Текст книги "Системный тактик 4 (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Глава 14
Элина мгновенно вскакивает.
– Я готова!
Мира невозмутимо указывает на оставшийся кусок булочки. Сестра замирает, хватает его, запихивает в рот и с заметным трудом прожёвывает. Затем демонстративно разводит пустыми руками: препятствие устранено.
Через несколько минут мы втроём выходим из малой столовой.
В деловом крыле, где и располагается кабинет отца, несмотря на выходной видна сдержанная суета. Мимо проходят конторщики с папками под мышкой, из-за приоткрытой двери одного из кабинетов доносится негромкий голос Марсдена.
Мира стучит. Услышав разрешение, мы входим, и Эдвин отрывается от бумаг. При виде сразу трёх посетителей он откладывает перо и сначала смотрит на меня, затем на жену. Мира, проходя к креслу, легко касается моего плеча. Отец замечает этот жест (он и сделан таким, чтобы его непременно заметили), но семейное примирение не комментирует.
– Мы пришли за письмом Марики! – сообщает Элина.
Эдвин выдвигает верхний ящик и достаёт светло-серый конверт. На лицевой стороне ровным почерком выведено моё имя, клапан скреплён тёмно-синим воском. Печать цела. Воск под моими пальцами ломается с сухим щелчком. В конверте лежит единственный лист, сложенный втрое.
Корбин,
вчера вечером я узнала об исходе вашего соревнования. Поздравляю с очередной победой.
Сегодня утром из старого речного хранилища доставили несколько вещей из коллекции моего деда. Среди них находится складной макет местности со сменными пластинами – устройство, похожее на те, о которых мы говорили в вашей зимней галерее.
Если ваши планы и здоровье позволяют, приглашаю вас сегодня ко второму часу пополудни, чтобы оценить этот макет.
Марика
Элина дочитывает последнюю строку из-за моего локтя, недовольно морщит носик:
– Жаль, что она не пригласила меня. И когда это вы успели поговорить о макетах? Я ведь была рядом и ничего такого не помню.
Я перечитываю письмо. Его Марика пишет куда осторожнее, чем предыдущее. Возможно, переписку девушки теперь проверяют родственники?
Приглашение адресовано только мне, Мира и Элина в нём не упомянуты.
Я поднимаю взгляд на родителей:
– Если приглашён только я, могу ли я поехать с мамой и взять Элину?
– Томас, охрана и возница могут сопровождать тебя без отдельного приглашения. Они прибудут как твои люди и останутся в предназначенных для слуг помещениях. Твоя мать и сестра могут быть только гостями. Это другое.
– Я могу остаться вместе со слугами, – немедленно предлагает Элина.
– Не можешь, – одновременно отвечают родители, и сестра оскорблённо переводит взгляд с одного на другого.
Отец продолжает уже спокойнее:
– Привезти незваных гостей означает поставить Вейров перед выбором: принять их или оскорбить отказом прямо у дверей. Старые Дома подобных ловушек друг другу не устраивают… По крайней мере, случайно. Вейры, конечно, впустят вас, но такой визит без предупреждения все-равно оставит после себя осадок и будет выглядеть малость по-хамски. Несмотря на будущую родственную связь, наши Дома не столь близки, чтобы в любой момент навестить друг друга без приглашения. Вспомни – даже сестра твоей матери предупредила о визите заранее.
– Но спросить-то можно?
Эдвин кивает и объясняет, что сам вопрос приличий не нарушит. Важно сформулировать его так, чтобы Марика могла отказать без оправданий и обиды с нашей стороны.
– Моё присутствие объяснить легко, – добавляет Мира. – Скажем, что это твой первый визит в их дом после болезни, дополним тем, что вчера ты прошёл тяжёлое обследование. К тому же мы с Селестой найдём, чем заняться, пока вы разговариваете. Но я не хочу приезжать без её согласия и превращать личное приглашение Марики в визит всей семьи.
– Напиши Селесте отдельно, – предлагает Эдвин супруге. – Это будет лучшим выходом, чем просить Марику принимать будущую свекровь. Ей будет трудно ответить отказом так, чтобы это выглядело прилично.
