жил, завод, цеха, станки, чертежи превратилось в призрак.

– Может, обойдём с другой стороны? предложил Кошкин. Там есть старый вход, через склад. Я помню, мы через него иногда ходили.

– Бесполезно, ответил Максим. Охрана везде. И нас там тоже не ждут.

Он открыл глаза и вдруг увидел старика, который медленно шёл вдоль забора, волоча за собой метлу. Старик был согнут, одет в рваную телогрейку и ватные штаны, на голове старая будёновка, из-под которой торчали седые космы. Он шаркал ногами, подметал, но не асфальт, а снег. В этом не было смысла, но, видимо, так было нужно начальству.

Максим всмотрелся в лицо. Что-то знакомое было в этом старике, в его походке, в том, как он держит метлу, неловко, будто это не метла, а оружие.

– Федотыч? позвал он.

Старик вздрогнул, поднял голову. На него смотрели мутные, воспалённые глаза, но в них вдруг вспыхнуло узнавание.

– Сергеич? прошептал он, выронил метлу и побрёл к ним, спотыкаясь, падая. Сергеич, живой?

Максим подхватил его, обнял. Старик плакал, бил его кулаками в грудь, бормотал неразборчивое.

– Тише, тише, сказал Максим, гладя его по спине. Я здесь. Живой.

– А я уж думал, сгинул ты, Федотыч вытер слёзы грязным рукавом. Мне тут люди говорили, что тебя расстреляли. А я не верил. Не мог ты так просто умереть. Не такой ты.

– Не такой, согласился Максим. А ты что здесь делаешь?

Федотыч оглянулся, понизил голос:

– Дворником работаю. Оставили по старой памяти. Сказали, что я пенсионер, можно и на улице подметать. А мне всё равно был бы кусок хлеба.

– А в цех? спросил Максим. Тебя не пускают?

– Какой цех, Сергеич? Федотыч горько усмехнулся. Нет больше наших цехов. Всё переделали. Станки вывезли, людей разогнали. Теперь здесь, говорят, сельхозтехнику ремонтируют. Или нет? Я и сам не знаю. Нас, стариков, близко не подпускают.

– А Кошкин? спросил Максим, хотя знал, что тот стоит рядом. Воронцов? Громов?

– Разбежались, Федотыч махнул рукой. Кошкина твоего, как тебя забрали, под арест взяли. Потом, говорят, в лагерь отправили. А куда не знаю. Может, на Колыму, может, к вам на БАМ. Воронцов уехал на Урал, писал оттуда плохо там, голодно. Громов в Томске очухался, да только тоже не сладко. Петров… Петров не выдержал, помер. Сердце.

Максим слушал и чувствовал, как внутри всё холоднеет.

– А цех «К»? спросил он.

– Закрыли, Федотыч перекрестился. Опечатали, а потом и вовсе разобрали. Теперь там склад какой-то. Говорят, оборудование ваше, что не успели вывезти, на металлолом пустили. Но я не знаю, сам не видел.

– А танки? спросил Кошкин. Т-34, которые сделали? Куда они?

– Увезли, Федотыч пожал плечами. Говорят, на Дальний Восток. Чтобы с глаз долой. Чтобы никто не вспоминал, кто их делал и для чего. А может, и не на Дальний Восток. Может, на полигон, может, в утиль. Время такое ничего не разберёшь.

Максим сел на корточки, прислонился спиной к забору. Ноги не держали. Всё, что он создавал, цеха, станки, чертежи, коллектив, исчезло. Растворилось, как дым над трубой. Ежов выжег его дело дотла.

– А вы? спросил он Федотыча. Вы-то как? Живы?

– Живу, старик вздохнул. Тяжело, но живу. Комнату дали в бараке, не ту, что раньше, а поменьше. Пенсию копейки. Вот подметаю, добавляю. Сын в армии, дочь замужем в другом городе. Один я.

Он помолчал, потом добавил:

– А Наталья твоя? Ванятка? Нашёл?

– Нет, ответил Максим. Ищу. В Солонцах не было. В Красноярске след простыл.