– Пожалуй, так действительно будет лучше. Я сообщу, что Корбин попросил меня сопровождать его, и спрошу, удобно ли это. Если Селеста согласится, я поеду. Если нет, с тобой будут Томас и охрана, а в доме Вейров с вами будут находиться сопровождающие Марики.
Теперь все смотрят на Элину. Девочка выпрямляет спину и с достоинством спрашивает:
– Маму пригласить можно, потому что она мать, а меня нельзя, потому что я ребёнок?
– Тебя нельзя привезти без предупреждения, потому что ты будешь отдельной гостьей, – отвечает Эдвин. – Возраст здесь ни при чём.
– Тогда предупредите, – пожимает плечами сестра, уверенная, что нашла простое решение.
– Марика пригласила Корбина, милая. Возможно, она хочет показать ему что-то или поговорить наедине, насколько это вообще возможно при сопровождающих. Если мы попросим принять ещё и тебя, ей будет неловко отказать.
Элина вытягивает письмо у меня из рук и мрачно изучает его.
– Получается, если я поеду, Марике придётся весь день развлекать меня вместо разговора о макете, ради которого она позвала Корбина?
– Именно, – подтверждает отец.
Сестра тяжело вздыхает.
– Тогда я не поеду без приглашения, – решает она. – Но можно написать, что я буду рада, если она сама захочет меня пригласить?
– Это практически принуждение. После такой фразы человеку будет неудобно тебя не пригласить.
Элина возмущенно вскидывает голову:
– У взрослых совершенно невозможные правила!
Она стоит у отцовского стола, нахмуренная и смешная, и мне хочется взять её с собой. Однако стоит только представить Элину за столом Вейров, как желание слабеет. Сестра замечает, когда взрослые меняют тему, запоминает случайно обронённые слова и обожает, прикидываясь неразумным ребенком, задавать именно те вопросы, которые остальные старательно обходят. В зимней галерее она одной невинной репликой дважды меняла направление разговора.
В прежнем письме Марика осторожно дала понять, что заметила перемены во мне. В её доме, вдали от моих родителей, этот разговор однозначно продолжится; ради него меня и приглашают. Внимательный ребёнок, сидящий рядом и ловящий каждое слово, нам обоим только помешает. Так что извини, Элина, но сегодня тебе действительно лучше остаться дома.
– В следующий раз, сестрёнка.
Элина смотрит с подозрением:
– В настоящий следующий раз?
– В настоящий. Если Марика снова пригласит меня, я попрошу разрешения взять и тебя.
Сестра ещё некоторое время изучает моё лицо, проверяя, настоящее ли это обещание или взрослая разновидность вежливого отказа. Наконец она вздыхает:
– Хорошо. Но я запомнила!
Мира пересаживается за боковой стол, чтобы сразу написать Селесте, а Эдвин подвигает чистый лист мне. Я черкаю пару строк: благодарю Марику за поздравление, принимаю приглашение и сообщаю, что прибуду ко второму часу. В конце добавляю, что меня, возможно, будет сопровождать мать, которая отдельно напишет леди Селесте.
Заканчиваем письма мы почти одновременно. Отец звонит, и вошедший слуга уносит оба конверта, чтобы передать посыльному.
До поездки к Марике остаётся пара часов. Фокус восстановился полностью, но тратить его на учебные материалы или сидеть в комнате и ждать ответа Селесты не хочется.
Я иду в комнату, переодеваюсь в тренировочную форму и направляюсь в учебный зал.
За дверью зала тихо: не слышно ни ударов дерева о дерево, ни резкого голоса Хорна. Непривычно. Я не так часто сюда хожу, пока зал пустует.
Пусть Хорна пока нет, зато центр помещения занят. Внутри белого тренировочного круга, где я вчера тренировался с Рейном, стоит ростовой механический голем, сделанный столь искусно, что лицейские учебные големы рядом с ним выглядят детскими поделками. У тех были широкие деревянные туловища, латунные шарниры размером с кулак и круглые головы без лиц. Их руки ходили по нескольким заданным траекториям, глядя на открытые сочленения можно было заранее увидеть и понять движения. Они годились для строевых задач и учебных соревнований.
Этот голем выглядит созданным для поединка. Он немного выше взрослого мужчины, но кажется не громоздким, а наоборот: изящным, ювелирным. Потемневшие стальные пластины плотно облегают каркас и прикрывают систему мелких шарниров. Сочленения в коленях, плечах и поясе устроены так, что машина сможет менять высоту стойки, переносить вес и разворачивать корпус независимо от ног. Вместо лица – гладкая железная маска с узкой горизонтальной прорезью. Правая кисть сжимает деревянный полуторный меч, на левую надет средний щит. Даже пальцы охватывают рукоять несимметрично, складываясь в настоящий хват. Судя по тому, что я увидел, этот голем вполне может двигаться с ловкостью человека.
У границы круга поставлен длинный ящик. Не могу сдержать любопытства: открываю крышку и вижу ряды мягких гнёзд с кристаллами. Возле каждого кристалла закреплена пластинка с выгравированной надписью: «Малик Грю», «Капитан Брэдберрик», «Западная школа копья», «Полевой боец четвёртого уровня». Дальше идут ещё два десятка имён, школ и боевых классов. Судя по надписям, кристаллы задают не одно движение, даже не прием, а целую манеру боя!
К нагрудной пластине голема прикреплён лист, на котором размашистым почерком Хорна написано:
До моего прихода не запускать. Это не совет! Понял, Корбин? Не совет!!!
Под бумагой из корпуса торчит рычаг с четырьмя делениями. Нижнее отмечено поперечной чертой; следующие три помечены точками, число которых растёт вместе с предполагаемой скоростью и силой. Сейчас рычаг опущен до конца. На небольшой панели ниже находятся два переключателя: «бой» и «защита».
Вот и инструмент для проверки моей Быстрой адаптации. Достаточно выбрать кристалл и поднять рычаг с выключенного положения хотя бы на первое деление, чтобы узнать, что может этот голем. До прихода Хорна зал будет пуст, свидетелей нет… Однако я не настолько люблю открытия, чтобы рискнуть позволить неизвестной машине избить себя деревянным мечом. Интересно, конечно, но интерес потерпит.
Я ухожу к дальнему концу зала, туда, куда шел изначально. Шкафы здесь старые, тёмные от масла и прикосновений сотен рук. За одной створкой хранится защитное снаряжение, за другой – учебные артефакты. Замок установлен только на верхнем отделении с настоящими боевыми жезлами, но нижние полки открыты.
В продолговатой коробке с синей полосой на крышке, на выцветшем войлоке, лежит короткий тренировочный жезл. Тёмное дерево отполировано сотнями ладоней, медное навершие покрыто мелкими царапинами, а тусклый накопительный камень удерживают четыре жестких скобы. Вдоль рукояти тянутся три простые рунные цепочки, которые и преобразуют ману в заклинание.
Вложенное в этот жезл заклинание называется Искрой. Настоящий боевой вариант способен свести мышцы судорогой, как мощный шокер, выбить оружие из руки или остановить сердце при удачном попадании в грудь. Здесь выпуск ограничен учебным контуром: на голой коже он оставит красное пятно и вызовет кратковременное онемение, через стёганую защиту лишь чувствительно ужалит. Жезл слаб, поэтому его и не запирают вместе с оружием. Для осторожной нагрузки на повреждённые каналы он подойдет лучше любого боевого артефакта.
Чтобы выпустить заряд, нужно подать собственную ману через руку, провести ее через рукооять, ввести её во вложенную структуру и замкнуть последнюю руну – тогда с навершия вылетит заклинание, направляясь четко по прямой.
У дальней стены стоит деревянный манекен с круглой медной пластиной на груди. Иду к нему и останавливаюсь в пяти шагах – расстояние почти детское, но сегодня меня интересует не меткость и не рекорды. Нужно освоиться с жезлом, чтобы не выглядеть человеком, который ни разу не брал подобные артефакты в руки.