– Ох, Сергеич, Федотыч покачал головой. За что же тебя так? За что?

– За то, что мешал, ответил Максим. За то, что правду знал. За то, что не боялся.

Федотыч рассказал ещё многое. Как после ареста Максима на заводе несколько дней стояла тишина. Люди боялись даже смотреть в сторону цеха «К». Как приезжали следователи, допрашивали всех подряд, искали «пособников». Как Воронцова выгнали из проходной пинками, как Громова вызывали на Лубянку, как Петрова прямо в цехе, при всех сняли с должности и увели в наручниках.

– Я тогда думал: всё, конец, говорил Федотыч, теребя в руках шапку. Но меня не тронули. Сказали: ты маленькая сошка, иди работай. А потом перевели в дворники, говорят, для твоего же блага, подальше от станков, чтобы не навредил.

– Вы бы не навредили, сказал Максим. Вы лучший инструментальщик, которого я знал.

– Знаю, Федотыч усмехнулся. Да только начальству не до инструментов было. Им бы планы отчитаться, да показатели сдать.

Он помолчал, потом спросил:

– А «Катюши»? Ты их успел?

– Успел, ответил Максим. Но говорят, и их разобрали.

– Жалко, вздохнул Федотыч. Такое оружие могли сделать, а всё закопали. Из-за каких-то склок, из-за власти.

Максим поднялся, отряхнул снег с телогрейки. В душе не осталось ничего, ни злости, ни надежды. Только пустота.

– Спасибо, Федотыч, сказал он. За всё спасибо. За правду.

– А ты куда теперь? спросил старик, глядя ему в глаза.

– В Москву. К Берии.

Федотыч перекрестился.

– Одумайся, Сергеич. Берия это не Ежов. Ежов был волк, а Берия тигр. Он тебя сожрёт и не подавится.

– А мне всё равно, ответил Максим. Если мои танки воюют, я должен быть там. Если Наталья пропала, я должен её найти. А если завод разрушен я построю новый.

– Берия не позволит, покачал головой Федотыч.

– Позволит, твёрдо сказал Максим. Я сделаю так, что он сам меня позовёт.

Он обнял старика, похлопал по спине и развернулся.

– Пойдём, Кошкин. Нам пора.

Они пошли к выходу. За спиной скрипела метла, Федотыч снова принялся за своё бессмысленное дело. Подмётал снег, который завтра выпадет снова. Как символ всего, что осталось от великого завода: бессмыслица, равнодушие, забвение.

Прошло время. Максим и Кошкин работали грузчиками на базаре. Зарабатывали деньги на билет в Москву и на то, чтобы некоторое время пробыть в Москве.

Но мысль про то, что нужно скорее в Москву не давала Максиму покоя.

И вот однажды они поехали на вокзал. Максим купил билеты до Москвы, плацкарт, самые дешёвые. Кошкин молчал, только изредка поглядывал на него с тревогой.

– Егоров, сказал он, когда они сели в вагон. Ты уверен? Берия это не шутка.

– Я ничего не боюсь, ответил Максим. После лагеря бояться нечего.

– А если он тебя арестует?

– Тогда я скажу ему всё, что думаю. И пусть делает, что хочет.

Поезд тронулся. За окном поплыли огни Красноярска, тая в темноте. Максим смотрел на них и чувствовал, как город, который он когда-то считал своим, отдаляется навсегда.

Он возвращался в Москву. Туда, где началась его слава и где случилось его падение. Туда, где сейчас сидел Берия, человек, от которого зависела его судьба. И судьба страны.

– Война будет, сказал он вдруг. Через два года, а до нее еще две войны. И мы должны быть к ней готовы.

– Две войны? Это как? спросил Кошкин.

– Скоро сам узнаешь, ответил Максим.

– А если нас не пустят? спросил Кошкин.

– Пустят, ответил Максим. Когда начнутся бои, каждый инженер будет на счету. Даже тот, кто был врагом народа.

Поезд набирал скорость. Огни Красноярска исчезли за горизонтом. Впереди была златоглавая Москва и неизвестность.