Невольно оглядываюсь на голема, неподвижно стоящего в центре зала. Белый лист на его груди чуть шевелится от сквозняка, заманчиво поблескивает отполированная ручка рычага. Я отвожу взгляд, но он снова возвращается к рычагу. Манит, зараза…
Нет! Сегодня жезлы.
Я встаю перед манекеном, направляю артефакт в середину медного круга и подаю ману тончайшими толчками, готовый разомкнуть поток при сопротивлении.
Первый импульс добирается до выпускной руны, но гаснет на навершии. Второй рождает тонкую бледную искру; она срывается вниз и исчезает, не пролетев и шага. На третьей попытке энергия вязнет где-то между плечом и локтем. По предплечью бегут мурашки, в пальцах начинается неприятное покалывание, и я сразу обрываю поток энергии.
Несколько махов и легкая разминка возвращают руке обычную чувствительность. В четвёртый раз я не поддерживаю поток, а даю короткий, точно отмеренный толчок. Три рунные линии вспыхивают вместе, бледно-синий заряд срывается с навершия, пересекает пять шагов и с сухим щелчком бьёт в медь! По пластине разбегаются искры, манекен на подставке едва заметно вздрагивает.
Я пытаюсь повторить то же движение. Пятый заряд собирается у навершия, но распадается, не покинув жезла. Шестой импульс проходит неудачно: я выдал слишком большой поток маны и большой и указательный пальцы немеют.
На этом неудачном разе я решаю закончить первую серию.
Проблема не в прицеливании. С пяти шагов трудно промахнуться по пластине размером с блюдо. Сложность в другом: провести малый объём маны через неровную энергосеть, не потеряв его по дороге и не позволив ему вернуться в тело. Единственный удачный выстрел уже дал зацепку. Короткий толчок проходит там, где медленное давление упирается в повреждённый канал и вызывает срыв техники.
Быстрая адаптация никак себя не проявила. Я повторяю собственное действие, но не наблюдаю за чужой техникой и не сражаюсь с кем-то. Без соперника навык не задействуется. Я могу запустить Анализ, установить Метку приоритета на себя или менять силу заряда наугад, однако сперва стоит проверить найденный ритм без помощи Системы.
Я дважды прохожу вдоль стены, разжимая и сжимая правую кисть. Когда онемение исчезает, возвращаюсь к черте и меняю задачу: теперь мне не нужен сильный выстрел. Нужен короткий толчок маны – тот самый, который привел к удачному выстрелу, одному из шести.
Первая Искра получается слабой, но устойчивой. Заряд попадает в нижний край пластины и осыпает стойку голубыми точками. Не успеваю я толком обрадоваться, как следующий гаснет внутри жезла. При третьем импульсе мне удаётся уловить весь путь маны – от резерва в груди через плечевой узел и предплечье к ладони, затем по трём рунным цепочкам к навершию. Заряд ударяет на три пальца ниже центра.
Четвёртую попытку прерывает острый укол боли вдоль большого пальца. Я встряхиваю кистью, жду, пока ощущение уйдёт, и лишь тогда продолжаю. Пятый выстрел выходит лучшим за обе серии: короткий толчок, мгновенное замыкание рун – и Искра звонко бьёт в середину медного круга. Шестой импульс снова распадается в повреждённом канале, но я достаточно аккуратен, чтобы прекратить подачу маны до того, как накопленная сила ударит по мне откатом от срыва.
Перед глазами появляется короткое уведомление:
Проводимость: прогресс незначительный.
Характеристика не повысилась, зато результат изменился: три попадания из шести вместо одного. Победа невелика, но она получена не ценой нового повреждения, что уже радует. Жезл нагрелся от ладони, под кожей правой руки разливается ровное тепло. Продолжать можно, однако я решаю, что хватит нагружать эти энергоканалы и перекладываю жезл в левую руку.
Хват кажется неправильным, непривычным: большой палец ложится на грань рукояти, запястье хочет уйти наружу, медное навершие тянет оружие вниз. И я и Корбин были правшами и не привыкли держать оружие в левой руке. Зато правая ветвь каналов теперь отдохнет.
Первые импульсы приходится вести практически наугад, будто бросать камень левой рукой: непревычно и некомфортно. Это сказывается и на результате: первый импульс маны распадается ещё в предплечье, второй добирается до жезла, но заставляет выпускную руну лишь тускло мигнуть. Слишком слабый импульс.
На третьей попытке я перестаю бороться с непривычным хватом, расслабляю кисть и позволяю весу навершия выровнять жезл. Заклинание срывается с навершия и задевает край пластины. Следом удаются ещё четыре выстрела. Они ложатся неровно, от нижней половины круга до самой кромки, однако рунные цепочки каждый раз загораются без задержки. Ни возвратного удара, ни онемения – только постепенно нарастающее тепло. Дрожит пластина на манекене, дрожит ладонь, и я не могу сдержать улыбку. Мама, я маг! У меня получается!
Вот теперь, когда у меня по-настоящему выходит, когда я начал немного понимать в том, как выпускать импульс маны, Метка принесёт куда больше пользы. Применяю Метку приоритета на себя.
Фокус: 14 → 13.
Восприятие перестраивается. Обычное тепло в руке распадается на отдельные ощущения: напряжение под ключицей, едва заметное онемение у локтевого узла, легкая усталость возле запястья. Жезл не становится послушнее, каналы не расширяются, но теперь я почувствую неудачный импульс раньше, чем он успеет ударить по мне.
Первая подача пошла неудачно, и я обрываю ток энергии под в самом начале, пока он под ключицей. Третью обрываю у локтя. Заряды не формируются, зато пальцы не немеют и боль не успевает появиться. Вторая и четвёртая Искры проходят чисто и попадают в пластину. Метка понемногу отделяет важное от случайного: теперь я знаю, что положение ног на ток маны не влияет, напряжённая кисть мешает только прицелу, но не энергии, а вот поднятое плечо сдавливает путь маны.
На пятой попытке все части правильного движения энергии наконец совпадают. Я выдыхаю, опускаю плечо и посылаю короткий толчок ровно между двумя ударами сердца. Импульс проходит сужение под ключицей, прежде чем вокруг него успевает собраться напряжение. Три рунные цепочки загораются разом, заряд бьёт точно в центр, и медная пластина на манекене отвечает чистым медным звоном. Это значит, что заряд силен настолько, насколько может выдать этот жезл.
Благодаря Метке рисунок удачного выстрела остаётся в памяти целиком: выдох, расслабленное плечо, короткая подача из резерва между биением сердца. Я воспроизвожу последовательность ещё раз. Шестая Искра проходит тем же путём и ложится рядом с предыдущей. Удар настолько хорош, что даже система это зачла; перед глазами разворачивается новое сообщение:
Проводимость: прогресс значительный!
До повышения характеристики ещё далеко, но тренировка работает. Главное открытие относится не к жезлу. Энергоканалы в левой части тела не лучше, чем в правой, просто они были отдохнувшими, и я уже начал пускать по ним энергию, зная, как лучше это сделать. Обе получают ману через главный канал возле центрального узла под ключицами – и именно там находится основное сужение (ублюдочный Варрен). Перекладывание оружия из руки в руку даёт отдых предплечью и кисти, но не освобождает главный канал. Его придется развивать и растягивать током энергии постепенно.
Теперь что касается Метки. Она не усиливает поток, зато позволяет заранее отсечь неудачную подачу и запомнить удачную во всех подробностях. Значит, разумная тренировка должна состоять из короткой серии без помощи Системы, проверки под Меткой и отдыха, а не из сотни попыток подряд – последнее лишь навредит.
Есть еще один вывод: боль в упражнении не плата за развитие, как в физических тренировках, а признак ошибки. Значительный прогресс появился после двух идеальных повторений, а не после самых неприятных срывов. Если я хочу восстановить Проводимость, нужно учиться выдавать правильный и выверенный импульс.
Быстрая адаптация сегодня осталась без дела. И если даже я успею вернуться от Валье, до позднего вечера, Хорн сегодня не придет – выходной-с. Наставник в своем духе – оставил в зале тренировочного голема и запретил пользоваться им на двое с лишним суток.
Кстати, где он вообще его взял? И когда умудрился доставить в зал, ночью что-ли?
Глава 15
Следующий час проходит в коротких сериях: шесть Искр, отдых, смена руки, ещё шесть. К последней серии рубаха липнет к спине, пот течёт от висков к подбородку, а руки гудят от плеч до кончиков пальцев. Внутри сохраняется мелкая вибрация, будто тело всё ещё проводит импульсы, хотя жезл уже лежит на скамье. Но главного я добился: после очередного чистого выстрела перед глазами появляется запись, ради которой стоило провести утро в зале.
Проводимость повышена: 2 → 3.
Новая тройка не наполняет меня внезапной силой и не исправляет застарелые повреждения. Каналы остаются узкими, центральный участок по-прежнему отзывается жаром. И всё же разница есть. Остаточная мана уходит из рук ровно, без прежних болезненных толчков, и тепло под ключицами рассеивается быстрее. Для человека со здоровой энергосетью единица характеристики, наверное, не повод устраивать праздник; для меня это первое доказательство, что мою калечную проводимость можно не только беречь, но и развивать.
Я убираю жезл в коробку. До визита к Марике остаётся достаточно времени, чтобы привести себя в порядок в душе и одеться.
В купальной комнате я долго стою под тугими струями воды, смывая пот. Горячая вода приятно бьёт по спине, но на правое плечо её приходится пускать осторожнее: вчерашние удары Рейна оставили широкий багровый синяк, а сегодняшняя работа с жезлом добавила мышцам тяжести. Хотя им я не махал, удерживать его в вытянутой руке на протяжении часа с лишним – тоже удовольствие ниже среднего.
Когда запах металла и пыли наконец исчезает, я вытираюсь, повязываю полотенце на бёдрах и выхожу к большому зеркалу.
Увиденное не восторгает. Тело у Корбина сухое и худое, рёбра обозначены чересчур отчётливо, плечи узки, запястья можно обхватить двумя пальцами. До жилистого сложения пока тоже далеко. Зато руки уже не выглядят тонкими палочками, под кожей проступает ровная линия плечевой мышцы, а бёдра после пары недель упражнений обрели хоть какой-то объём. Перемены невелики, но они уже начались.
Насладившись собственным видом, распахиваю обе створки высокого платяного шкафа.
Внутри выстроен целый мир из тёмно-синих, графитовых и серебристых оттенков: тонкая шерсть, шёлк, матовый бархат, телячья кожа. Никакого золота, способного ослепить гостя ещё в прихожей, никаких самоцветов размером с перепелиное яйцо. О цене вещей в этом шкафу говорят посадка, ткань и ручная работа, которую заметит человек, привыкший отдавать портному целое состояние и не осведомляться о ценах.
В прежней жизни я покупал турецкие вещи, заказывал одежду на маркетплейсах и катался только по недорогим магазинам. Теперь могу выбирать между десятью жилетами, каждый из которых стоит дороже, чем вся моя одежда за несколько лет ТАМ.
Корёжит ли меня от этого? Мучает ли чувство вины за состояние Даллосов, за то, что я надеваю вещь, продав которую, смогу накормить сотни нищих?
Нет. Да и не должно.
Дорогую одежду приятно носить, особенно когда она хорошо сшита. В ней не придется весь день терпеть жёсткий ворот или натирающий шов. Я не грабил крестьян, не разорял торговцев и не подписывал человеконенавистнических документов ради содержимого этого шкафа. Не предавал, не продавал, не убивал. Состояние Дома создавали и приумножали поколения Даллосов – именно благодаря им я могу выбрать одежды из этого шкафа, облачиться в удобное, мягкое, пошитое по моим меркам. В следующий раз, проходя мимо галереи с портретами и бюстами предков, стоит отдать им должное. Суровые господа с одинаково недовольными лицами проделали хорошую работу.
Обычно Корбин звал Томаса и позволял ему решить, какие пуговицы подходят к какому жилету, но сегодня я справлюсь сам. На кровати один за другим появляются три комплекта. Немного подумав, добавляю к ним четвёртый.
Первый вариант можно обозначить как «Наследник Даллосов». Тёмно-синий камзол из плотной тонкой шерсти, выправляющий линию худых плеч. Дымчато-серый шёлковый жилет, сорочка цвета слоновой кости и серебристый шейный платок. К нему подходят чёрные сапоги из мягкой телячьей кожи, серебряный перстень-печатка и тёмное лёгкое пальто. Герб Даллосов – только на застёжках манжет. Строго и дорого. Но показывает, что я прибуду не в качестве юноши, приехавшего в гости к невесте, а как будущий глава старого Дома. В таком наряде я бы лучше к леди Селесте поехал, либо к ее мужу… Кстати, вот тут пробел. Я не помню, как зовут отца Марики. Нужно будет спросить у мамы. Да и вообще выяснить имена всех глав Домов и их супруг, чтобы не попасть в неловкую ситуацию. Это может стать оплошностью такого уровня, что вмиг прилепится к репутации молодого Даллоса. Такая слава мне не нужна.
Второй вариант «Молодой аристократ». Камзол чернильно-синего бархата, матового и глубокого, без вышивки. Материал настолько приятный наощупь, что сам трогал бы и трогал. Жемчужно-серый жилет с едва заметным тканым узором, белая сорочка, мягкий светло-серый платок. Узкие чёрные туфли с серебряными пряжками и тонкая цепочка на жилете. Более личный и живой образ. Он подчёркивает уже возраст и вкус, а не должность. Для визита к Марике – почти безупречен, но окружающие могут счесть его более подходящим в качестве наряда для свидания, чем для деловой встречи. Впрочем, во-первых, не плевать ли? И во-вторых, как раз к Марике я могу приехать в нем. Это к Делле в подобном заявиться будет малость неуместно.
Третий – «Взрослый». Графитовый камзол, настолько тёмный, что кажется чёрным, с подкладкой цвета ночного моря. Чёрный шёлковый жилет, серебряно-белая сорочка и тёмный платок, завязанный проще принятого. Перчатки из чёрной лайки, сапоги без единого украшения. Единственный знак Дома – маленький серебряный щит на воротнике. В духе времени, почти вызывающий своей сдержанностью. Одежда настолько строго выглядящая, что едва ли не слюнки текут. Этот наряд, особенно если уложить волосы в подходящую прическу, прибавит несколько лет и заставит присмотреться внимательнее. Подходит как для деловых встреч, так и чтобы сниматься в роли харизматичного злодея или руководить тайным обществом. Пожалуй, слишком крупный калибр для обычного обеда.
Четвёртый вариант, подумав, обозначаю как «Повседневный костюм аристократа». Короткий тёмно-синий камзол удобного кроя, серо-стальной жилет с внутренними карманами, светлая сорочка без кружева, высокие начищенные сапоги и серебряная пряжка на ремне. Всё безукоризненно дорогое, но ни в малейшей степени не сковывающее движения. В таком наряде можно и на дуэль выйти, и за столом посидеть, и пробежаться по городу. Пожалуй, его и выберу.
Одевшись, понимаю, что не ошибся. Камзол делает линию плеч чётче, не пытаясь скрыть худобу нелепой подкладкой; стальной жилет связывает тёмную ткань с серебряной пряжкой. Во внутренние карманы отправляются записная книжка, карандаш и две серебряные монеты – на случай, если сразу после Вейров поеду в кондитерский дом.
В гостиной тихо. За окнами, у парадного крыльца, уже ждёт карета Даллосов; на тёмном лакированном боку холодно блестит посеребреный щит. Большие напольные часы отмеряют последнюю четверть часа до отъезда. Мать уже оповестила меня, что леди Вейр будет рада принять Миру и провести с ней время, «пока молодые осматривают находку».
Мать появляется спустя несколько минут в платье приглушённого серо-голубого цвета. Тонкая шерсть с шёлковой нитью меняет оттенок при движении: дымчатая возле окна, она становится серебристо-синей в глубине комнаты. Узкий лиф, длинные рукава и высокий ворот придают наряду строгость, свободная юбка удобна для кареты и лишена церемониального шлейфа. По вороту и манжетам идёт тонкая вышивка тёмно-синей нитью, заметная только вблизи. На плечах лежит короткая накидка глубокого синего цвета с матовой серебряной застёжкой; из украшений мать выбрала обручальное кольцо и небольшие жемчужные серьги. Волосы собраны гладко, перчатки она держит в одной руке.
Мира оделась не как хозяйка Дома, прибывающая обсуждать договор, и не как мать, сопровождающая больного сына. Это наряд для личного визита к женщине равного положения: достаточно дорогой и достаточно сдержанный, чтобы наше появление не напоминало официальную делегацию.
Мать останавливается в дверях и оглядывает меня с головы до ног.
– Практично, – заключает она с лёгкой улыбкой. – Выглядишь так, будто собираешься разобрать загадку Марики до последнего винтика. И не прими за безвкусную лесть: этот костюм тебе идёт. Ты готов?
– Да, идём.
У парадного входа лакей предупредительно распахивает дверь. Снаружи прохладно; над городом лежит ровный белёсый свет, серебрящий крыши, влажную мостовую и металлические детали экипажа. Один из бойцов Серебряного караула занимает место рядом с кучером, второй садится на заднюю скамью. На их тёмно-синих сюртуках поблёскивает серебряный кант.
Внутри кареты пахнет слабой лавандовой отдушкой. Мира устраивается рядом, кучер понукает лошадей. Колёса мягко перекатываются через стык каменных плит и ограда усадьбы Даллосов за окном скользит назад.
Поначалу дорога идёт среди владений старых Домов. За глухими стенами виднеются верхушки деревьев, над коваными воротами темнеют гербы, редкие экипажи проходят почти без шума. Мы минуем усадьбу старика Меллора, которую я уже видел во время прогулки с Элиной. Дом и теперь выглядит покинутым: ставни на верхнем этаже закрыты, каменные чаши у ворот полны дождевой воды, а плющ добрался до края крыши. Только свежие следы колёс на боковом подъезде доказывают, что за запущенным фасадом кто-то ещё живёт. Затем улица спускается к торговым кварталам. Стены отступают, сады исчезают, рядом с каретой всё чаще грохочут грузовые повозки. Воздух становится влажнее, к стуку колёс примешиваются крики грузчиков, звон судовых колоколов и протяжный скрип портовых кранов.
Над крышами поднимается лес мачт. Пароходы уже заняли своё место на реке: между снастями видны чёрные трубы, над пакгаузами стелется угольный дым, у дальнего причала медленно вращаются широкие гребные колёса. Но деревянных судов всё равно в несколько раз больше. Парусные барки, речные шхуны и пузатые грузовые баржи стоят борт к борту, их смолёные корпуса темнеют на воде, канаты тянутся к причальным тумбам густой паутиной. Железный корабль обходится дорого, требует хорошего угля, механиков и мастерских, способных выточить нужную деталь хоть в океане, хоть в море. Самые крупные суда такого рода пока принадлежат Короне – военному флоту и речной страже – либо нескольким перевозчикам с коронными подрядами. Частные купцы пока продолжают доверять дубовым бортам и ветру. Старые корабли уходят медленно: сперва исчезают с главных линий, потом доживают век на коротких речных рейсах, меняя обветшалые детали, как корабль Тесея.
Ловлю себя на том, что надо будет когда-нибудь подняться на палубу или даже отправиться в настоящее плавание. Мир безумно велик, а я пока видел в нём несколько улиц Лонбрайджа, лицей и одну Арку. От мысли о множестве доступных дорог становится радостно и немного не по себе. Даже не верится, что мне открыто НАСТОЛЬКО многое. Что можно сейчас купить билет на корабль и уехать в другой город по речке. Или – что можно вместе с Элиной прокрасться к пришвартованным кораблям и осмотреть их с берега. Или… Да все, что угодно сделать можно! А я больше похож на как краба-отшельника, чью ракушку выбросило в океан, и от громадности окружающих просторов просто голову сносит.
